7. Колониальные города и колониальные торговцы

«Свободный и защищенный город, который привлекает массу людей именно этой свободой...»¹.

XII—XIII века были эпохой стремительного развития городов, которое имело место практически во всех областях Европы. Насе­ление старых городов росло, они выходили за рамки своих римских или раннесрелневековых границ, а одновременно появлялись сотни новых городов, зачастую — в рамках осознанной политики освое­ния и развития новых территорий. Например, померанский князь Барним в 1234 году объявил, что «движимые стремлением удовле­творить свои потребности и нужды и упрочить свое могущество обычаями других областей, мы приняли решение о развитии в наших землях свободных городов»². История процесса урбанизации является неотъемлемой составной частью рассказа об экспансии Высокого Средневековья.

Сложность, возникающая сразу, как принимаешься за историю средневековых городов, связана с тем, что в равной мере имеют право на существование два вполне обоснованных и полезных, но в корне различных определения города. Одно связано с экономичес­кими параметрами: город — это поселение с численностью населе -ния выше средней и с относительно высоким развитием товарооб­мена и разделения труда. Ясно, что по логике этой формулировки город является таковым только при его рассмотрении в историчес -ком контексте. Численности населения и совокупности экономи­ческих показателей, которые позволяют отнести населенный пункт к городу в XIII веке, в XIX будет явно недостаточно. Города подоб­ны пикам на графической кривой, и если изменяется весь масштаб этого графика, то и абсолютные показатели меняют свое относи­тельное положение. Населенные пункты с такими размерами и на­селением, которые в Средние века позволяли относить их к горо­дам, сегодня могут считаться не более чем деревнями. Такое же на­блюдение будет верно, если мы станем рассматривать скорее гео­графические, нежели хронологические различия. Возможно, вал­лийский город XIII века, если его мысленно перенести в Ломбар­дию, в сознании своих новых соседей уже мог и не заслуживать названия города.

Опираясь на это экономическое определение, мы имеем дело с целым спектром взаимосвязанных критериев. Изолированное посе­ление фермерского типа, то есть хутор, имеет меньше жителей и

186

Роберт Бартлетт. Становление Европы

менее выраженное разделение труда, а также слабее вовлечено в товарообмен, нежели деревня, которая, в свою очередь, характери­зуется меньшей численностью населения и менее развитым разде­лением труда по сравнению с небольшим городом. Где именно про -вести этот водораздел, с какого момента усматривать в населенном пункте черты города — это вопрос суждения, всегда с налетом субъективности. Невозможно доказать, было ли то или иное место городом в экономическом смысле, если заранее не договориться о том, где будет пролегать эта грань. Таким образом, средневековые города — это населенные пункты, которые историки выделяют из массы других по ряду параметров (население, степень коммерциа­лизации, разделение труда), или, если говорить точнее, исходя из ощущения, что они превосходили другие поселения по этим пара­метрам, если бы мы имели возможность эти параметры измерить.

Совершенно иной характер носит юридический критерий опре­деления города, который отражает другой подход к проблеме. Если экономическое определение является ретроспективным и относи­тельным, то юридическое характеризует определенный момент вре -мени и абсолютно по своей сути. В правовом смысле города имели иной статус, нежели остальные населенные пункты, и о существо­вании этого статуса люди той эпохи хорошо знали. На самом деле, этот статус город должен был. в определенный момент получить, и именно эта дата чаще всего считается днем «основания» города. С юридической точки зрения феодал мог своей волей в одночасье обратить «негород» в город. Ясно, что с экономической точки зре­ния такое превращение было бы невозможно. Юридические приви­легии городов могли даваться одномоментным росчерком пера, что было невозможно для города как новой экономической модели.

Учитывая эти два различия в подходах, надо сознавать возмож­ность и даже высокую степень вероятности того, что города в эко­номическом смысле и населенные пункты, имевшие официальный статус городов, не всегда совпадали. Поселение относительно боль­ших размеров, с развитой торговлей и разделением труда, могло не иметь статуса города. В то же время другие населенные пункты могли относиться к городам, несмотря на свои малые размеры и сельский по существу характер. Эта ситуация хорошо знакома всем, кто изучал парламентскую историю Англии, когда мелкие «гнилые местечки» (rotten boroughs) продолжали посылать своих представителей в парламент, в то время как многие крупные города с развитым производством были лишены этого права. И это несоот­ветствие появляется задолго до индустриализации. Если положить рядом две карты, отражающие расчетное состояние финансов Анг­лии в 1334 году (когда фискальные записи дают достаточно полную картину) и благосостояние фискальных единиц, какими являлись боро, на тот же период, то поражают два момента^. Во-первых, это отсутствие позитивной корреляции между благосостоянием какого-либо района и количеством в нем таких единиц, а во-вторых —

7. Колониальные города и колониальные торговцы

187

большое число бедных городов. Так называемый Уэссекский регион (куда входили Девон, Сомерсет, Дорсет, Уилшир и Гэмпшир) имел огромное число боро, в то время как зажиточные графства Восточ -ной Англии и Мидленда этим похвастать не могли. В самом деле, соотношение по этому параметру процветающих графств восточно­го побережья, от Норфолка до Кента, с юго-западным полуостро­вом (Сомерсет, Девон и Корнуолл) было один к пяти. Отсюда ясно, что количество населенных пунктов с правовым статусом города ни в коей мере не отражает уровня экономического развития.

Так же очевидно, что несовпадение понятия города в юридичес­ком и экономическом смысле нельзя считать симметричным. Дру­гими словами, куда больше мест, где поселения со статусом города не выполняли по сути городских функций, чем наоборот. Во многих случаях это объясняется тем, что процветающие общины, как пра­вило, могли купить себе городские привилегии за деньги, а наде­ленные этими правами поселения, даже если их экономика еще не получила урбанистического развития, едва ли стали бы отказывать­ся от своего статуса. Получается, что реальное несовпадение между юридической и экономической урбанизацией как раз и проистека­ло из большого количества мест с городским статусом, но сельски­ми по сути функциями.

