Часть 2. О психотерапии горя (по рассказам а.П. Чехова «Враги» и в.В. Набокова «Рождество»)

В рассказе Антона Павловича Чехова (1860-1904) «Враги» (1887) у доктора Кириллова и его жены умер дома единственный сын, мальчик. В это время бесцеремонный человек Абогин требует, чтобы доктор, толком не понимающий в горе, что от него хотят, срочно ехал лечить жену Абогина, поскольку он, доктор, должен выполнять долг врача. Когда они приезжают к Абогину, выясняется, что жена Абогина бежала с любовником. Кириллову и Абогину, этим двум разным людям, никогда не понять друг друга, они навсегда душевные враги.

Но мы берём из рассказа только то, что нам нужно для нашего занятия. А это, прежде всего, – картина горестного переживания Кирилловым смерти сына. Внимательно врачебно, психологически рассматриваем это тщательно описанное доктором Чеховым переживание Кириллова (ещё до отъезда к Абогину).

«Кириллов повернулся спиной к Абогину, постоял и медленно вышел из передней в залу. Судя по его неверной, машинальной походке, по тому вниманию, с каким он в зале поправил на негоревшей лампе мохнатый абажур и заглянул в толстую книгу, лежавшую на столе (зачем он всё это делает? – М.Б.), в эти минуты у него не было ни намерений, ни желаний, ни о чем он не думал и, вероятно, уже не помнил, что у него в передней стоит чужой человек. Сумерки и тишина залы, по-видимому, усилили его ошалелость (что за ошалелость? – М.Б.). Идя из залы к себе в кабинет, он поднимал правую ногу выше, чем следует, искал руками дверных косяков (зачем всё это делает? – М.Б.), и в это время во всей его фигуре чувствовалось какое-то недоумение, точно он попал в чужую квартиру или же первый раз в жизни напился пьян и теперь с недоумением отдавался своему новому ощущению. По одной стене кабинета, через шкапы с книгами, тянулась широкая полоса света; вместе с тяжелым, спёртым запахом карболки и эфира этот свет шел из слегка отворенной двери, ведущей из кабинета в спальню... Доктор опустился в кресло перед столом; минуту он сонливо (почему в горе и сонливо? – М.Б.) глядел на свои освещённые книги, потом поднялся и пошел в спальню.

Здесь, в спальне, царил мёртвый покой. Всё до последней мелочи красноречиво говорило о недавно пережитой буре, об утомлении, и всё отдыхало. Свечка, стоявшая на табурете в тесной толпе склянок, коробок и баночек, и большая лампа на комоде ярко освещали всю комнату. На кровати, у самого окна, лежал мальчик с открытыми глазами и удивлённым выражением лица. Он не двигался, но открытые глаза его, казалось, с каждым мгновением всё более темнели и уходили вовнутрь черепа. Положив руки на его туловище и спрятав лицо в складки постели, перед кроватью стояла на коленях мать. Подобно мальчику, она не шевелилась, но сколько живого движения чувствовалось в изгибах её тела и в руках! Припадала она к кровати всем своим существом, с силой и жадностью, как будто боялась нарушить покойную и удобную позу, которую, наконец, нашла для своего утомлённого тела. <…>

Доктор остановился около жены, засунул руки в карманы брюк и, склонив голову набок, устремил взгляд на сына. Лицо его выражало равнодушие (почему равнодушие? – М.Б.), только по росинкам, блестевшим на его бороде, и заметно было, что он недавно плакал.

Тот отталкивающий ужас, о котором думают, когда говорят о смерти, отсутствовал в спальне. Во всеобщем столбняке, в позе матери, в равнодушии докторского лица лежало что-то притягивающее, трогающее сердце, именно та тонкая, едва уловимая красота человеческого горя, которую не скоро ещё научатся понимать и описывать и которую умеет передавать, кажется, одна только музыка».

