10. Римская церковь и христианский народ

«Кто намеревается выступить в поход за христианскую веру, должен пометить свою одежду знаком креста»¹.

РОЛЬ ПАПСТВА

Определение латинского христианства, как отмечалось в Главе 1, носит двоякий характер: оно означает определенный обряд и послу­шание, причем оба аспекта тесно взаимосвязаны. На протяжении Высокого Средневековья эта взаимосвязь все более укреплялась. Прочие религии и разновидности самого христианства зачастую до­пускали большее обрядовое разнообразие в рамках одной и той же структуры. В других случаях, напротив, единство литургического цикла сохранялось вне зависимости от какой-то конкретной орга­низационной иерархии. Латинская же церковь не просто делала упор на единообразии общественного отправления культа, но и практически отождествляла ритуальный цикл с лояльностью цер­ковным властям. В этом и заключалось фактическое (хотя и не аб­солютное) единство обрядовой и организационной стороны.

Послушание и тип обрядового культа, о которых идет речь, были, естественно, римскими. Надо всеми епископами стоял папа римский. Образцом для всех церквей был конкретный, установлен­ный Римом порядок совершения службы. «Рим — ... глава мира», а «Римская церковь обладает высшей властью и направляет весь христианский мир»². Признававшие эти претензии Рима на церков­ное верховенство территории и народы и включал римско-католи­ческий мир — мир латинского христианства. Если говорить о раз­личиях между Ранним и Высоким средневековьем, то отчасти они состояли в том, какое значение придавалось этим притязаниям Рима и насколько успешно они реализовались. Папство с самого начала возведения христианства в ранг официальной религии, то есть со времен Константина, неизменно сохраняло положение идейного центра и высшей церковной инстанции, однако с XI века средства и методы поддержания этого положения претерпевали су­щественные изменения. Начиная с реформаторского движения се­редины и конца XI века власть римского папы крепла, решения Рима претворялись с большей настойчивостью, а единообразие об­рядового цикла проявлялось все сильнее. Одним из последствий этого явился рост католического самосознания. Поклонение св. Петру, подчинение власти папы и неукоснительное соблюдение

268

Роберт Бартлетт. Становление Европы

определенных форм культа и церковной организации усиливались и переплетались все теснее. Самоопределение людей Высокого Средневековья неотделимо от постулатов и организационных структур Римской церкви. Тот, кто стоял у руля «Святой римской церкви» (Sancta Romana ecclesia), мог на законном основании тре­бовать послушания от «народа христианского» (populus chris-tianusp, который, в свою очередь, все чаще осознавал себя тако­вым. Одним из наиболее тонких вопросов рассматриваемой нами экспансии является соотношение между этим самоопределением и особенностями социального, экономического и военного положе­ния людей средневековой Европы, которое мы можем восстановить на основе сохранившихся источников.

Джон Манди точно подметил, что «с григорианской эпохи и вплоть до кризиса XIV—XV веков развитие Европы проходило под воздействием бессистемного, в редких случаях осознанного, но вполне реального альянса европейской знати с престолом св. Петра»⁴. В этом заключается если не вся правда, то ее часть. Любой читатель «Регистра» папы Григория VII (1073—1085), основателя папской монархии Высокого Средневековья, убедится, что концеп­ция Манди имеет под собой все основания. В этом документе, вы­шедшем из самого сердца реформированного папства, сохранились послания, свидетельствующие об установлении и развитии связей между папой римским и знатью Италии и других стран Европы. «Регистр» открывается триумфальными словами: «Regnante domino nostro lesu Christo...» Через 200 с лишним томов целостность рее­стра нарушается, в документах начинает угадываться сумятица и запустение, отражающие хаос последних лет правления папы Гри­гория. В промежутке же неоднократно встречаются распоряжения, увещания и уговоры, обращенные к существующим или потенци­альным союзникам в лице знати.

Некоторые из таких альянсов уходили корнями во времена, предшествующие понтификату Григория. Из его послания «к кня­зьям, желающим предпринять экспедицию в Испанию», например, ясно, что между папством и аристократией северной Франции уже при предшественнике Григория были заключены официальные со­глашения, в которых детально оговаривались условия завоевания Пиренейского полуострова у мусульман. Союз между Римом и ве­ликими итальянскими аристократками Беатрисой и Матильдой Тос -канскими, «возлюбленными дочерьми св. Петра», а также узы вас­сальной верности, связывавшие нормандского князя Ричарда Капу-анского с Римской церковью, тоже были политическим наследием предшествующих пап. Но и здесь, как и во многом другом, рефор­матор Григорий не просто взял уже имеющееся, но придал ему новую энергию и преобразовал

Инициативы по установлению контактов между Римом и знат­ными правителями христианского мира могли исходить от разных сторон. Любой альянс предполагает наличие взаимных интересов.

10. Римская церковь и христианский народ

269

Например, в датированном сентябрем 1073 года письме Григория герцогу Швабскому Рудольфу после похвалы за «любовь и почет в отношении Святой Римской церкви» идет ссылка на послания гер­цога Григорию по поводу надлежащих отношений между церков­ными и королевскими властями. Получается, что Рудольф и прежде подд^еР^живэ^{л с} папой контакт и, возможно, рассчитывал излечь для себя какую-то выгоду из прямых связей с Римом. Природа взаим­ного интереса между немецким герцогом и папой-реформатором угадывается из намеков, содержащихся во второй части послания Григория. Папа не только сообщает Рудольфу, что не держит зла на немецкого короля Генриха IV, но и пишет, что вообще хотел бы ни к кому не испытывать зла. Такое несколько зловещее выражение доброй воли он завершает словами о том, что намерен обсудить во -прос гармонии между церковной и королевской властью с Рудоль­фом, Беатрисой Тосканской и «другими богобоязненными правите­лями»: «Засим взываем к Вашему Благоразумию, дабы Вы всегда стремились ко все большей верности св. Петру и без промедления припадали к его святыням, как для молитвы, так и для того, чтобы обдумать этот крайне важный вопрос». Через четыре года Рудольф был избран на царство, одержав победу над Генрихом IV, а Григо­рий всячески подчеркивал, что он «не оказывал поддержку ни одной из сторон, и только справедливость решила исход дела», то есть, по его мнению, справедливость оказалась на стороне Рудоль­фа. В марте 1080 года он признал Рудольфа королем и пожаловал его сподвижникам отпущение всех грехов. Некогда весьма туманно очерченная дружба вылилась в продвижение на трон и священную

войну.

Связи между феодалами к северу и югу от Альп, оппозиционно настроенными по отношению к империи, реформированным папст­вом и сторонниками священной войны как внутри, так и вне гра­ниц христианского мира порой носили достаточно тесный и близ­кий характер. Один из примеров тому приведен в генеалогическом древе на рис. 4. В нескольких поколениях одного и того же рода и в пределах его брачных связей мы видим здесь лидера оппозицион -ной лотарингской знати; папу-новатора; главных сторонников папы Григория VII из числа итальянских аристократов и человека, кото­рого войско Первого крестового похода избрало своим предводите­лем после победы в Иерусалиме. Далеко не всякий персонаж этого генеалогического древа приходился другом или союзником всем ос -тальным, но существовавшие между ними узы символизируют собой сам мир той эпохи. Его можно лаконично назвать миром все -общих связей. В этой среде обычной темой разговоров и слухов были походы против мусульман, надлежащие отношения между церковной и светской властью и заветы св. Петра. Эта среда взрас -тила реформированное папство, вызвала на бой Салическую монар -хию и повела за собой облаченных в доспехи христиан в Святую

270

Роберт Бартлетт. Становление Европы

землю. Это и был упомянутый Манди «альянс между европейской знатью и престолом Петра». (Рис. 4 и Табл. 3.)

Таблица 3

Адресаты посланий папы VII

Регион	Духовенство	Правители	Прочие светские персоналии	Всего
Франция'	138	2	22	162
Италия	68	0	33	101
Германия	62	8	8	78
Богемия	4	10	0	14
Англия	5	9	0	14
Испания	3	9	0	12
Венгрия	I	7	0	8
Дания	0	6	0	6
Другие	5	9	2	16
Всего	286	60	65	411

* Включая Королевство Бургундское.