В силу этой двойственности самого понятия города для того, чтобы понять значение урбанизации в процессе средневековой экс -пансии, приходится фактически опираться на две отдельных исто­рии вместо одной. Первая — это рост центров с большой числен­ностью населения, комплексной экономикой и развитой торговлей. Распространение городской свободы — вторая, отдельная тема, хотя и связанная с первой. Например, если говорить об урбаниза­ции Восточной Европы, имея в виду только один правовой аспект, то правильно будет сказать, что она произошла в период между се -рединой XII и серединой XIV века и по немецкому образцу. Сохра -нившиеся с того времени городские хартии и законы представляют собой богатый источник информации о том переустройстве, кото­рому подверглись поселения восточнее Эльбы по образу и подобию великих немецких городов типа Любека и Магдебурга. Кроме того, эти хартии и законы, в самых общих чертах, очень похожи на доку­менты Франции или Англии или на испанские фуэрос, и следова­тельно, можно с полным основанием говорить о проникновении в Восточную Европу западноевропейских форм. Однако если рас­сматривать эту ситуацию с экономической точки зрения, то карти­на будет выглядеть совсем иначе. Города, то есть поселения с отно -сительно большой численностью жителей и комплексной застрой­кой, существовали в Восточной Европе задолго до появления город­ских хартий вольности. Археологические исследования, особенно послевоенного периода, позволили установить средневековые тор­говые пути и процветающие торговые центры, которые существова -ли в Прибалтике и по берегам крупных рек уже в X веке. Практи-

L

188

Роберт Бартлетт. Становление Европы

чески нет сомнений, что предоставление статуса города лишь озна­чало новую организацию уже существовавшего населенного пунк­та, а не основание или придание городского статуса новому поселе -нию. В некоторых случаях, например, как с Щецином или Данци­гом, город в экономическом смысле фактически существовал задол­го до того, как получил законодательное оформление в качестве та­кового. С другой стороны, предоставление городу права самоуправ -ления нельзя считать чисто формальным актом. Даже в тех случаях, когда поселения уже по сути жили городской жизнью, городской закон способствовал ее реструктуризации, усилению либо видоиз­менению отдельных ее аспектов. Надо также отметить, что во мно -гих случаях предоставление статуса города действительно означало его основание и подразумевало трансформацию сельского поселе­ния в городское либо появление совершенно нового населенного пункта на незаселенном месте. Основание самого Любека, матери городов Балтийского побережья (о нем пойдет речь ниже), показы­вает, насколько привлекательны были те привилегии, которые дава -ла городская хартия, и как они порой стимулировали основание новых поселений.

Таким образом, ритм и модели урбанизации в юридическом, или конституционном смысле отличаются от экономического. На­пример, в Богемии или Моравии формы, институты и термины, употреблявшиеся в отношении самоуправляемых городов, были привнесены извне, причем за достаточно короткий период времени (начало XIII века) и по инициативе сверху, то есть князьями. Одна­ко важные и относительно густонаселенные торговые центры уже существовали в этих регионах несколькими столетиями раньше. Прага, которая в X веке уже упоминается как «крупнейший торго­вый центр страны»⁴, другие важные в экономическом отношении города — Брно и Оломоуц, получили правовое оформление в виде города далеко не первыми, зато многие пункты, не имея такого эко -номического значения, стали именоваться городами задолго до них⁵. Таким образом, история развития городов в Богемии требует рассмотрения под разными углами зрения. Очень похожая ситуа­ция наблюдалась в Ирландии, где города в экономическом смысле были основаны еще викингами либо стали появляться вокруг мо­настырей начиная с X—XI веков. Города же в юридическом смысле явились следствием англо-нормандского завоевания в конце XII ве­ка. Археологические раскопки 1970-х годов в Дублине показали, что он переживал бурный расцвет торговли и ремесленной жизни, то есть по сути являлся городом, еще задолго до появления англо-нор-мандцев. Что принесли с собой завоеватели и чего до них не суще -ствовало, так это законов и традиций письменной документации. Когда в конце XII века новые властители Ирландии, король Генрих II и его сын Иоанн, даровали Дублину городские хартии, то стали «основателями» города лишь в очень узком понимании⁶. Наиболее проработанным из названных документов является хартия, выдан-

7. Колониальные города и колониальные торговцы

189

ная Иоанном в 1192 году, и один взгляд на содержащиеся в нее по­ложения обнаруживает ту смесь конституционных привилегий и экономических норм, которая вообще была характерна для город­ского законодательства в Европе Высокого Средневековья.

По условиям хартии 1192 года Дублин объявлялся территориаль­ной единицей с установленными границами, которые описывались самым детальным образом, а также юридической единицей, горо­дом и одновременно округом со своим судом, где раз в неделю вер -шились местные дела судебного и административного свойства. В хартии Иоанна особо подчеркивается ряд специальных привиле­гий гражданам Дублина в отношении судопроизводства. Их нельзя судить за пределами города, они освобождаются от судебных по­единков и мэрдрэма (mmdrum) — штрафа, которым облагались на­селенные пункты, на чьей территории обнаруживались неопознан­ные трупы. Их нельзя штрафовать за «невежество», то есть за не­правильно употребленные слова и выражения в их прошениях в суд; в черте города запрещено всякое дознание; ограничиваются суммы денежных штрафов. Все эти правила означали особые при­вилегии жителей Дублина в низшем суде. Вдобавок они получали определенные свободы личности и имущественные права. Земля в черте города Дублина находится в свободной аренде — бегедже (Ьигдаде), застройку можно осуществлять по своему усмотрению, и все пространство в границах города находится в коллективном ве­дении. Никакой господин не вправе решать вопросы вступления в брак их детей или вдов. Они имеют право образовывать гильдии, «точно так же, как жители Бристоля» (Бристоль был для Дублина «материнским» городом).

Дополнительно ко всем этим правам провозглашались привиле­гии экономического порядка. Из них самым важным, вероятно, яв -лялось освобождение от толла (то есть внутренних таможенных пошлин) на всей подвластной Иоанну территории. Предусматрива­лись также гарантии в отношении долгов. С одной стороны, жите­лям Дублина позволялось накладывать арест на имущество должни­ка, то есть завладевать собственностью того, кто не смог вовремя расплатиться по долгам. С другой стороны, сами они могли подвер­гаться такой мере воздействия только в случае, если лично являлись должником или поручителем должника. Иными словами, они осво­бождались от круговой поруки за других горожан, которая была ти -пичной практикой в жизнеустройстве средневековых городов. Кроме того, в границах города они наделялись разнообразными торговыми монополиями. Иностранным купцам было запрещено покупать зерно, кожу или шерсть иначе, как у горожан. Они также не имели права продавать в розницу ткани, содержать таверны или торговать в городе дольше сорока дней. Ясно, что такие положения подразумевают наличие достаточно развитой системы торговли и городского органа регулирования купли и продажи. С другой сторо­ны, законодательные привилегии должны были быть привлекатель-

190

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ными для любой группы, которая стремилась освободиться от тра­диционно жесткой правовой регламентации либо хотя бы отчасти ограничить права господина. Городской закон как раз и выполнял эту двоякую функцию, и городская свобода всегда означала нечто большее, чем просто свобода торговать.