В рассказе Владимира Владимировича Набокова (1899-1977) «Рождество» (1925) у крупного чиновника Слепцова тоже умер сын, мальчик. Слепцов приехал в свой летний дом из Петербурга. Сочельник. Он «горько, гневно столкнул с перил толстый пушистый слой», «сразу вспомнил, каким был этот мост летом». «По склизким доскам, усеянным серёжками, проходил его сын, ловким взмахом сачка срывал бабочку, севшую на перила. Вот он увидел отца. Неповторимым смехом играет лицо под загнутым краем потемневшей от солнца соломенной шляпы, рука теребит цепочку и кожаный кошелёк на широком поясе, весело расставлены милые, гладкие, коричневые ноги в коротких саржевых штанах, в промокших сандалиях. Совсем недавно, в Петербурге, – радостно, жадно поговорив в бреду о школе, о велосипеде, о какой-то индийской бабочке, – он умер, и вчера Слепцов перевез тяжелый, словно всею жизнью наполненный гроб, в деревню, в маленький белокаменный склеп сельской церкви». В столе сына Слепцов «нашел тетради, расправилки, коробку из-под английских бисквитов с крупным индийским коконом, стоившим три рубля. О нем сын вспоминал, когда болел, жалел, что оставил, но утешал себя тем, что куколка в нем, вероятно, мертвая. Нашел он и порванный сачок – кисейный мешок на складном обруче, и от кисеи еще пахло летом, травяным зноем». Всхлипывая, Слепцов выдвигал ящики шкафа с коллекциями бабочек и другими вещами сына. С ящиком оставшегося от сына перешёл из холодного дома во флигель, в «жарко натопленную плюшевую гостиную», запретил там Ивану ставить ёлку, стал читать дневник сына. Сын писал: «Сегодня идет дождь, играл в шашки с папой, потом читал скучнейшую "Фрегат Палладу". <…>. Чудный жаркий день. Вечером ездил на велосипеде. В глаз попала мошка. Проезжал, нарочно два раза, мимо ее дачи, но её не видел...». Слепцов поднял голову, проглотил что-то – горячее, огромное. О ком это сын пишет? «Ездил, как всегда, на велосипеде, – стояло дальше. – Мы почти переглянулись. Моя прелесть, моя радость...»

«– Это немыслимо, – прошептал Слепцов, – я ведь никогда не узнаю...».

Он опять наклонился, жадно разбирая детский почерк, поднимающийся, заворачивающий на полях.

«Сегодня – первый экземпляр траурницы. Это значит – осень. Вечером шёл дождь. Она, вероятно, уехала, а я с нею так и не познакомился. Прощай, моя радость. Я ужасно тоскую...».

«Он ничего не говорил мне...» – вспоминал Слепцов, потирая ладонью лоб. <…> Слепцов встал. Затряс головой, удерживая приступ страшных сухих рыданий.

– Я больше не могу... – простонал он, растягивая слова, и повторил еще протяжнее: – Не могу – больше...

«Завтра Рождество, – скороговоркой пронеслось у него в голове. – А я умру. Конечно. Это так просто. Сегодня же...»

«Он вытащил платок, вытер глаза, бороду, щеки. На платке остались темные полосы.

– … Смерть, – тихо сказал Слепцов, как бы кончая длинное предложение».

И вдруг щёлкнуло что-то: это прорвался кокон. И по стене ползёт «чёрное сморщенное существо величиною с мышь». Тепло здесь – потому это и случилось. «И крылья – ещё слабые, ещё влажные – всё продолжали расти, расправляться, вот развернулись до предела, положенного им Богом, – и на стене уже была – вместо комочка, вместо чёрной мыши, – громадная ночная бабочка, индийский шелкопряд, что летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея.

И тогда простёртые крылья, загнутые на концах, тёмно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья».

Так Слепцов был спасён от самоубийства.

Вопросы психотерапевта к группе.

1. Каковы предположительно, на первый взгляд, характеры Кириллова и Слепцова?

2. Каким образом обнаруживает себя главная особенность природной душевной защиты (то есть защиты, соответствующей природе определенного человеческого характера) у Кириллова, у Слепцова?

3. Почему Кириллов в минуты горя внимательно "поправил на негоревшей лампе мохнатый абажур и заглянул в толстую книгу, лежавшую на столе", почему он по дороге в свой кабинет "поднимает правую ногу выше, чем следует, ищет руками дверных косяков", почему у него вид ошалелого, пьяного без вина человека, а то и сонливого? Почему в такой горестной обстановке Кириллов с равнодушным выражением лица "засунул руки в карманы брюк и, склонив голову набок, устремил взгляд на сына?". Почему "тот отталкивающий ужас, о котором думают, когда говорят о смерти, отсутствовал в спальне"?

4. Как психотерапевтически или лекарственно помочь Кириллову и надо ли ему в таком его состоянии помогать?

5. Что возможно предположить о том, как будет чувствовать себя Кириллов позднее – в этот же день или завтра, через неделю-другую?

6. В каком состоянии следует Кириллову помогать и как?

7. Почему Слепцов в горестном состоянии так остро переживает, читая дневник сына, читая то, о чём никогда не узнает: в какую девочку-дачницу был так трогательно влюблён сын?

8. Каким же образом обнаруживает себя природная душевная защита Слепцова? Какая картина душевной защиты в переживании горя близка, ближе – мне самому?

9. Что именно спасло Слепцова от самоубийства? Каким образом это спасение произошло?