Переписка Григория VII может также быть полезна для воссо­здания географических горизонтов реформированного папства. Со­хранилось свыше 400 его писем, и в Табл. 3 показаны страны, в ко­торых жили его адресаты. Подавляющее большинство писем, почти 65 процентов, направлялись епископам и другим прелатам Фран­ции, Италии и Германии, что вовсе не удивительно. В то же время достаточно много посланий адресовано и уже упомянутым свет­ским магнатам, герцогам и графам пост-каролингского мира. Григо­рий намного чаще обращался с буллами к этим феодалам, нежели к королям Франции или Германии. За рубежами старой Каролинг­ской империи переписка папы резко шла на убыль: в эти регионы направлялась от силы пятая часть всей корреспонденции за подпи­сью папы Григория. В то же время отдельные регионы, например, Богемия или Англия, явно были неплохо знакомы с эпистолярным стилем Григория. Что поразительно — в этих «внешних зонах» письма папы чаще всего были адресованы королям и их семьям. Не намного меньше был объем переписки с правящей верхушкой — королями и князьями Ирландии, Англии, Дании, Норвегии, Шве­ции, Польши, Богемии, Руси, Венгрии, Византии, Сербии, Арагона, Наварры, Леона. Даже мусульмане северной Африки получали от папы Григория советы, слова ободрения либо порицания. А вот во Франции, Германии и Италии письма к членам королевских фами­лий составляют ничтожно малый процент — всего три на сотню. За пределами же этого региона на них, наоборот, приходится почти три четверти общего числа сохранившихся эпистолярных свиде­тельств^.

272

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Причин такой неравномерности было две. Первая, очевидная, заключалась в том, что папа Григорий и члены папского двора были намного лучше знакомы с Францией, Италией и Германией, неже­ли с более дальними регионами. Они и сами были родом из Италии или Лотарингии. Опыт, обретенный реформированным папством после 1046 года, привел к установлению прочных связей с крупны­ми монастырями Клюни и Монте-Кассино во Франции и Италии. Интенсивные пасторские поездки папы Льва IX, без сомнения, ввели в папскую орбиту и Северную Францию, а собственная дип­ломатическая и легатская активность папы Григория охватывала об­ширную территорию от Альп до Северного моря. В то же время преобладание королей и прочих правителей среди его адресатов за пределами означенного региона не только связано с отсутствием детального знания местной жизни и сложностями в установлении прямого контакта с местной знатью или церковной элитой. Немало­важно и то, что, уже имея естественного союзника в лице военной аристократии Италии, Франции и Германии, папство в большей степени было заинтересовано в поддержке со стороны правителей более отдаленных земель. Иногда это происходило оттого, что хрис -тианизация (как было в Швеции) или борьба с мусульманами (как в Испании) нуждалась в мощной руководящей руке в лице королев­ской власти. В некоторых странах, например, б Польше или Вен­грии, эти сображения еще более подкреплялись фактом реального могущества правящего монарха. Если менее централизованные го­сударства наподобие Италии и Франции подвигали папу искать со -юзников среди крупных феодалов, то в новых христианских монар -хиях Северной и Восточной Европы большую ценность представля­ло союзничество именно с верховным правителем. К этому, разуме -ется, надо прибавить то обстоятельство, что владыки отдаленных королевств не предъявляли претензий на высшее господство в Ита­лии.

Письма Григория этим правителям сочетали пасторские настав­ления с обеспокоенностью по поводу имущественных прав св. Пет­ра, то есть папства. Одним из направлений программы папы Григо­рия был постулат, что отдельные крупные части христианского мира по сути являются собственностью св. Петра и его земного на­местника — папы. Королевство Венгрия, писал он, «издавна пере­дано во владение Святой Римской Церкви». Русское государство он вручил сыну Изяслава Ярополку, объявив его «исполняющим обя­занности наместника св. Петра» (ex parte beati Petri). В 1079 году в письме представителю знатного славянского рода Везелину он вы­ражал удивление в связи с тем, что тот, «недавно поклявшийся в верности св. Петру и нам, восстал против человека, которого апос -тольская власть сделала королем Далмации». Правителям пиреней­ских государств папа сообщал, что «королевство Испания... было передано св. Петру и Святой Римской Церкви в качестве законного владения». В конечном счете имущественные притязания папства

10. Римская церковь и христианский народ

273

не играли главной роли в тщательно разработанной идеологии пап­ской монархии, но можно сказать, что они явились тем импульсом, который сдвинул машину с места.

Одним из признаков верности папству было соблюдение культо­вого и ритуального единообразия, ярым сторонником которого вы­ступал Григорий VII. Он, в частности, настаивал на том, чтобы ду­ховенство Сардинии «следовало обычаю Римской церкви» и брило бороды. Эта практика, заявлял он, существовала «во всей западной Церкви с первых ее дней», и тот сардинский церковник, кто отка­жется выполнять это требовение, должен быть лишен его владений. Усилия Григория были также направлены на решение более общих вопросов, в первую очередь соблюдение обрядового цикла. В Боге­мии он ввел запрет на богослужение на чешском языке. Особенно убедительную победу он одержал в Испании, где его политика ро­манизации вылилась в замену мосарабской литургии римским об­рядом. Правитель королевства Леон и Кастилия Альфонс VI, не­однократно женатый на француженках и имевший тесные связи с самым авторитетным французским аббатством Клюни, был, в общем-то, склонен перенять французскую церковную практику, и тем не менее «католический порядок пришел в Испанию»⁶ не без трудностей. В 1074 году папа Григорий много времени и усилий по­святил претворению этих преобразований, направляя Альфонсу и его другу королю Наваррскому Санчо IV буллы такого содержания: «Я призываю Вас признать Римскую церковь действительно своей матерью... получить из ее рук порядок и высший пост, какие поло­жены Вам наравне со всеми другими королевствами Запада и Севе -ра»⁷. Спустя семь лет его послания исполнены торжества: «Ваше превосходительство, столь любимое Нами, знает, что одно радует Нас необычайно — или, точнее, ублажает милосердие Господне — это то, что в Вашем королевстве Вы установили в церквях порядок, предписанный матерью всех церквей, Святой Римской церковью, для соблюдения и исполнения в том виде, какой существует с древ­них времен»⁸.

Переписка папы Григория, достигавшая Руси, Африки, Арме­нии, Польши и Ирландии, показывает, как расширялись границы влияния папства по мере того, как церковь пересматривала свою природу и ширила сферу своих интересов. Влияние нового папства, преисполненного интервенционистских настроений, чаще всего рассматривается через призму развития и расширения таких кана­лов и проводников взаимных связей и влияний, как папские лега­ты, соборы и послания⁹. Самым первым легатом, совершившим в 1064 году по поручению Рима поездку на Пиренейский полуостров, стал кардинал Гуго Кандид. Поручая ему эту миссию, папа исходил из убеждения, что «в Испании единство католической веры пошат­нулось и почти повсеместно наблюдается отход от церковной дис­циплины и культа святых таинств» Ю. Как мы уже видели, Григо­рий VII написал испанским правителям двенадцать посланий!*. Его

274

Роберт Бартлетт, Становление Европы

преемники продолжили регулярные контакты с этим регионом. Од­нако только в следующем дошедшем до нас сборнике папских доку­ментов, «Регистре» Иннокентия III {1198—1216), мы видим, насколь­ко обычным явлением стали для Испании буллы реформированного папства: за 16 лет своего пребывания на папском престоле Инно­кентий направил в Испанию свыше 400 посланий.

И в кельтских государствах, и в Восточной Европе конец XI — начало XII века ознаменовали собой новый этап регулярных кон­тактов с католическим Римом. Послание Григория VII, адресован­ное Тэрлу О'Брайену, «королю Ирландии», было первым докумен­том такого рода, сохранившимся до нашего времени после VII ве­ка¹². Первым папским легатом, посетившим Уэльс и Шотландию, стал Иоанн Кремский, который прибыл в Британию в 1125 году *³. В 1073 году Григорий VII направил герцогу Богемии буллу, в которой выражалась благодарность за уважение, какое тот выказал папским легатам, и одновременно угроза тем, кто, подобно епископу Праж­скому, выступил против папских посланников. «Ибо, по небреже­нию Наших предшественников, — писал он, — и невниманию со стороны Ваших предков... посланники апостольского престола редко направлялись в Вашу страну, в силу чего кому-то из Вас это кажется новшеством»¹⁴. Надо признать, что в эпоху Высокого Сре­дневековья присутствие папских легатов уже мало для кого явля­лось «новшеством». К первой четверти XIII века, когда объем исхо­дящей из Рима переписки ежегодно исчислялся сотнями писем, когда на Латеранский собор 1215 года съехались свыше 400 еписко­пов, а папские легаты на правах регентов правили Англией, пред­принимали попытки создания церковного государства в Ливонии и вели армии наемников в бой против императора Священной Рим­ской империи, уже действительно были все основания считать, что папство осуществило мечту Григория VII и показало, «сколь велико могущество этой епархии»¹⁵.