Ирландия также представляет хороший пример колониальной территории, где получила широкое распространение практика предоставления городских привилегий сельским районам — в целях привлечения новых поселенцев. Эти «сельские местечки-боро» (rural boroughs), как их принято называть, были очень многочислен­ны. Известны около 240 ирландских боро, что составляет приблизи­тельно одно поселение со статусом города на тринадцать миль⁷. Это меньше, чем в Англии того времени, где один город приходился в среднем на десять миль, но Англия вообще имела более высокую плотность населения (примерно вдесятеро выше, чем Ирландия) и значительно более обширную площадь пашни. В демографическом отношении Ирландия схожа с территориями между Эльбой и Оде­ром, где города, как, например, в Мекленбурге, Померании или Си-лезии, отстояли друг от друга в среднем на тринадцать миль⁸. Оче­видно, что не все из 240 населенных пунктов, имевших права го­родского самоуправления, исполняли функции города в экономи­ческом отношении. На самом деле, есть мнение, что из них менее четверти (а именно — пятьдесят-шестьдесят) являлись городами в этом смысле слова⁹. Многие же оставались сельскими поселениями, но наделенными городскими привилегиями, которые служили тем магнитом свободы для поселенцев, о котором мы говорили в предыдущей главе. Во всяком случае, в определенный момент в го­родской язык начинает вливаться лексика, связанная с получением крестьянами свободы — borough, burgess, burgage и их производ­ные. Похожим образом на Сицилии католические колонисты назы­вались бюргерами и пользовались гражданскими свободами горо­жан, даже если по сути они оставались сельскими жителями, толь­ко с особым статусом¹⁰.

Таким образом, городская свобода, понимаемая как совокуп­ность особых привилегий и вольностей, становилась мощным сти­мулом для новых поселений порой независимо от соображений коммерческого порядка. Иммигранты селились в городах в стремле­нии получить доступ не только к торговле, но и к свободе. Епископ Рижский заявлял, что «город Рига привлекает к себе правоверных в большей степени благодаря своей вольности, нежели плодородными окрестными землями» 11. Многочисленные мелкие города, разбро­санные по многим периферийным районам Европы, были призваны служить не только центрами торговли, но и стимулировать их засе -ление. Иногда, как было на Пиренеях, правовое оформление горо­дов становилось следствием соображений военного порядка. После того, как в 1139 году Альфонс VII Кастильский отбил у мусульман Орэху, он даровал жителям города вольность от податей, свободное

7. Колониальные города и колониальные торговцы

191

право отчуждения собственности и другие юридические привиле­гии и гарантии. «Я счел целесообразным, — объявил он, — чтобы те, кто придет в Орэху, имели границы и права, дабы мавры, коим она принадлежала в прошлом, не могли вернуть ее себе, воспользо­вавшись слабостью или беспечностью христиан»¹². Права и свобо­ды привлекали поселенцев, а поселенцы, в свою очередь, реально закрепляли свершившееся завоевание. Об экономической стороне вопроса речи не идет.

При всем схематизме и официальном характере, дошедшие до нас хартии и законы городов проливают свет на те мотивы и огра­ничения, которые лежали в основе формирования новых городов в Европе в эпоху Высокого Средневековья. Анализ этого процесса предполагает изучение устремлений, опасений и намерений людей, основывавших и развивавших эти города. В формулировках и поло­жениях их документов можно видеть конечный результат перегово­ров, коллизий и взаимных уступок всех сторон, вовлеченных в со­здание новых городов, феодала, городских предпринимателей, духо­венства и новых поселенцев. Городская хартия была документом большого символического значения, который знаменовал собой на­чало нового исторического этапа.

СЕМЕЙСТВА СРЕДНЕВЕКОВЫХ ГОРОДОВ

Западноевропейская модель города, которая сформировалась в XII—XIII веках, включала наделение определенными привилегиями как самого населенного пункта, так и его жителей. Процесс этот по определению требовал некоего автора, то есть господина. Это не означает, что в действительности содержание предоставляемых льгот всякий раз вырабатывалось заново и феодалом и его горожа­нами. К XII веку уже существовал стандартный набор нормативных положений. Если говорить в самом общем ключе, то имелись некие базовые принципы городских свобод, такие, как статус свободного города, освобождение от пошлин, наделение монопольными, до оп­ределенного предела, правами в экономической жизни. Все эти мо -менты были неотъемлемой составной частью понятия инкорпори­рованного города. Если говорить в более частном плане, то один город мог заимствовать у другого целые структуры, ведающие во­просами городского управления, гражданским и уголовным судо­производством и регламентацией хозяйственной жизни. Результа­том становилось рождение целых семейств городов, то есть групп городских поселений, чья жизнь регламентировалась законами по образу и подобию «матери городов», по крайней мере вначале.

Примером такой группы могут служить города, жившие по ко­дексу законов Куэнка-Теруэль. Эта достаточно разветвленная сис­тема законодательных актов насчитывала порядка тысячи статей, которыми регулировались всевозможные аспекты жизнеустройст­ва — от порядка наследования, рассмотрения дел об убийстве, не-

192

Роберт Бартлетт. Становление Европы

сения воинской повинности, отношений между иудеями и христиа­нами до вопросов орошения полей и выпаса скота, функционирова­ния общественных бань и даже наказания за кражу роз или лилий из чужого сада. Кодекс был пожалован Альфонсом VIII Кастиль­ским жителям Куэнки вскоре после отвоевания города у мусульман в 1177 году. Примерно в то же время, но с другой стороны от гра­ницы Арагона, Альфонс II пожаловал фактически идентичный ко­декс городу Теруэлю. От Куэнки и Теруэля этот свод законов рас­пространился на юг на волне Реконкисты и к 1220-м годам достиг Андалусии. Получается, что эта конкретная модель города не была ограничена какими-то политическими рамками. Она устраивала как Кастилию, так и Арагон, и с равным успехом могла насаждаться на всей отвоеванной у мусульман территории. Можно без труда обна­ружить и другие примеры семей городов, которые распространя­лись через границы королевства или феодального владения. Напри­мер, закон Бретейля в Нормандии, города, которому его лорд Виль­гельм Фиц-Осберн около 1060 года даровал самоуправление, после нормандского завоевания Англии был пожалован новому владению Фиц-Осберна — Херефорду. К 1086 году североваллийский горо-док-боро Рудлан получил «законы и обычаи, которые есть в Гере-форде и Бретейле»Н Среди англо-нормандцев, пришедших в Ир­ландию после 1169 года, было много подобных роду де Ласи, то есть выходцев из приграничных с Уэльсом областей, и когда они осно­вывали города, как де Ласи — Дрогеду, то даровали им законы Бре -тейляН Таким образом этот не слишком значительный норманд­ский город для многих новых боро в Уэльсе и Ирландии превратил­ся, благодаря серии феодальных завоеваний, в модель для подража­ния. Еще более разительным было значение великих городских ко­дексов Остзидлуига — законов Любека и Магдебурга, ставших фундаментом правовой и административной системы сотен поселе -ний в Восточной Европе, до Нарвы на Финском заливе и Киева на территории современной Украины.