10. Как помогать человеку такого склада, как Слепцов, в его переживании горя? Как тут помочь природе защищаться совершеннее?

Примерные, сложившиеся в групповой работе ответы на эти вопросы.

1. Предположительно у Кириллова тревожно-сомневающийся характер (психастеническая акцентуация), а у Слепцова – замкнуто-углубленный характер (аутистическая (шизоидная) акцентуация).

2. Главная особенность природной душевной защиты у Кириллова – деперсонализационно-дереализационное состояние. То есть природа защищает его от душераздирающей тоски неестественностью чувствования. Кириллов, головою все понимая, не чувствует себя эмоциональным самим собою (чувство, что "Я" – не "Я": не по-своему чувствую). Следовательно, и окружающее, по причине эмоциональной несамособойности, не чувствуется действительным, реальным (дереализация). В этом состоянии эмоциональной, душевной неестественности, заторможенности Кириллов теряется. Свой, собственный, мир и весь мир как бы ускользают от него. Душевной боли нет, но зато есть по-своему неприятное растерянное бесчувствие, мягкая (невротическая) эмоциональная дезориентировка в себе и окружающем.

Главная особенность природной душевной защиты у Слепцова – глубинное стремление (тоже бессознательное) вернуться к подлинной для него действительности – действительности (реальности) не материальной, а духовной, с которой он на время (в горе) потерял связь. Эта подлинная для него (так он чувствует аутистической природой своей души) духовная действительность, связь с которой потеряна или ослаблена, – есть вечный изначальный Дух, правящий миром, знающий о нас всё и называемый Богом, Красотой, Истиной, Гармонией, Любовью, Смыслом и т.д. Николай Александрович Бердяев (1874-1948) в книге «Самопознание (Опыт философской автобиографии)», по-видимому, переживавший тоскливые состояния, поясняет, что «тоска <…> означает неслиянность с трансцендентным» (потусторонним), она «может пробуждать богосознание, но она есть также переживание богооставленности». И вот, по-видимому, Слепцов, в соответствии со своим иным, нежели у Кириллова, идеалистическим мироощущением, невольно стремясь вернуться к Богу, слиться с трансцендентным, ищет эту Любовь, вечную Красоту, Гармонию в своих воспоминаниях о соломенной шляпе умершего сына, о промокших его сандалиях, о бабочке, которую ловил мальчик, и потом – в его дневниковых записях.

3. В состоянии своей защитно-приспособительной неестественности чувствования (природная защита от острой тоскливости) Кириллов, отрешенный, рассеянный, «ошалелый», невольно стремится опереться на естественность-реальность, на как бы осознанное делание чего-то, дабы вернуться к душевной собранности, целенаправленности. Для этого деловито абажур поправил (хотя лампа не горит), в книгу внимательно заглянул, хотя ничего там не прочёл. Он как-то неестественно двигался (искал руками дверных косяков), но двигался так, как будто бы именно так для чего-то и нужно так двигаться. И вообще стоял с сонливым лицом и руками в карманах, будто бы ничего особенного не случилось. Такого рода душевная защита, свойственная людям мыслительного (психастенического, психастеноподобного) склада, совершенно иное, нежели защитное сужение сознания «художников» (с «истерикой», причитаниями и т.п.). Защита людей мыслительного склада скромна, несовместима с ужасом и даже нередко несёт в себе тонкую лирическую ноту, земную, деперсонализационную красоту горя. Музыка земного одухотворенного подспудного желания делать добро людям, быть может, звучит и в том, как, пока механически, доктор Кириллов заглянул в толстую книгу на столе (наверно, медицинскую). И здесь природа подсказывает ему и его психотерапевту – как именно спасаться потом от душевной боли, если защита ослабеет.

4. В таком деперсонализационном состоянии Кириллову нет смысла как-то активно, «растормашивающе», помогать (неплохо помогает сама природа). Пусть человек совершает в этом оцепенении какие-либо поначалу механические действия, что и происходит здесь уже. Но важно наблюдать за ним, потому что деперсонализационный щит может рано или поздно рассосаться и может наступить тяжелое, даже опасное в отношение суицида, состояние тоскливой боли.

5. Защитно-приспособительная деперсонализация по опыту многих людей, её переживавших, обычно сохраняется от нескольких часов до нескольких дней. Потом она слабеет, выключается – и тогда человек возвращается к обычной своей душевной жизни или же наступает незащищенное страдание.

6. Кириллову следует помогать тогда, когда он страдает, не защищённый ослабевшей уже деперсонализацией. Страдание могут ослабить по-своему деперсонализирующие транквилизаторы или же гипнотические сеансы. Гипнотической картиной являются, в сущности, те же защитно-приспособительные полярные «физиономии» (деперсонализационная и сомнамбулически-вытеснительная), обнаруживающиеся при гипнотизации (шоковом или мягко-дружеском «нападении» (известное противостояние врача и пациента в сеансе) гипнотизирующего на гипнотизируемого).