ПОНЯТИЕ ХРИСТИАНСТВА

Так, начиная с середины XI века, Рим утвердил новую, единую в организационном и культурном отношении западную церковь. Параллельно с развитием этого механизма власти и взаимных кон­тактов можно видеть, как происходило укрепление того, что труд­нее поддается определению или датировке, а именно — самоопре­деления. Конечно, самоопределение христиан для народов Среди­земноморья и Западной Европы еще со времени обращения имело важное значение, однако именно в Высокое Средневековье оно окончательно утвердилось и приняло конкретные формы.

Понятие христианства заключает в себе много значений и в том числе номинативное. В самом деле, уже само имя христианина в Римской империи служило основанием для преследования: как писал Тертуллиан, «предмет закона — это имя» (потеп in causa

10. Римская церковь и христианский народ

275

. В эпоху Высокого Средневековья сочетание «христианское имя» было весьма употребительным. Так, хронист Малатерра после описания победы мусульман над христианами на Сицилии повест­вует о том, как победители-неверные «безмерно радовались этому обесчещению христианского имени»¹⁷. В послании из Антиохии предводители первого крестового похода описывали его как «глав­ный и крупнейший город христианского имени»¹⁸ (имея в виду, что здесь христиане впервые получили свое название). Когда в 1124 году объединенное войско венецианцев и Иерусалимского ко­ролевства взяло Тир, летописец Вильгельм Тирский охарактеризо­вал это событие как «возвращение ему христианского имени»¹⁹. Одним из признаков принадлежности к иной вере было враждеб­ное отношение к самому этому понятию. Первый крестовый поход был направлен против «врагов имени христианина»²⁰. Такой же ярлык мог быть навешен и на иудеев. Имя «христианин» имело врагов, а следовательно, нуждалось и в защитниках. Граф Сицилий­ский Роджер, прославившийся своими победами над мусульманами, заслужил приветствие как «бесстрашный сокрушитель врагов имени христианского»²¹, а испанский военный Орден св. Иакова провозглашал своей целью «борьбу в защиту христианского имени»²²

В случаях, подобных описанным, понятие «имя» несомненно на­полнено более широким смыслом, чем просто обращение. И все же выражение «христианское имя» обладает силой именно в той мере, в какой используется как ярлык. Будучи инструментом обозначения и различения, оно служило для прелатов, князей и летописцев христианского мира средством самоидентификации. Когда великие отцы Римской церкви эпохи Высокого Средневековья очерчивали степень своих правопритязаний, они подчас формулировали это так: «Все королевства, в коих почитается имя христианина, уважа­ют Римскую церковь как мать»-". Парафраз «все королевства, в коих почитается имя христианина», весьма точно характеризует сферу папского влияния. И естественно, оно также подразумевает вполне определенные народы и территории.

Латинский термин «номен», то есть имя, можно еще перевести как «семья» или «племя», и в каком-то смысле понятие «христиа­нин» также приобрело квазиэтническое значение. Верно, что хрис­тианами не рождаются, а становятся — путем крещения, но для ог -ромного большинства рожденных в христианской Европе в Высо­кое Средневековье крещение было актом, само собой разумеющим­ся. Они вполне могли считать себя не доброво.льными членами оп­ределенного сообщества единоверцев, а членами христианской ((нации» или «народа». Как сказал Монтень, «Мы христиане в силу тех же причин, по каким мы являемся перигорцами или немца­ми»²⁴. Этническое наполнение понятия «христианин» в эпоху Вы­сокого Средневековья прослеживается во всем, и, по-видимому, этот оттенок его значения неуклонно возрастал. Термин «христиан-

276

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ский народ» (populus christinus), вполне расхожий, означает не более чем «общину христиан». Однако когда на рубеже VIII—IX веков саксонцы были насильно обращены в христианскую веру франкским оружием, принятие новой религии сделало их «по сути одной расой (quasi una gens) с самими франками»²⁵. Экспансия но­вого тысячелетия привела христиан туда, «где прежде христиане никогда не бывали»²⁶, и эти новые сопоставления лишь усилили осознание того, что христиане — это народ, племя или раса. Они столкнулись с населением с совершенно другими традициями, речью, законами и во многих случаях поставили себя в положение привилегированного меньшинства. Разница вероучения оказалась неразрывно связана с различием в этнической принадлежности.

Один источник описывает, как в 1098 году, во время первого крестового похода, после взятия крестоносцами Антиохии, Иисус явился армейскому священнику и вопросил: «Человек, что это за раса (qaaenam est hec gens) вошла в город?» — и получил ответ: «Христиане»²⁷. Григорий VII также использовал понятие «христи­анская раса» (Christiana gens). Выражение «святой народ христиан­ский» (gens sancta, videlicet Christianorum)^ встречается у немецко­го летописца Арнольда Любекского. Французские героические песни и стихотворные хроники повествуют о «христианском наро­де» (la gent cristianeffi и в одном таком эпосе крестоносцев, «Песни об Антиохии» (La chanson d'Antioche), Иисус изображается висящим на кресте, разъясняющим добросердечному вору на со­седнем распятии, что «из-за моря придет новый народ (novele gent) и отмстит за смерть Отца своего»³^¹. Особенно отчетливо наполне­ние понятия христианин этническим содержанием прослеживается у французского прелата Бодри Бургейльского, труды которого отно -сятся к началу XII века. В предисловии к своей истории первого крестового похода он объясняет, что стремится быть справедливым и к христианам, и к язычникам, хотя «сам я христианин и произо­шел от предков-христиан, так что ныне, можно сказать, владею свя­тостью Господней по наследству и для себя избрал наследственную профессию христианскую»³¹. Далее он пишет, что умаление воен­ного искусства язычников не есть метод прославления христиан, ибо это будет означать, что «наша раса» (genus nostrum) сражалась с «невоинственным народом» (gens unbellis),

Эти примеры показывают, как христиане, сталкиваясь в ходе средневековой экспансии с чуждыми народами, все больше прида­вали своему групповому самосознанию этнический смысл. Некото­рые из тех, кому они противостояли, проводили такое же тождест­во. «Имя христианина, — писал францисканский миссионер Виль­гельм Рубрукский, — кажется им [монголам] обозначением кон­кретной расы»³². Параллельно с этой тенденцией к «этнизации» на­блюдалась другая, делающая упор не на происхождении, а на тер­риториальных корнях. Христиане были народом или расой; они имели свои земли или области расселения, которые можно было

10. Римская церковь и христианский народ

277

описать географически. Наиболее часто употреблявшимся терми­ном для обозначения зоны христианского влияния является выра­жение «христианский мир». Здесь примечательны два момента: первый — что в конце XI века употребление этого термина резко участилось, а второй — что он все больше наполнялся вполне кон­кретным территориальным звучанием.

Понятие христианства прошло длительную историю³³. Обычное его значение в период Раннего Средневековья было «люди христи­анской веры», но постепенно его толкование все больше привязы­валось к определенной территории. Когда Григорий VII писал не­мецким епископам об опасностях, которые могут грозить «не толь­ко Вашему народу и королевству немцев, но и всему миру в хрис -тианских границах (fines Christianitatis)»^⁴, то ясно, что «христиан­ство» (или «христианский мир») в его представлении носит отчет­ливо географический оттенок. Аналогичным образом щедрость Лю­довика VII к духовенству влекла клириков в Париж «со всех концов христианского мира». Волна всеобщего воодушевления идеей третьего крестового похода прокатилась «по Нормандии, Франции и всему христианству». Лионский Собор 1245 года собрал прелатов «практически со всех концов христианства»³⁵. Эти и подобные им примеры показывают, что христианство рассматривалось как осо­бая часть мира, регион, определяемый по его религиозной принад­лежности. Это были «все королевства, где почитается имя христиа­нин».