Степень зависимости дочерних городов от материнских могла быть различной. Иногда новый город только получал обычаи «стар­шего», и на этом его зависимость заканчивалась. В других случаях «младший» город мог обращаться к «старшему» за разъяснениями, когда требовалось уточнить какие-либо аспекты управления или су­дебной практики. Еще более тесной была взаимосвязь внутри тех семейств городов, в которых, как в случае с Любеком, «старший» город рассматривал тяжбы, поданные в суды дочерних городов. Первым делом осуществлялась передача обычаев судопроизводства, часто это делалось в форме направления дочернему городу книги законов. Например, Геттингенский свод законов Любека содержит текст закона в том виде, как он был направлен в Данциг в ответ на просьбу тамошнего герцога и горожан. Он начинается словами:

Документ Вильгельма Сабины об учреждении епархий в Пруссии

Изображение Альбрехта Медведя (справа, с копьем и щитом) на одной из его монет

Замок Кэррикфергус

Тяжелый конник XIII века

Стенобитное орудие требюше, конец XII века

Крестьяне получают землю в обмен на расчистку пашни от леса

Цистерцианцы расчищают землю под пашню

Бременский ког (вверху: реконструкция; на соседней стр. вверху вид сбоку)

Венды (сорбы) и саксонцы не могли выступать в суд? друг против друга

7. Колониальные города и колониальные торговцы

193

Первые вендские монеты:

вверху Генрих Пржибислав Бранденбургский (реверс и аверс); внизу Яжа Кёпеник

«В год 1263 от рождества Христова, во имя чести и любви, а также по просьбе блистательного господина Самбора, герцога Померелии, и во имя любви и по просьбе жителей Данцига, консулы города Любека повелели оформить письменно закон, данный им славным господином Генрихом, герцогом Саксонским..., что подтверждено в его хартии. Сим начинается установленный закон города Данцига, переданный им порядком консулами города Любека» ¹⁵.

В 1282 году депутаты от чешского города Литомержице (Лайтме-ритц) послали в Магдебург за экземпляром Магдебургского свода законов. Депутаты Магдебурга отправили им книгу, а в сопроводи­тельном письме написали, в частности, что Литомержице, «как мы слышали, был заложен на основе наших законов» ¹°. Распростране­ние объемистого кодекса Куэнка-Теруэль было возможно только посредством книг. В Прибалтике и на Пиренеях практиковались переводы кодексов с латыни на местные языки, что лишний раз подтверждает тот факт, что передача правовых норм осуществля­лась посредством письменных текстов.

Едва какой-нибудь новый свод законов переносился на новую территорию, как дочерние города сами становились «старшими» для новых семей городов или их подсемейств. В начале XIII века, к примеру, закон города Галле, который сам по себе являлся дочер­ним городом Магдебурга, стал моделью для новых поселений в Си -лезии. Промежуточное положение занимал герцогский город Шрода (Ноймаркт), община горожан, находившаяся в 180 милях (9 днях пути) на восток от Галле. До нас дошел документ, в котором члены городского управления Галле подробно разъясняют депута­там Шроды, что именно подразумевают «городские законы, соблю­давшиеся еще нашими отцами»¹⁷. Положения этого документа ка­саются тонкостей уголовного и наследственного права, определяют периодичность судебных заседаний, приводят требуемые формы доказательств и структуру главных гильдий. Это сжатое описание в основных чертах немецкого города, коорое впоследствии получило хождение в восточных областях, Город Шрода вскоре превратился из прилежной «дочки» в плодовитую «мать». Когда в 1223 году епи­скоп Лаврентий Вроцлавский позволил своему местному представи -телю Вальтеру поселить немцев в торговом (рыночном) городе и де -ревнях на верхнем Одере, он начертал, что они должны подчинять­ся «тому же закону, что применяет герцог Генрих в Ноймаркте, иначе именуемом Шродой». В одном из недавних исследований перечислено 132 населенных пункта (в большинстве — между Оде­ром и Вислой), где в Позднем Средневековье применялось право Шроды-Ноймаркта¹⁸.

Понятно, что тот иной город становился тем более известен, чем лучшего «качества» были его вольности. Арагонский город Хака был тому примером, и в 1187 году Альфонс II Арагонский горделиво провозгласил: «Я знаю, что люди в Кастилии, Наварре и других землях привыкли приезжать в Хаку, чтобы изучать здешние обычаи

194

Роберт Бартлетт. Становление Европы

и свободы и затем их перенимать»¹⁹. Однако подобное восхищение не всегда означало отсутствие критического взгляда, и примеров модификации и усовершенствования существующих кодексов тоже можно найти немало. Когда в 1261 году герцоги Силезии пожалова­ли Вроцлаву законы Магдебурга, они внесли в них ряд усовершен -ствований, в том числе уменьшили наполовину суммы штрафов, на -латаемых судом²⁰. Подобные модификации создавали внутри круп­ных типов правовых систем множество подсистем, и толкование взаимоотношений между ними превратилось практически в само­стоятельную научную дисциплину. В частности, немецкая истори­ческая школа изучает семейства сводов городских законов метода­ми классификационной системы Линнея.