7. Слепцов так остро переживает записанное сыном в дневнике о девочке ("… я ведь никогда не узнаю…"), видимо, потому, что невольно хотел бы яснее, подробнее рассмотреть трогательную Красоту влюблённости мальчика в девочку-дачницу и, благодаря этому, обрести «слияние» (Бердяев) с трансцендентным, с Красотой-Богом.

8. Природная душевная защита Слепцова, таким образом, обнаруживает себя в стихийном поиске Красоты, Истины, Гармонии, Бога. Слепцов целительно-бессознательно «цепляется» в горе за Гармонию, Красоту. Для него Красота есть Бог. Объяснить следует близким пациента, почему он, например, всё сидит в тоске у аквариума с рыбками или рассматривает свои марки в альбоме. Этой целительной силой аутистической Красоты способен проникаться и человек с одухотворённо-материалистическим мироощущением.

9. Слепцова спасает от самоубийства неожиданная Божественная Красота индийской Бабочки, одновременно символизирующая рождение новой жизни (сравним с праздничным пасхальным яйцом, символом вечной жизни). Расправляющая крылья только что родившаяся экзотическая Бабочка для Слепцова есть Рождество, Возрождение Красоты, Любви, Христа. Слепцов уже пленён всем этим, он возвращается к Богу и потому от самоубийства спасён.

10. Человеку аутистического (идеалистического) склада в его горестном состоянии следует помогать подобным образом воссоединиться с Богом, вечной Красотой, Гармонией – помогать молитвой, общением с одухотворенным изобразительным искусством, поэзией, неназойливо, как бы между прочим, обращая его внимание на предметы Красоты (в том числе на декоративных рыбок, орнаменты, коллекции бабочек), осторожно включая тихую высокую музыку и т.п. Часто особенно важно тут общение именно с «аутистической» (символической, сновидной) Красотой, как бы отделяющейся, по словам некоторых аутистов, от какого-то красивого предмета – цветка, камня, картины. Одновременно важно психиатрически помнить об опасности суицида в случае глубокого аутистического страдания, уговаривать принимать лекарства, при необходимости соглашаться на инъекции, стационирование и т.д.

В конце занятия уместно проникновенно прочесть вслух следующее стихотворение влюблённого с детства в бабочек В.В. Набокова, законченное уже в эмиграции.

Бабочка

(Vanessa antiopa)

Бархатно-чёрная, с тёплым отливом сливы созревшей,

вот распахнулась она; сквозь этот бархат живой

сладостно светится ряд васильково-лазоревых зёрен

вдоль круговой бахромы, жёлтой, как зыбкая рожь.

Села на ствол, и дышат зубчатые нежные крылья,

то припадая к коре, то обращаясь к лучам…

О, как ликуют они, как мерцают, божественно! Скажешь:

голубоокая ночь в раме двух палевых зорь.

Здравствуй, о, здравствуй, грёза берёзовой северной рощи!

Трепет и смех, и любовь юности вечной моей.

Да, я узнаю тебя в Серафиме при дивном свиданье,

Крылья узнаю твои, этот священный узор.

<1917-1922>

Сопровождение занятия слайдами, музыкой и т.д.

1. Портреты (фотографические) молодых А.П. Чехова и В.В. Набокова. Желательно дать известную фотографию Набокова-мальчика со своей коллекцией бабочек.

2. Слайды-картины (в сравнении) близкого характерологически Чехову живописца Клода Моне и близкого по характеру Набокову живописца Михаила Васильевича Нестерова.

3. Слайды-фотографии экзотических бабочек с аутистической (изящно символической) красотой их крыльев.

4. Слайд-картина Рембрандта «Снятие с креста». В этой картине, по причине одухотворённо-реалистической природы души художника, деперсонализационно-земная красота горя как бы соединяется с вечной торжественной Божественной Красотой. Как и в чеховском рассказе «Студент».

5. Божественно-аутистическая музыка Баха в сравнении с музыкой реалистической (Моцарт, Глинка). Русское грустное музыкальное произведение, в котором слышится «едва уловимая красота человеческого горя».

6. Коллекции бабочек.

Примечание.

Настоящее лечебное занятие, конечно, – не только для чисто пограничных пациентов (психастеников, шизоидов (аутистов) и т.д.), но и для разнообразных пациентов полифонической (эндогенно-процессуальной) природы характера, особенно – с мощным психастеническим или мощным аутистическим радикалами в мозаике характерологической полифонии.