В наибольшей степени этот термин наполнялся территориаль­ным смыслом, когда применялся для обозначения области, границы которой расширялись за счет чужих земель. Конечно, значитель­ный рост римско-католического мира, происходивший в Высокое Средневековье, можно было определять различным образом, напри -мер, как «рост числа и славы христианского народа»³⁶, однако пре­обладающими были образы физического расширения границ и уве­личения размеров (dilatio). На каждом фронте (лексика великой стратегии представляется тут как никогда уместной) с пера авторов писем, хартий и хроник с одинаковой легкостью срывались те же самые существительные и глаголы. На Сицилии граф Роджер «зна­чительно расширил (dilatavit) границы Церкви Господней в сара­цинских землях». На христиано-мусульманской границе в центре Пиренейского полуострова набожный кастильский аристократ тру­дился на ниве ((расширения (dilatio) рубежей христианской веры». В Пруссии Тевтонские рыцари выступили с кампанией ((расшире­ния (ad dilatandum) границ христианского мира». Естественно, в полном смысле фокусом этой терминологии служили крестовые по­ходы. Великие крестоносные идеологи говорили о крестоносцах, которые истово сражались «за распространение (diiatare) имени христианина в тех областях», а папские легаты перед битвой моли­лись о том, чтобы Господь сумел «расширить (dilataret) царство Христово и церкви Его от моря и до моря»³⁷.

278

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Причина, почему экспансия приобрела такое значение для само­определения христиан, заключалась в противостоянии двух квази-этнических территориальнах общностей. Для тех, кто ощущал свою принадлежность к христианскому миру, весь остальной мир был нехристианским. Это явствует из той дуалистической вспомогатель­ной лексики, с помощью которой христиане и христианский мир противопоставлялись их идеологическим противникам. Молодые воины нормандской Сицилии, воодушевленные перспективой крес­тового похода на Иерусалим в 1096 году, «поклялись, что больше не будут нападать на земли христианские (fines christiani nominis), пока не проникнут в земли язычников (радапогит fines)»-*⁸. Здесь мы имеем прямой случай территориальной дихотомии, господствовав­шей в восприятии географических понятий людьми эпохи XI— XIII веков. Абстрактное понятие «христианский мир» способствова­ло формированию противоположного понятия — «языческий мир»-*⁹. Незавоеванная Хайфа в Святой земле была «главой и гор­достью язычества (paganismus)». Неуловимый император Византии Мануил Комнин был подвергнут осуждению за «укрепление языче­ства» {paganismus). Нормандский менестрель Амбруаз по поводу третьего крестового похода пишет о «лучшем из турок, которых можно встретить в языческом мире (paenie)». Мир виделся ареной столкновения великих религиозно-территориальных общностей. Например, падение Иерусалима в 1099 году представало не момен­том триумфа западных лидеров или исключительно реабилитацией франков в качестве избранной расы, а прежде всего «днем, когда язычество было посрамлено, а христианство укрепилось»⁴⁰. Значи­мость этого события определялась тем широким контекстом, в ко­тором происходила битва империй добра и зла. Таким образом, жи -тели христианской Европы все больше осознавали свою принад­лежность к части мира под названием «христианство», а окружаю­щий враждебный мир язычества рисовали и воспринимали как до­стойную цель для экспансии или расширения границ христианско­го мира. Иисус был не только «автором христианского имени», но и «идеологом расширения границ христианства»⁴¹.

Христианский мир, который начал осознавать себя таковым в XI, XII и XIII веках, был не христианский мир Константина, а явно западный, то есть латинский мир. Конечно, греческие и римские церкви Высокого Средневековья имели общего предка в лице цер­кви апостольских времен и Раннего Средневековья. В средиземно­морском регионе первоначально отчетливого барьера между ними не существовало, и хотя между восточными патриархатами и Римом юрисдикция была поделена, это деление не всегда совпадало с географией распространения латинского ритуала и не являлось непреложным. В первую очередь Балканы и юг Италии характери­зовались исключительно запутанной и изменчивой системой цер­ковной власти и культа, где суть латинской литургии и папского владычества терялся за разнообразными обрядами и туманной ие-

10, Римская церковь и христианский народ

279

рархией Восточного Средиземноморья. Однако за время, прошед­шее между последними Вселенскими соборами (680, 787, 869 гг.) и взаимными отлучениями 1054 года {эта дата традиционно считается моментом окончательного раскола между двумя церквями, хотя с недавних пор некоторые ученые ее оспаривают), проблемы между восточной и западной церковью неуклонно обострялись. Одной из зон сражения за власть и форму культа стало Средиземноморье, где папы, патриархи и императоры проводили соборы, обменива­лись посланиями и произносили свои вердикты. Другой такой аре­ной был новый миссионерский мир Северной и Восточной Европы. И если в Средиземноморье нарастающая вражда и противоречия до некоторой степени сглаживались многовековыми связями и общи­ми традициями, то в регионах евангелизации противостояние про­являлось ярче и сильнее. Здесь христианские общины были постав­лены перед выбором формы отправления культа и церковной орга­низации — греческой либо латинской. Вопросы, которые в греко-римских городах могли многие годы оставаться нерешенными, перед князьями варваров были поставлены ребром.

Начиная с IX века нередки стали контакты, а подчас и конфлик­ты между латинскими и греческими миссионерами на Балканах и в Восточной Европе. События, подобные истории с Кириллом и Ме-фодием (упомянутой в Главе 1), всегда развивались вокруг двух стержневых моментов — литургического единообразия и руковод­ства церковью. Контуры будущей европейской цивилизации опре­делялись тем, какую церковь, римскую или греческую, изберет для себя тот или правитель или народ. Русские выбрали для себя Вос­ток, поляки и мадьяры — Запад. В европейском христианском мире медленно образовывалась трещина. Завершающие этапы этого про­цесса в Прибалтике пришлись на XIII—XIV века. По мере того, как немецкие и скандинавские христиане завоевывали позиции в Вос­точной Прибалтике, они вступали в контакт с русскими, которые, как мы знаем, «следовали греческому обряду, осуждали ненавист­ное латинское крещение, не соблюдали церковных праздников и установленных постов и расторгали браки, заключенные между но -вообращенными». С такой «наглостью» и «ересью» мириться было нельзя. «Мы повелеваем, — писал в 1222 году папа Гонорий III, — чтобы там, где русские, пойдя наперекор главе христианского мира, то есть Римской церкви, переняли греческие обряды, они были принуждены соблюдать латинский ритуал»⁴². Противостояние гре­ческой и римской церкви в бассейне Средиземного моря тянулось многие века. Теперь, вследствие экспансии католицизма, происшед­шей в Высокое Средневековье, граница между греческой и латин­ской церковью переместилась. Постепенно две разновидности куль­та вступили в конфликт по всей границе зон своего влияния с севе­ра на юг. К середине XIII века последователи римской и греческой церквей оказались втянуты в военное противостояние от Констан­тинополя, где «люди закона римского»⁴³ установили собственную

280

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Латинскую империю, до обледенелого Чудского озера на Новгород­ском тракте. С официальным крещением Литвы в 1386 году линия этого противостояния замкнулась: противники стояли теперь рука об руку и живот к животу. Отныне степень соприкосновения и новый накал ненависти и подозрительности сделали латинян еще большими латинянами, а греков — еще большими греками.

РЕЛИГИОЗНЫЕ ОРДЕНА

Становым хребтом, на котором держалось латинское самосозна­ние, было не только реформированное папство, но и совершенно новый тип организации, каким стал интернациональный монашес­кий орден, появившийся в XII веке и получивший развитие в XIII. В рассматриваемый нами период (950—1350 гг.) можно выделить че­тыре стадии в развитии монашеских орденов, которые условно со­относятся с четырьмя столетними отрезками времени. На первом этапе, в X веке, большая часть монастырей следовала единому ус­тавному порядку, бенедиктинскому, в котором были детально про­писаны правила повседневной монастырской жизни, а также сфор -мулирована философия этой жизни или ее восприятие. Каждое братство жило независимо от других, аббат воплощал верховную власть, и монахи пожизненно оставались в обители, поскольку офи­циально избрали себе духовное поприще. Бенедиктинцы поддержи -вали существование благодаря солидным земельным владениям, де­ревням и хуторам, служившим источником сельскохозяйственной продукции, а также ренты. Таким образом монахи были не только обеспечены едой и одеждой, но и могли оплачивать свои роскош­ные здания, облачения, книги и богатую церковную утварь. Самые крупные из бенедиктинских монастырей были богатейшими орга­низациями в Европе.