Некоторые города служили для других не просто моделью для воспроизведения, но и осуществляли постоянный законодательный контроль за «дочками». Например, городской совет Магдебурга (Schoffen, scabini) издавал регламентирующие инструкции для мно­жества городов, членов обширной «Магдебургской семьи», которые раскинулись далеко на восток и на юг. В 1324 году они направляли в свой дочерний чешский город Литомержице письма, в которых отвечали на запросы, полученные от тамошних судьи, присяжных и членов совета, и давали рекомендации по таким разным предметам, как условия мирного договора между Литомержице и его недруже­ственным соседом Уста (Аушиг), детали судебной процедуры и пре­делы юрисдикции, наказания за правонарушения; определяли поря­док наследования и даже давали советы торговцам мануфактурой, как резать ткань. Таким образом осуществлялась верховная или надзорная юрисдикция, точно так же, как сам Литомержице приме­нял Магдебургское право к многочисленным дочерним городам в своем регионе²¹. Аналогичную роль для немецких торговых городов в Прибалтике исполнял Любек. Консулы Любека издали свыше 3 тысяч апелляционных и разъяснительных документов, и это лишь небольшая часть оригинального материала²². Сходные правовые модели можно обнаружить и в Испании, где, например, в 1322 году Альфонс XI Кастильский повторно подтвердил апелляционную юрисдикцию Логроньо над «всеми местами, в которых действует закон Логроньо» ²-1

Такая трансрегиональная система городской судебной иерархии не всегда была по душе князьям, которые могли усмотреть в самом факте существования альтернативного и стороннего центра отправ­ления правосудия угрозу собственному могуществу, и некоторые правители предпринимали попытки нарушить целостность этой сие -темы. В 1286 году герцоги Ополе (Оппельна) распорядились, чтобы

«Все и каждый, кто селится в наших владениях по фламандскому закону, в случае если в отношении закона возникают сомнения, не должны искать никаких сведений о том законе за пределами нашей земли, а в пределах наших владений — нигде кроме как в городе Раци -буже (Ратибор), невзирая ни на какие привилегии городов и деревень,

7. Колониальные города и колониальные торговцы

195

которые могут на первый взгляд противоречить настоящему указу. Также отныне не должен означенный город Ратибор иметь какое-либо касательство, будь то от своего имени или от чужого, к любому насе -ленному пункту извне, но должен решать все дела, кои возникают там или по обычаю приносятся туда на рассмотрение, на месте, со страхом Господа, как велит их вера, и никакие апелляции не следует адресовать ни нам, ни в любые другие места»²⁴.

Целью герцогского указа было свести судебно-правовые отно­шения поселенцев к фламандскому праву с высшей инстанцией в городе Ратиборе, одному из главных в герцогстве. Это означало бы действие на всей подвластной им территории единой судебно-пра­вовой иерархии, с отсечением какого бы то ни было влияния внеш­них авторитетов. Здесь мы имеем классический пример той замкну­той и однородной судебно-законодательной системы, к какой стре­мится всякое суверенное государство. Однако в XIII веке и позднее это стремление имело мощную альтернативу в лице международ­ной сети городов. Распространение единых судебно-правовых норм от родительских городов к дочерним по торговым путям и дорогам переселенцев шло более активно, нежели внутри узких границ мо­нархических владений.

Города были нужны князьям как источник благосостояния, но в их вольности была заключена и своя опасность — они могли выйти из подчинения. Особый акцент на независимости города, характер­ный для закона Любека, пробуждал в некоторых правителях опре­деленное недоверие, и, например, Тевтонские рыцари отвергли применение этого закона в своих землях, отдав предпочтение соб­ственному, менее независимому кодексу — Хелминскому. Данциг и Мемель (Клайпеда), где вначале применялось право Любека, были принуждены отказаться от него под давлением Тевтонского ордена. Однако лишь к Позднему Средневековью наступление князей на городскую автономию приняло массированный и действенный ха­рактер. Между концом XV и серединой XVII веков апелляционной юрисдикции Любека был положен конец, поскольку окрестные го­рода в судебно-правовом плане объединились с территориями со­седних правителей либо оказались в непосредственной юрисдикции своих номинальных господ. И все же в эпоху Высокого Средневе­ковья больше, чем в наложении каких-либо ограничений на города, князья были заинтересованы в их развитии, даже если это разви­тие шло на основе заимствования каких-то моделей извне.

Сеть межгородских контактов — будь то торговые связи, семей­ные узы или судебно-правовое соподчинение — имела сердцевиной ключевые районы центральной части Западной Европы и в геогра­фическом плане расходилась от центра к периферии. Раньше всего городских вольностей добились области вокруг Рейна, причем в самом полном и известном виде — в Юи-на-Маасе²⁵. Во всех дру­гих областях города стали брать за образец модель Лотарингии и Рейнской области. Лучи этого влияния расходятся радиально во

196

Роберт Бартлетт. Становление Европы

7. Колониальные города и колониальные торговцы

197

всех направлениях — от Нормандии до Англии, Уэльса и Ирландии, от Вестфалии — через Гольштейн в Эстонию, от Новой Касти­лии — в Андалусию. Шотландское городское право изначально про -исходило от законов Ньюкасла-на-Тайне, а в Богемии первые го­родские конституции были созданы на базе саксонских моделей.

Аналогичная картина характеризует и распространение в языке связанной с городской жизнью лексики. Само слово «бюргер» (от латинского burgensis), которое, по-видимому, ведет начало из тех времен, служило обозначением человека, который получил новый юридический статус полноправного члена городской общины со всеми правами инкорпорированного города. Зародившись в центре Западной Европы, это слово распространилось на периферию. Впер­вые термин употребляется в XI веке в Лотарингии, Северной Фран -ции и Фландрии. Слово burgenses встречается в хартии города Юи 1066 года. На Британских островах это слово фигурирует в Книге Страшного суда 1086 года для Англии и Рудлана в Уэльсе, в Шот­ландии — в первой половине XII века и в Ирландии — в 70-х го­дах XII века. Здесь мы встречаем его в хартии Генриха II в отноше -нии Дублина. Это слово распространилось и в славянских областях Европы, причем в документах Богемии оно впервые появляется в 1233 году²". Имея германо-латинское происхождение, слово «бюр­гер» и его производные получают широкое распространение по­всюду, где развивается средневековая экспансия: греческий текст «Морейской Хроники» использует термин bourgeses, в Румынии го­рожан называют Ьигдаг или pirgar — от Burger, а в Уэльсе новые жители городов из числа переселенцев именуются bwrdais²⁷. Лати­низированный вариант немецкой лексики, относящейся к правово­му статусу городов и их граждан, оказался воспринят носителями кельтских, славянских и других языков благодаря тому, что форма­лизованная модель города как такового (с определенными правовы­ми особенностями) была привнесена сюда из романо-германского мира.