Следующий этап в организации европейской монастырской жизни ознаменовался серьезными нововведениями, начало которых пришлось на X век, а расцвет — лишь на конец XI века. Этот этап был связан с аббатством Клюни в Бургундии. Клюнийская система предполагала наличие связей между отдельными братствами, при­чем связи эти были двоякого рода. Наиболее тесные взаимоотноше­ния существовали между аббатством Клюни и дочерними обителя­ми. Настоятели этих монастырей назначались и могли быть смеще­ны решением аббата Клюни, а монахи дочерних братств считались святыми отцами головного монастыря Клюни и именно в его еди­ной системе делали духовную карьеру. Менее тесными были кон­такты между Клюни и теми аббатствами, которые хотя и следовали клюнийской модели монастырской жизни, формально ему подчине -ны не были. Многие из них объединялись в «общества» (societas), особую форму братства, которая предполагала совместное отправ­ление культа. Таким образом, взаимные узы монашеских братств в рамках клюнийской системы монастырей, если речь шла о голов-

10. Римская церковь и христианский народ

281

ном аббатстве и дочерних обителях, по сути ограничивались лич­ной зависимостью от аббата Клюни и не подкреплялись каким-то представительством, делегированием полномочий или внутренней регламентацией соподчинения. Что касается независимых аббатств, формально входивших в клюнийскую систему, то их роднило лишь литургическое и обрядовое единство без какой-либо формальной субординации. Подобно независимым бенедиктинским монастырям, клюнийские братства для полдержания жизнедеятельности нужда­лись в существенных земельных владениях.

Если сравнить клюнийскую систему монастырей, пережившую подъем в XI веке, и цистерцианский орден, чей расцвет пришелся на XII век, то можно увидеть целый ряд различий. Система монас­тырей Клюни была ограничена довольно узкими географическими рамками, и, например, в Германии таких братств практически не было. Зато цистерцианская система в течение первых же пятидеся­ти лет после основания распространилась из своего родительского бургундского монастыря Сито и первых его дочерних обителей (Ла Ферте, Понтиньи, Клерво и Моримон) в такие отдаленные страны, как Ирландия, Норвегия и северо-западная Испания: «Из этих че­тырех ветвей, проросших от корней Сито, вырос целый орден, ко­торый Господь своею волею приумножал как числом аббатств, так и славой их добродетелей, во всех четырех сторонах света»⁴⁴.

Структура клюнийских братств была относительно бесхитрост­на и опиралась на простую субординацию по отношению к аббату Клюни. Цистерцианцы же разработали сложную систему подчине­ния, делегирования и представительства, что способствовало четкой передаче информации и внутренних распоряжений по всей иерар­хии ордена. Стержневым принципом организации было аффилиро-вание, то есть подчинение всех братств головному на правах фили -алов. Каждый цистерцианский монастырь был отделением другого монастыря и подчинялся ему, а вся цепочка вела наверх, в головное аббатство Сито. Б противоположность независимым бенедиктин­ским братствам здесь существовала четкая структура управления, причем, опять-таки в отличие от клюнийской, эта система предпо­лагала делегирование определенных полномочий, так что головная организация была освобождена от управления каждым филиалом в отдельности: руководство каждым филиалом осуществлялось из со­ответствующего центра. Наряду с этим имелись и центральные ин­ституты управления, в частности, проводились ежегодные капитулы всех аббатов и действовали единый для всех устав. Если клюний­ские монастыри были по преимуществу молитвенным союзом, то цистерцианская сеть монастырей скорее заждилась на администра -тивной системе управления. Благодаря этим особенностям Цистер­цианский орден широко распространился по Европе и имел разви -тую организационную структуру, представляя ясную администра­тивную модель для всякого, кто желал бы создать новое братство. Развитие цистерцианских монастырей приобрело поразительный

282

Роберт Бартлетт. Становление Европы

размах. С другой стороны, цистерцианцы придерживались опреде­ленной замкнутости. Цистерцианские монахи обязаны были оста­ваться в одной и той же обители (то есть соблюдался принцип за­крепления кадров), и для обеспечения жизнедеятельности им, есте­ственно, тоже требовалась немалая собственность, в первую оче­редь земельная. Соответственно, им приходилось делать и сущест­венные вложения.

На четвертом этапе развития монастырей, падающем на XIII век, сложная цистерцианская организационная система сохранялась и развивалась, но произошел отход от принципа закрепления кадров на одном месте и крупных материальных вложений. Новые мона­шеские ордена, стремительно распространявшиеся в этот период по всей Европе и за ее пределами, имели сложную, четко определен­ную и интернациональную по масштабам организационную струк­туру с элементами выборности и законотворчества. В силу этого доктрина этих нищенствующих орденов и их преимущественная концентрация в городах означали, что первоначально они могли су­ществовать и без земельных владений. Разумеется, по прошествии времени они нажили определенное состояние, но чаще — в форме ренты или других доходов с горожан, нежели доходов с обрабаты­ваемой земли. Отсутствие замкнутости означало, что подающие на­дежды монахи могли переходить в любой орден, который считали для себя более перспективным. К середине XIII века они уже пре­тендовали на господствующее влияние в Парижском университете, где трудились некоторые из видных интеллектуалов церкви, напри -мер, доминиканец Фома Аквинский. Один доминиканский автор рассказывает историю, как цистерцианцы, пораженные свободой передвижения, какую имели братья нищенствующих орденов, при­нялись шпионить за молодыми монахами, выискивая их грехи. По преданию, св. Доминик их упрекнул: «Зачем вы шпионите за моими учениками?... Я знаю наверняка, что мои молодые последо­ватели выйдут за ворота с тем, чтобы непременно вернуться... Зато ваши молодые братья будут сидеть взаперти и все равно уйдут»⁴⁵. Это противопоставление недовольных своим заточением монахов, ищущих запретных ночных утех, и свободных в передвижениях, но исполненных ответственности молодых доминиканцев хотя и носит откровенно пропагандистский характер, но тем не менее правдиво отражает те сдвиги, которые произошли в XIII веке в представлени­ях об идеале религиозной жизни.

Четыре стадии развития западного монашества представляют движение в направлении усложнения административной системы и расширения свободы личного передвижения, от местной замкну­тости ранних монастырей ко все более расширяющимся горизон­там международных религиозных братств. На смену независимым орденам раннего периода, сильно привязанным к своему региону, пришла система, в которой действовали гораздо более дальние межмонастырские связи. Новые монашеские ордена XII века, цис-

10. Римская церковь и христианский народ

283

терцианцы и тамплиеры, или XIII века — францисканцы или доми­никанцы, имели такие структурно-организационные особенности, которые позволяли им быстро распространяться вширь, не теряя при этом своей специфики. Они сочетали скорость размножения кроликов с самоизоляцией рака-отшельника. Новые братства закла­дывались на основе глубокого убеждения, что они в той же мере будут приспосабливаться к своему окружению, сколь и воздейство­вать на него. В первом столетии своей истории цистерцианцы осно -вали 500 с лишним монашеских братств, францисканцы же — свыше 1400.

На карте 12 показано распространение Цистерцианского ордена в северо-восточных областях Европы, где со временем были осно­ваны такие отдаленные общины, как Тутерё (в 200 милях от поляр­ного круга) и Фалькенау (на границах Руси). Направление экспан­сии явно шло с юга и запада на север и восток, и важную роль в этом процессе играли колонии монахов из прилегающих областей, таких, как Англия для Норвегии или Германия — для некоторых районов Польши. Цепочка субординации и взаимосвязей соединяла эти братства с великими головными аббатствами Франции, в осо­бенности с аббатством Моримон, которое стояло над подавляющим большинством цистерцианских монастырей Северо-Восточной Ев­ропы. Так, монастырь Могила, основанный в 1222 году в окрестнос­тях Кракова, являлся дочерней обителью по отношению к Лубенж-скому монастырю в Силезии, который, в свою очередь, подчинялся монастырю Пфорта в Тюрингии, а тот — Валькенриду в Гарце. Валькенрид же был филиалом монастыря Альтенкамп в Нижнем Райнланде, основанного в 1123 году на правах дочернего монастыря самого Моримона. На протяжении столетия была создана цепочка из шести монастырей, разбросанных на территории в 500 с липшим миль на восток, считая от колыбели ордена в восточной части Франции. Братства Португалии, Греции или Сирии являются еще более ярким примером широты географических горизонтов новых религиозных братств.

Такой стремительный и высокоорганизованный рост стал воз­можен благодаря новому уровню правовой регламентации и между­народной организации, основанного на письменных уложениях. Одним из способствовавших этому факторов было развитие легко тиражируемой модели, зачастую зафиксированной в письменных документах. Ее воспроизводство предполагало возможность перено­са либо самой модели братства, либо монастырских кадров. Осо­бенности организационной структуры международных орденов, сформулированные в соответствующих статутах и уложениях, были тесно связаны с их мобильностью. Сочетание четкой организацион -ной структуры и мобильности делало ордена действенным инстру­ментом распространения культуры общества вообще. Более позд­ние религиозные ордена, наподобие цистерцианского, военных орденов или нищенствующих братств, в XII и XIII веке имели все

10. Римская церковь и христианский народ 285

возможности максимально использовать преимущества католичес­кой экспансии. По сути дела, некоторые из них, например, ордена крестоносцев и миссионерские францисканские ордена, и создава­лись с целью осуществления этой экспансии. Более старые мона­шеские общины на новых приграничных территориях были относи -тельно менее заметны. Так, на севере Испании братства бенедик­тинцев не много выиграли от Реконкисты, а главенство на отвое­ванных у арабов территориях захватили кафедральные соборы, военные ордена и нищенствующие братства. В Прибалтике могуще­ство и богатство обрели ордена крестоносцев, цистерцианцев и до­миниканцев. К примеру, в 1236 году папа Григорий IX выдвинул план назначения трех доминиканцев на епископские должности в Пруссии⁴**. Новые черты религиозных орденов позволяли им рас­пространяться на необычайно далекие расстояния, сохраняя при этом свою роль носителей общей культуры. Неудивительно, что в 1254 году перед Великим ханом, при его дворе в Монголии, именно францисканский монах вел дебаты с мусульманами, буддистами и язычниками. Столь же естественно воспринимается и тот факт, что в такой дали от дома у него был с собой обычный учебник теоло­гии, написанный парижским теологом Петром Ломбардским, а также резное изображение Мадонны «во французском стиле»⁴⁷.

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ

Одна из любимых библейских цитат папы Григория VII была из книги пророка Иеремии (48:10): «Проклят, кто дело Господне делает небрежно, и проклят, кто удерживает меч Его от крови!» Именно в правление Григория VII и его последователей концепция и практика священной войны получила распространение как важнейший элемент жизни западных христиан. Папство являлось направляющей силой, понятие христианства — вдохновляющей идеей, монашеские орде­на — организационной структурой, а крестовые походы — той общей целью, которая объединяла людей средневекового Запада.

Крестовый поход был «обычным для христиан предприятием»⁴⁸, политической и военной кампанией, которую одобрял и поддержи­вал весь католический мир — аристократы, клирики и простые люди. Именно это имеет в виду хронист XIII века Мэтью Пэрис, когда объясняет, почему он посвятил крестовым походам столько страниц своей «Истории англичан»: «Мне не кажется неуместным в летописи и истории Английского государства... кратко описать ту славную войну, и в особенности потому, что от нее в те времена целиком и полностью зависело положение и состояние всей Цер­кви, а может, и самой католической веры»⁴⁹. Аналогичный универ­сальный подход обнаруживаем в словах предводителей первого крестового похода, описывавших свой триумф в Иерусалиме и при­зывавших разделить свое ликование «весь латинский народ» (gens latina)⁵⁰. Наднациональный характер крестового похода поразил

286

Роберт Бартлетт. Становление Европы

самих его участников. «Кто слышал когда-либо, — вопрошал крес­тоносец Фульхерий Шартрский, —

о том, чтобы воины одного войска говорили на стольких языках?... Если бретонец или немец желали задать мне вопрос, я был совершенно не в силах им ответить. Но хотя мы были разобщены разными языка -ми, мы были как братья в любви своей к Господу и как близкие сосе -ди-единомышленники»⁵¹.

Интернациональный характер крестового похода проистекал из его божественного предназначения. Участники похода шли под христианским знаменем — крестом, а не под династийньш или на­циональным флагом. Армия крестоносцев, будь то в Палестине или Испании, являлась «воинством Господним» (exercitus Deifi^. Во французском эпосе ХД века войско первого крестового похода име­новалось «войском божьим», «воинством Иисуса», «отрядом Госпо­да», «святой армией», «дружиной Иисуса», «кавалерией Господ­ней»⁵³. Королевство Иерусалим было не просто еще одним динас-тийным владением, а «новой колонией Святого Христианского мира»⁵⁴. Несмотря на реальные этнические и политические разног­ласия, проявлявшиеся между крестоносцами с самого начала, язык, символика и в значительной степени сам факт борьбы за христиан -ские святыни были тем, что объединяло всех католиков.

Свидетели событий 1090-х годов отчетливо сознавали их неор­динарность. «В наше время, — писал Гвиберт Ножанский, — Гос­подь учредил священную войну»⁵⁵. А Ордерик Виталий употреблял в отношении крестового похода выражение «неожиданная транс­формация, случившаяся в наши дни»⁵⁶. Эти необычайные события 1095—1099 годов могли затем получить широкую известность и стать моделью для применения в новых ситуациях. Урбан II, стояв­ший у истоков первого крестового похода, не мог заранее знать, что именно случится. Однако люди XII века знали о том, как повер­нулись события, и следовательно, могли рассчитывать на их повто­рение. Предводители второго крестового похода 1147—1149 годов постоянно оглядывались назад, на первый поход. Даже после того, как его войско потерпело жестокое поражение в Анатолии, Людо­вик VII Французский крайне неохотно обратил свой взор на про­стую, казалось бы, альтернативу — избрать для дальнейшего про­движения морской путь: «Пусть пройдем мы дорогой наших пред­ков, чья беспримерная доблесть снискала им славу на земле и Не­бесах»⁵⁷. Во время четвертого крестового похода, споря о том, кому быть новым латинским правителем Константинополя, Балдуину Фландрскому или Бонифацию Монферратскому, крестоносцы рас­суждали: «Ежели мы изберем одного из этих двух великих мужей, то второго охватит такая зависть, что он уведет всех своих людей. И тогда земля эта будет для нас потеряна, точно так же, как был почти потерян Иерусалим, когда после его завоевания избрали Готфрида Бульонского»⁵⁸. Мы видим, что французские рыцари, за-

10. Римская церковь и христианский народ

287

воевавшие в 1204 году Константинополь, ощущали себя прямыми продолжателями дела французских рыцарей, которые летом 1099 го­да шагали по залитому кровью Иерусалиму. Участие в крестовых походах в самом деле могло стать гордостью фамилии или нацио­нальной традицией. Николай Сент-Омер, правитель города Фивы в франкской Греции и в прошлом супруг Марии Антиохийской, по­строил в Фивах замок и «внутри расписал его стены фресками, изображающими, как франки покоряли Сирию»⁵⁹. Точно так же Элеонора, с 1236 года королева Английская, имела в Вестминстер­ском дворце «Антиохийские покои», декорированные сценами осады Антиохии во время первого крестового похода⁶⁰. Ее супруг, Генрих III, повелел развесить на стенах своих покоев и замков кар­тины с изображением его дяди, Ричарда Львиное Сердце, в битве с Саладином. Всякий раз, проходя по этим комнатам, придворные и слуги должны были созерцать наглядное напоминание о централь­ном событии крестового похода и о славе великого крестоносца.

Даже на неблагодарной почве Восточной Европы идея крестово­го похода могла наполниться мощным объединительным звучанием. В год 1108 был составлен документ, содержащий призыв епископов провинции Магдебург и других восточносаксонских лидеров к вож­дям остальной части Саксонии, Лотарингии и Фландрии присоеди­ниться к кампании против язычников-славян⁶¹. Подлинное авторст­во письма точно неизвестно, но общий смысл вполне ясен. После перечисления тех жестокостей, какие терпят христиане от язычни­ков, автор призывает клириков и монахов Саксонии, Франконии, Лотарингии и Фландрии «последовать примеру мужей Галлии (Gal-lorum imitatores... estate)... и объявить у себя в церквях: "Да грянет священная война, поднимайтесь все, кто в силе!"» Он призывает воинов-христиан:

«Собирайтесь все и приходите, все, кто любит Христа и Церковь, и готовьтесь, как мужи галльские, освободить Иерусалим! Наш Иеруса­лим... повергнут в рабство... пусть Он, кто своей могучей десницей дал силу победить врагов мужам Галлии, кои пришли с самого дальнего За -пада на самый дальний Восток, даст и вам волю и силу подавить бесче -ловечных язычников, с которыми мы соседствуем».