ИММИГРАЦИЯ ГОРОЖАН

Зародившись в XI веке в ходе экспериментов в Лотарингии, Фландрии, Вестфалии или Северной Испании, новые конституци­онные модели и лексика оказались в последующие столетия пере­несены или заимствованы в качестве образца городскими поселе­ниями Северной и Восточной Европы и Испании эпохи Реконкис­ты. Однако надо ясно представлять, что это распространение право­вых основ не было чем-то бесплотным. Для того, чтобы стать горо­дами не только в юридическом, но и в экономическом смысле, новым и растущим городским поселениям в эпоху Высокого Сре­дневековья явно требовался ощутимый приток иммигрантов для формирования и поддержания на определенном уровне их населе­ния. В центральных областях Западной Европы эта иммиграция

часто носила сугубо локальный характер, когда в города устремля­лись многочисленные сыновья и дочери крестьян из соседних дере -вень. Например, из 47 горожан Стратфорд-на-Эйвоне, чьи имена известны по документам 1252 года, 42 (то есть 89 процентов) были родом из деревень в радиусе 16 миль от города²⁸. В пограничных областях латино-христианского мира, таких, как Восточная Европа, Испания Реконкисты или кельтские земли, напротив, население го­родов тоже было иммигрантским по сути, но происходило из более отдаленных областей.

Как явствует из хартий «франкам», подобным той, что Альфонс VI пожаловал поселенцам Логроньо в 1095 году, уже ко второй по­ловине XI века малые города, лежавшие по окраинам Пиренейского полустрова либо на традиционных паломнических путях в Сантья­го, насчитывали большое число горожан, прибывших издалека, в первую очередь из Франции²⁹. «Саагунская хроника», составлен­ная, по-видимому, в начале XII века, рассказывает, как тот же ко­роль

«издал указ о том, что там надлежит основать город, собрав со всех сторон света горожан, представителей разных ремесел... гасконцев, бретонцев, германцев, англичан, бургундцев, нормандцев, тулузцев, провансальцев и ломбардцев, и многих других торговцев разных наций и языков; и таким образом он заселил и образовал город немалых раз -меров»³⁰.

В арагонский город Уэска, который в 1096 году был отвоеван у мусульман, поселенцы из Северной Франции прибывали на протя­жении целого поколения: есть документ 1135 года, в котором упо­минается собственник по имени Гумфред из Фалеза, жена и дети которого носили чисто французские имена — Оделина, Вильгельм, Иоанн, Гуго, Одетта и Аррамборж³¹.

В тех областях Пиренейского полуострова, которые были отвое­ваны у мусульман в XII—XIII веках, развитие городов происходило на фоне уже достаточно густой сети поселений городского типа. В X—XI веках исламская Испания была несомьенно наиболее урба­низированным регионом Западной Европы. Неудивительно, что здесь не наблюдалось того бурного роста числа новых городов, каким характеризовались, например, области Восточной Европы или Британских островов. Конечно, определенное число осознанно спланированных новых поселений или колоний имело место. Глав­ным образом они основывались на новом месте либо на месте насе -ленных пунктов сугубо сельского типа. Примером служит Сьюдад Реал, основанный Альфонсом X в 1255 году:

«Он повелел, чтобы люди из его владений пришли сюда, начертал, как надлежит заложить новый город, и приказал назвать его Вилла Реал; указал, как спланировать улицы, определил места, где должна пройти городская стена, и повелел установить каменные ворота в том месте, где в город входит дорога из Толедо» ³².

198

Роберт Бартлетт. Становление Европы

7. Колониальные города и колониальные торговцы

199

Затем король даровал новому городу законы Куэнки³³ План го­рода Сьюдад Реал, с его простой симметрией, дорогами, идущими через шесть ворот («Пуэрта де Толедо», «Пуэрта де Калатрава» и т.п.) и сходящимися на центральном рынке, к которому примыкает собор св. Марии, говорит не о случайном, а о спланированном ха­рактере его застройки. Однако в целом для Испании такие города были исключением³⁴.

С другой стороны, многие города для своего возрождения нуж­дались в притоке новых жителей после долгого периода пригранич -ных войн и завоевательных походов. Когда в начале XII века Тарра-гона была взята христианами, граф Барселоны даровал ее Таррагон-ской епархии, описывая ее при этом как «город Таррагона, кото­рый оставался разрушен и покинут на протяжении многих лет, не имея ни землепашца, ни жителей. Я жалую его вам... для восстанов­ления... Я даю вам свободу... собирать людей где только возможно и какого угодно ранга для заселения этой земли»³⁵. Когда Ферди­нанд III взял Хаэн, «он послал за поселенцами во все края, пообе­щав большие свободы всем, кто придет сюда жить»³⁶.

В других случаях христианское войско завоевателей могло встретить город с уже значительным населением, как было с вели­кими южными столицами — Валенсией, Кордовой и Севильей. Се­вилья в 1248 году отошла к королю Кастилии. Большая часть му­сульманского населения была изгнана. На протяжении последую­щего десятилетия королевские комиссары занимались распределе­нием земельной собственности в городе и окрестностях: 43 круп­ных земельных владения получили князья, феодалы, епископы и военные ордена; 200 малых поместий были пожалованы рыцарям, и даже рядовые воины получили небольшие имения. Свою долю по­лучили также король, вновь назначенный архиепископ и городской совет. Новые землевладельцы привлекали новое население. Имми­грация в Севилью эпохи Реконкисты затронула практически каж­дую часть Пиренейского полуострова, и поселенцы в большом ко­личестве прибывали даже из таких отдаленных областей, как Гали­сия и Старая Каталония. Большинство переселенцев были из Ста­рой Кастилии, многие также прибывали из Леона и Новой Касти­лии. Эти три региона образовывали большой массив земли в север -ной части центральной Испании, от реки Тахо до северных горных хребтов, и служили мощным источником людских ресурсов, постав -ляя городу новых жителей-христиан³⁷.

Такими путями протекало масштабное переселение, в ходе кото -рого в XI—XII веках в Испанию переместилось множество францу­зов, а испанцы с севера переселились в центр и на юг полуострова, в новые, оставленные или отвоеванные у мусульман города. В то же самое время иммиграционные процессы преображали и Восточ­ную Европу. Здесь развитие городов часто сопровождалось масси­рованной немецкой иммиграцией. Когда в 1228 году королева Боге­мии Констанца даровала южноморавскому городу Годонин (Гединг)

права города, она в своей хартии объявила: «мы призвали к себе достойных немцев и поселили их в нашем городе» ³°. Краков пред­ставляет собой хороший пример польского города, преображенного как немецкой иммиграцией, так и заимствованной у немцев систе­мой городского права. Эта древняя польская крепость получила новую жизнь в 1257 году, когда герцог Болеслав, местный прави­тель из династии Пястов, установил в городе порядок по образу и подобию магдебургского: «город Краков был преобразован на осно­ве германского права, и герцогские сановники изменили облик ры­ночной площади, домов и дворов»³⁹. Он намеревался «собрать здесь людей из многих краев», но особо оговаривал, что польское сельское население не может пользоваться правами граждан нового города⁴⁰. Основанием для такого ограничения был не националь­ный признак как таковой, а опасение, что это приведет к оттоку жителей из его владений или земель других сеньоров. В результате уже и без того достаточно немецкий по духу Краков стал еще более германским городом. Его бюргеры были немцы по имени, языку, культуре и присхождению, а правовой моделью для них также служил старонемецкий город. Таким же образом оказались германизированы многие крупные торговые города Восточной Ев­ропы, другие же (как, например, описанная ниже Рига) и вовсе це­ликом представляли собой поселения немецких иммигрантов.