Мы видим здесь прямое обращение к памяти первого крестово -го похода и попытку направить эти воспоминания на решение со­вершенно новых задач — на войну против полабских славян-языч -ников. Провинция Магдебург становится «нашим Иерусалимом»; к воинам восточной Германии и Фландрии обращен призыв превзой­ти в доблести «мужей галльских», которые добились победы «на дальнем Востоке». Риторическая, образная и историческая память становится инструментом, обращенным в новом направлении.

Призыв 1108 года не принес немедленных плодов. Однако из него видно, что спустя десятилетие после падения Иерусалима под ударами крестоносцев события и образы первого крестового похо-

288

Роберт Бартлепип. Становление Европы

да служили основой для выработки идеологических установок войны в совсем иной части христианского мира. В полной мере последствия этого проявились в 1147 году, когда прозвучал призыв ко второму крестовому походу и идея священной войны приобрела обобщенное звучание. «Каждая католическая провинция, — писал датский летописец Саксон Грамматик, — получила приказ двинуть­ся на ту часть мира варваров, которая была к ней ближе всего»⁶². Военные кампании проводились в Восточном Средиземноморье, на Пиренеях и в Восточной Европе, где в ходе так называемого крес­тового похода против славян терминологию, организацию и практи­ку военных действий крестоносцев впервые ощутили на себе лужи -чане. С военной точки зрения кампания дала скромные результаты, но прецедент был создан. «Армия воинов со знаком {креста}» впе­рвые вторглась в земли полабских славян⁶³.

Следующая попытка применения сложной организационной структуры и идеологии крестового похода в Прибалтике имела место в 1171 году в связи с планами создания в Эстонии епархии под патронажем Дании. Папа Александр III издал буллу, адресован­ную христианским правителям и народам Скандинавии, в которой искусно сочетал восхваление их религиозной верности, утвержде­ние авторитета папства, призыв поддержать местную церковь и предпринять крестовый поход. Он в самом деле сокрушался по по­воду <(дикости [язычников] — эстонцев... по отношению к верным сынам Господа», одновременно вознося хвалу Господу за то, что его адресаты «целеустремленно и твердо держатся католической веры и хранят верность святой Римской церкви, которая стоит надо всеми церквями, как помазанница Господа и правительница всех других церквей Божественной волею». Папа призывал скандинавов не терять упорства в своей верности и послушании, воздерживать­ся от грабительских набегов, слушаться и почитать прелатов Цер­кви и платить им церковную десятину и другие положенные пода­ти. В конце шло обещание крестоносцам:

((Полагаясь на милость Божию и милосердие апостолов Петра и Павла, Мы даруем тем, кто со всей силой и искренностью будет ера -жаться с язычниками, на один год отпущение всех грехов, в которых они исповедались и за которые им была наложена епитимья, так же, как Мы поступаем с теми, кто посещает гробницу Господню; тем же, кто падет на поле брани, Мы даруем отпущение всех грехов их, если они получали за них епитимью»⁶⁴.

Отпущение грехов сражавшимся в защиту христианской веры против язычников и полное отпущение грехов погибшим — вот в точности формула крестового похода во Святую землю. И все же применение реформированным папством на театре военных дейст­вий за 1250 миль от Рима инструмента, который в предыдущее сто­летие получил распространение главным образом в контексте Сре­диземноморья, не было просто механическим перемещением. На-

10. Римская церковь и христианский народ

289

саждение идей крестового похода в Прибалтике означало попытку установления более тесных связей с Римом, утверждения папской власти, а также оказания материальной и психологической под­держки местным церквям. Освящение войны было равносильно принятию на себя в полной мере обязанностей народа, причисляю­щего себя к христианскому миру.

Судя по всему, призыв Александра ничем не увенчался, и язы­ческая Эстония оставалась непокоренной вплоть до следующего столетия. Тем не менее машину крестового похода, единожды зане­сенную в Прибалтику, ожидало блестящее, но и кровавое будущее. Создание миссионерских епархий в Ливонии в 80-х годах XII века и обращение в христианскую веру части коренного населения оз­начало, что теперь в самом сердце прибалтийского региона появи­лась новая и пока еще уязвимая церковь, которая больше всего нуждалась в защите и обороне со стороны христианского воинства. В 1199 году папа Иннокентий III, в полном смысле слова папа-крес­тоносец, пользовавшийся инструментом крестового похода со всем разнообразием и изобретательностью, призывал саксонцев «во ис­купление грехов своих... со всей мощью и мужеством восстать име­нем Господа и выступить на защиту христиан в этих землях [т.е. в Ливонии]»"⁵. Войско крестоносцев действительно двинулось в Ли­вонию, но там его ждало полное военное фиаско. Был убит и сам епископ Ливонский. Только при его преемнике Альберте Букете-худском христианство в Ливонии утвердилось окончательно, при­чем одним из своих главных инструментов Альберт избрал ту орга­низационную структуру, которая была самым непосредственным порождением крестоносного движения, военный орден.

Ордена крестоносцев, такие, как тамплиеры, госпитальеры и Тевтонские рыцари, отчасти имели успех в силу своей кажущейся невероятности. Идея, вызвавшая их к жизни, представляла собой сплав противоположностей. Рыцарь XI века был необуздан, алчен, неуправляем и похотлив, монах XI века — миролюбив, беден, поко­рен и целомудрен. На этих противоречивых корнях вырос орден крестоносцев XII века: бедные, чистые и подушные рыцари — и воинственные монахи. Такая комбинация агрессии и самоотрече­ния оказалась необычайно привлекательной, и вскоре крестонос­ные ордена стали в ряд самых богатых и престижных организацией в христианском мире. Они были наиболее мощным и жизнеспособ­ным организмом, появившимся вследствие милитаризации христи­анского мира в XI и XII веках.

Первым орденом, ставшим для других моделью, был Орден там­плиеров, основанный около 1118 года рыцарем из Шампани по имени Гуго де Пэйн, взявшим на себя охрану паломников на пути в Иерусалим из средиземноморского порта Яффа. В Иерусалиме им дал приют король Балдуин П- Пристанище располагалось на терри­тории храма, откуда они получили прозвание «бедных рыцарей Христовых и Храма Соломона»⁶⁶, каковое и было зафиксировано в

290

Роберт Бартлетт. Становление Европы

10. Римская церковь и христианский народ

291

их уставе. Оглядываясь назад из середины XII века, один средневе­ковый западный хронист описывает их такими словами: «примерно в это время в Иерусалиме появилась новая разновидность рыцарст­ва... они жили как монахи, хранили непорочность, соблюдали дис­циплину дома и в походе, вкушали пишу в молчании, и все у них было общее, но против язычников они выступили с оружием в руках и намного расширили свои владения» 6? Одной из причин, почему «новая разновидность рыцарства... расширила свои владе­ния», заключается в том, что все это происходило под патронажем тогдашнего религиозного гения Бернара Клервоского. Вскоре после подтверждения устава тамплиеров на соборе в Труа 1128 года Бер-нар составил трактат, где восхвалял это «новое рыцарство»:

«Прошел слух, что родилось рыцарство нового толка., Это действи -тельно новое рыцарство, говорю я, неведомое в веках, ибо оно ведет нескончаемую двойную битву, против плоти и крови и против духовно -го коварства в высших сферах...

Рыцари Христовы сражаются в битве за своего Господа со светлым разумом, не страшась ни греха смертоубийства врага, ни опасности собственной смерти, поскольку нет ни вины, ни особой заслуги в том, чтобы принять смерть или причинить ее другому во имя Христа... Ры -царь Христа, говорю я, убивает со спокойным рассудком, а умирает еще более спокойно... Слава христианина — в смерти язычника, ибо этим он прославляет Христа» б⁸.

Движение тамплиеров имело необычайный успех — не только в смысле роста численности и приращении богатства самого ордена, но и в качестве модели для других крестоносных орденов. Так, гос­питальеры (они же иоанниты), которые вели свою историю от груп­пы рыцарей, еще со времен первого крестового похода занимав­шихся уходом за больными, под влиянием тамплиеров в XII веке претерпели существенную милитаризацию. Тевтонский орден, ос­нованный в 90-х годах XII века, в точности перенял устав тамплие­ров. Рождение первого из испанских орденов — Ордена Калатравы показывает, что влияние тамплиеров ощущалось даже в том, как именно проходило создание новых организаций. В 1147 году Аль­фонс VII Кастильский отвоевал Калатраву у мусульман и вверил ее тамплиерам. Когда же возникла новая угроза и рыцари сочли ее не -преодолимой, они вернули город короне. Глава цистерцианского аб­батства Фитеро по имени Раймонд и его монах Диего Веласкес (в прошлом — рыцарь) попросили у короля защиты. Архиепископ Толедо совершил молитву об отпущении грехов во имя спасения Калатравы и братства цистерцианского толка. В 1164 году новая ас­социация заслужила папское одобрение:

«Мы берем под свою защиту и защиту св. Петра место под назва -нием Калатрава... Мы подтверждаем договоренности Наших возлюб­ленных сынов, аббата и цистерцианских братьев этого места о том, что вам надлежит служить этому ордену верой и правдой и с рыцарским оружием в руках биться, защищая город от сарацинов» б⁹.

Так цистерцианец, бывший рыцарь, вдохновленный примером тамплиеров, чья организация выросла по примеру цистерцианской, создал на местном уровне ее копию, изначально миниатюрную.

К началу XIII века военные ордена были более чем богаты и имели земельную собственность по всему католическому миру: такие географические названия, как Храм Учения («Тич-Темпл» в Коннахте, Ирландия, «Темпльгоф» на востоке Германии, «Темло де Уэска» в Испании), наглядно показывают, насколько широко по миру распространились тамплиерские обители. Крупнейшими фи­нансовыми центрами Ордена храмовников стали Лондон и Париж. В Святой земле на плечи рыцарско-монашеских орденов в значи­тельной мере были возложены задачи обороны. Мрачный знак ува­жения был оказан тамплиерам и госпитальерам со стороны Салади -на после сокрушительного разгрома христиан при Хаттине в 1187 го­ду: их взяли в окружение и обезглавили. «Он казнил именно этих мужей, — объяснял Ибн аль-Атхир, — потому что они были самы­ми бесстрашными из воинов франков»⁷⁰.

Вот почему, принимая решение о создании ордена крестоносцев в Ливонии, епископ Альберт опирался на традицию почти вековой давности. Новизна же заключалась в том, что он выступил пови­вальной бабкой первого удачного «государства крестоносцев», по­литического образования под властью крестоносного ордена. Неко -торые признаки такого хода событий угадывались еще и раньше. В 1131 году король Арагонский по завещанию оставил свое государст­во тамплиерам, однако завещание так и не было исполнено⁷'. В конце столетия, в начале 90-х годов, в руках тамплиеров ненадол­го оказался Кипр. Однако первым государством ордена, которое просуществовало достаточно продолжительное время, стала Ливо­ния. Орден меченосцев, созданный епископом Альбертом в 1202 го­ду, в 1207 году получил в свое владение третью часть новой коло­нии — «так возникло первое в истории орденское государство»⁷². Меченосцы, с уставом по образу и подобию тамплиерского, симво­лами креста и меча, были воплощенными профессиональными во­инами Христовыми. Теперь же они стали еще и хозяевами земли. В 1210 году территориальные отношения между епископом Рижским и меченосцами стали предметом специального договора. Епископ отдавал рыцарям в распоряжение третью часть Ливонии и Леттии, взамен от них не требовалось никакой временной службы, зато в постоянные обязанности вменялась оборона региона от набегов язычников. Рыцари и их духовные отцы не платили епископу деся -тины, несмотря на то, что крестьяне-арендаторы с подведомствен­ной им территории регулярно вносили десятину местным церквям и четверть податей уходила епископу. В свою очередь, и орден мог делать церквям подношения⁷³.

Принцип совместного проживания — вот на чем основывались отношения между епископским престолом и рыцарским орденом в захваченных государствах Прибалтики на всем протяжении их ис-

292

Роберт Бартлетт. Становление Европы

тории. Однако после появления на исторической сцене Тевтонских рыцарей равновесие заметно сдвинулось в сторону ордена. Для по -давления язычников в Пруссии им была выделена база в Польше, и с 1230 года, опираясь на свои центры в Торуни и Хелминской об­ласти, они постепенно образовали новую территорию — так назы­ваемую Христианскую Пруссию. В 1237 году в Прибалтике произо­шло слияние Тевтонского ордена с орденом меченосцев. Отныне все восточное побережье Балтийского моря находилось в руках одного из главных орденов крестоносцев. В фарватере священной войны родилась мощная военно-политическая структура, которая стала вполне закономерным детищем агрессивного католического мира эпохи Высокого Средневековья. Примечательно и то, что про­цесс его формирования носил нединастийную форму. Подобно дру­гим интернациональным монашеским орденам, ордена крестонос­цев имели своих выборных должностных лиц и установленный бю­рократический порядок. Жуанвиль сообщает, что экстремистские группы мусульман, ассасины, чья политическая задача полностью соответствовала их названию, не утруждали себя физическим уст­ранением магистров ордена тамплиеров или госпитальеров, ибо им немедленно была бы найдена замена. Если убийство короля или князя могло повергнуть целое войско или царство в полный хаос, то за смертью высокого должностного лица в орденах крестоносцев следовал продуманный, четко регламентированный процесс по за­мене одного компетентного опытного воина другим.

Крестовый поход способствовал объединению христианского мира, и возможно, самым интернациональным по характеру плодом этого процесса стали духовно-рыцарские ордена. Вопреки некото­рой национальной окраске (особенно заметной в испанских орде­нах) рыцари-монахи имели весьма широкий кругозор. Орден Калат -равы получил земельное владение в Тимау (Тымава) в нижнем тече -нии Вислы; Тевтонские рыцари владели землей в Хигаресе (на Тахо)⁷⁴. Следствием их распространения, в частности, было нарас­тание и ускорение движения капитала в масштабах всего христиан­ского мира. Пожалования, подобные тому, что герцог Генрих Бор-вин II Мекленбургский сделал госпитальерам (60 мансов в окрест­ностях озера Миров)⁷⁵, показывают, что доходы от мекленбургских имений начинали перекачиваться в панкатолические институты, ка -кими ялвлялись ордена крестоносцев, и со временем могли быть использованы на цели, подобные походу в Святую землю. Другой мекленбургский документ еще более проливает свет на степень ин­теграции регионов в международную латинскую систему. На фран -цисканском соборе 1289 года в Эрфурте правитель Мекленбурга в письменном виде признал факт получения от великого магистра Тевтонского ордена 296 марок, которые его отец, Генрих Меклен­бургский, отдал на хранение рыцарям в Акре перед тем, как был захвачен в плен сарацинами⁷" В данном случае ордена крестонос­цев предстают в роли международных банкиров, регулировавших

10. Римская церковь и христианский народ

293

движение денежных средств в масштабах всего христианского мира. Факт передачи этих денег приобретает еще большее значе­ние, если вспомнить, что Генрих Мекленбургский был потомком славянских князей-язычников, которые еще в середине XII века были не крестоносцами, а их мишенями, Рискнем предположить, что его праотцы едва ли поверили бы, что их потомок, с крестом на груди, может оказаться в сарацинском плену. Эти примеры показы­вают необычайные масштабы перераспределения людских и мате­риальных ресурсов в ту эпоху — эпоху, когда люди и богатства самых отдаленных языческих окраин Европы перетекали в цент­ральные области латинского мира. Так, к 1219 году духовенство Риги, провинции Римской церкви, которой одним поколением рань­ше даже не было на карте, делали пожертвования на кампанию против Дамъетты. Международная арена, на которой действовало папство и латинская церковь в целом, в XI, XII и XIII веках неук­лонно расширяла свои границы, самым неожиданным образом объ­единяя прежде никак не связанные между собой регионы. Одним из примеров такого союза может служить финансирование похода против Египта за счет доходов от ливонской торговли и сельского хозяйства.