Города типа Кракова и Риги специализировались на дальней торговле. Во внутренних же районах Восточной Европы того време -ни получил развитие еще один вариант урбанизации по немецкому типу — создание сети небольших рынков и торговых центров ло­кального масштаба. Хороший пример тому дают города Мекленбур-га. Помимо двух балтийских портов, Ростока и Висмара, города Мекленбурга были вызваны к жизни главным образом потребнос­тями близлежащих районов, и изучать их надо именно с точки эре -ния их локального значения. Великие торговые пути, сыгравшие столь важную роль для роста торговых городов на балтийском по­бережье и в устьях рек, не могут служить объяснением образова­нию многочисленных мелких городов в материковом Мекленбурге.

Первые города этой области, получившие самоуправление, были основаны в середине XII века немецкими завоевателями: Любек — *рафом Адольфом Голыптейнским, Шверин — Генрихом Львом Саксонским. Однако развитие городов под эгидой местной динас­тии началось только после 1218 года. Именно в тот год Генрих Бор-вин Мекленбургский даровал Любеку закон города Ростока. В хар -тии перечисляются десять консулов Ростока, все — с немецкими фамилиями, что заставляет думать о том, что иммигрантская оли­гархия пользовалась благосклонностью местных правителей. Рос-токская хартия сыграла роль стартового пистолета: в последующие Шестьдесят лет по всему Мекленбургу была создана целая сеть Малых городов, в среднем по городу в каждые два года. Наиболее ^тивными проводниками политики создания этих городов высту-

200

Роберт Бартлетт. Становление Европы

пали как раз правители Мекленбурга, которые щедро издавали в отношении новых поселений хартию за хартией. Например, Нико­лас Мекленбург-Верльский (1227—1277), внук Генриха Борвина, на­делил законом города Шверина — через посредство мекленбург-ского города Гадебуша — восемь населенных пунктов. Они соста­вили одну из трех доминирующих семей городов в этом регионе, наряду с семейством Любека, чья система права передавалась малым городам через юрисдикцию Ростока и Висмара, и Пархима. Последний получил статус города в 1225/26 году из рук Генриха Борвина:

«Мы отдали землю Пархима — неприютную, пустынную и лишен -ную дорог — христианским колонистам, которых пригласили издалека и из окрестных областей. Мы также построили в этой земле город и наделили его надлежащими правами и юрисдикцией, благоприятной и полезной для жителей и самого города.

И прежде всего мы даровали этому свободному городу и всем его гражданам все права»⁴¹.

Собственно, суть городского закона Мекленбурга в общем и целом мало отличалась от того, что мы видели в таких, к примеру, документах, как дублинская хартия 1192 года: освобождение от до­рожной пошлины, льготные суммы штрафов, свобода наследования и тому подобное. Здесь опять-таки за основу была взята конкретная модель, привлекательность которой отчасти и заключалась в легкое -ти воспроизведения.

Таким образом обрел новый облик ландшафт Мекленбурга, рас -кинувшегося на площади в 4,5 тысяч квадратных миль. К XIV веку, в противоположность тому, что было столетием раньше, повсюду стояли небольшие города, каждый со своей приходской церковью, рынком, тюрьмой и, возможно, зачатками оборонительных соору­жений. В конце XIII—XTV веках некоторые из этих центров уже имели свои монастыри, как, например, Рёбель, где был доминикан­ский монастырь и дом кающихся грешниц (в процессе развития го -родов появлялась новая специализация)⁴². Городская культура была по преимуществу немецкой, при том, что многие города были со­зданы на месте славянских деревень и даже имели славянские на­звания. Хороший пример тому дает Крёпелин: в этом городе со сла­вянским названием члены городского совета поместили на своей печати изображение калеки, поскольку слово «калека)) по-немецки (Кгирре!) созвучно старому названию города⁴³. Но и независимо от этимологии городов важно то, что их жители ощущали себя немец­кими гражданами. Германское колониальное заселение Восточной Европы в корне отличалось от мощной сети торговых центров Вы­сокого Средневековья в лице итальянских городов Восточного Сре­диземноморья именно в силу существования населенных пунктов типа Гадебуша, Пархима и Крёпелина, то есть небольших, тесно связанных с окрестными селениями торговых центров, жители ко-

торых были купцами и ремесленниками немецкого происхождения со своим, достаточно узким кругом интересов. Именно малые тор­говые города стали проводниками необратимого культурного преоб­разования обширных областей Европы.

7. Колониальные города и колониальные торговцы

201

Карта 7. Граждане Дублина ок. 1200 г.: происхождение, установленное но топониму

Точно так же, как в Восточной Европе урбанизация шла рядом с германизацией, в кельтских областях она сопровождалась англика-низацией. Инкорпорированные города, появлявшиеся в Шотландии, Ирландии и Уэльсе в XJI и XIII веках, характеризовались прежде всего иммигрантским населением, по преимуществу английского происхождения. Свет на состав населения Дублина на рубеже XII и XIII веков отчасти проливает дошедший до нас документ — реестр купеческой гильдии, обнаруженный в архивах дублинской корпора­ции, где перечислены члены гильдии этого англо-нормандского го­рода⁴⁴. Самая ранняя часть списка (приблизительно 1175—1205 гг.) включает около 2800 имен и фамилий, из которых около 40 процен­тов имеют составной частью указание на происхождение из той

202

Роберт Бартлетт. Становление Европы

7. Колониальные города и колониальные торговцы

203

или иной местности, не говоря о более общих вещах (например, Ричард из Корнуола, Пьер Француз и т.п.). На карте 7 отмечены те родные места дублинских купцов (в пределах Британских остро­вов), на которые приходится не менее трех членов гильдии. Сразу видно, насколько прочная связь существовала по линии Дублин-Бристоль, по которой в город переместилось большое число жите­лей из бассейна реки Северн, глубинной области Бристоля. Боль­шинство эмигрантов прибыло из южного Уэльса, из пограничных графств так называемой Западной Страны и из городов централь­ных графств. Существенный контингент поставляли также Лондон и Винчестер, давнишние городские центры юго-востока. Менее значительным, но также заметным был приток переселенцев с се­веро-запада, в особенности из Карлайла, а также из Шотландии и других ирландских городов англо-нормандского происхождения. Поразительным является также факт, что большинство этих горо­жан носили фамилии, которые происходили от названий населен­ных пунктов городского типа. Иными словами, это были не селяне, а горожане, перебравшиеся в новый город.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТОРГОВЛИ

Экспорт западноевропейских моделей города и рост городского населения были тесно связаны с торговой экспансией, начавшейся в XI веке и взорвавшей Старый Свет в последующие два столетия. Колониальные города явились творением колониальных торговцев. В самом деле, одним из наиболее наглядных примеров экспансии Высокого Средневековья служит распространение западноевропей­ской морской торговли, которая в X веке была ограничена узкими рамками, а в XIV превратилась в широкую сферу деловой актив­ности итальянских и немецких ганзейских купцов. Эта трансфор­мация протекала постепенно, но б XI веке ее темпы заметно уско­рились.

Деятельность итальянских купцов

Торговые связи, осуществляемые по Средиземному морю, для Средних веков не были чем-то необычным. Уже в X веке, и даже ранее, купцы из Амальфи и Венеции плавали в морские города Ви -зантии и исламского мира. Так, известно, что во время беспорядков в Каире 996 года были убиты и ограблены более сотни итальянских купцов⁴^ Тем не менее в XI веке свидетельств этой торговли замет­но прибавляется и в игру вступают все новые города, в первую оче -редь Пиза и Генуя. Ко второй половине столетия агрессивно на­строенные отряды купцов, пиратов и крестоносцев из этих городов высаживались по всему средиземноморскому побережью, вели тор -говлю в больших портовых городах типа Константинополя и Алек­сандрии, грабили, как в 1087 году произошло с Аль-Махдия на севе-

ре Африки, предпринимали попытки создания крестоносных госу­дарств, как в 1097—1098 гг. в Антиохии и в 1099 г. — в Латакии. Итальянцы прочно захватили инициативу в средиземноморской торговле, и отныне до конца средневековья алчный, а порой и опас­ный итальянский купец стал вездесущей фигурой в этом регионе.

Создание государств крестоносцев в последнее десятилетие XI и в первой четверти XII века открывало итальянским купцам новые возможности. Молодые государства были своего рода аванпостами, Утремераыи, и сильно зависели от снабжения товарами по морю. Однако своего флота у них не было, и они оказывались один на один с могущественными морскими силами соседнего Египта и Ви­зантии. В этих условиях государства крестоносцев быстро попадали в зависимость от итальянцев: галеры западных городов давали им защиту. Классический пример торга, который наглядно показывает, что могли предложить итальянцы и чего они хотели взамен, мы имеем в лице так называемого «Пакта Вармунди» (Pactum War-mundi) 1123 года⁴⁶. Это соглашение, заключенное между венециан­ским дожем, только что завершившим весьма успешную экспеди­цию против египетского флота, и представителями Иерусалимского королевства (сам король находился в плену). Документ был заклю­чен непосредственно перед нападением крестоносцев на Тир, при­брежный город, остававшийся в руках мусульман. По сути дела ве­нецианцам была предложена четверть всей торговли в любом горо -де королевства, самостоятельность во всех судебных тяжбах, где они выступали ответчиками, и льготы по налогам и пошлинам. В до -полнение они получали третью часть городов Аскалон и Тир после их завоевания, «чтобы владеть ими свободно и полновластно... до скончания веков». По прошествии шести месяцев, благодаря вене­цианской блокаде, Тир пал.

Предусматривавшееся «Пактом Вармунди» торговое поселение венецианцев в Палестине должно было представлять собой неболь­шую часть города, где те могли создать себе «Венецию в миниатю­ре». Им полагалось иметь собственную церковь, улицу, площадь, баню и пекарню; они могли торговать друг с другом, используя ве­нецианские меры. Для урегулирования внутренних тяжб у них был «суд венецианцев». Характерной приметой времени стали такие культурные и правовые анклавы, которые итальянские купцы стре­мились создавать повсюду, где оказывались. Например, город Акра, в XIII веке — столица Иерусалимского королевства, имел генуэз­ский, венецианский и пизанский кварталы площадью соответствен­но 16, 11 и 7 акров⁴⁷. В венецианском квартале была церковь, по­священная покровителю Венеции — св. Марку, фондако (fon-daco) — комплекс деловых зданий включая склады, лавки и конто­ру, где заседали венецианские официальные лица, осуществлявшие управление кварталом; дома и магазины, сдававшиеся в аренду, иногда на год, иногда на пассагий (passagium), то есть период, когда ^в порту стояли венецианские караваны; гавань и набережная. На-

204

Роберт Бартлетт, Становление Европы

конец, весь район был обнесен стеной. Помимо странствующих купцов существовало постоянное население из числа эмигрантов, как, например, упомянутый в одном документе Никола Морозини, чей отец жил на побережье в Триполи, а дед, Пьетро Морозини, в XII веке переселился из Венеции в Святую землю.

Венецианцы, пизанцы и генуэзцы вели торговлю по всему Сре­диземноморью, независимо от того, кто стоял у власти в том или ином государстве — латиняне, греки или мусульмане. В 1082 году венецианцы создали свой особый квартал в Константинополе, а в следующем столетии их примеру последовали соперники. В 1173 го­ду пизанцы заключили договор с египтянами о создании фондако в Александрии⁴⁸. Со временем эти торговые форпосты итальянских купцов на Средиземноморье превратились в полновесные колонии. Это уже не были привилегированные анклавы в приморских горо­дах под эгидой крестоносных королей, греческих императоров или мусульманских султанов, а автономные территориальные образова­ния, крупные и не очень, привязанные к основным торговым путям. Налицо были все социальные признаки колонии — узкая эмигрантская элита, поддерживавшая тесные связи с метрополией, и многочисленное недовольное население другой этнической груп­пы и иной веры. В этом процессе участвовали все крупные торго­вые города Запада, как правило — в кровавом соперничестве друг с другом.

Перед Венецией большие возможности для территориальной экспансии открылись в 1204 году. До этого город какое-то время до­вольствовался влиянием на далматинском побережье. В 1204 году разорившиеся франкские рыцари-крестоносцы были наконец вы­нуждены реализовать идею, на протяжении ста лет подспудно зрев -шую в лагерях крестоносцев — штурмовать и захватить Константа -нополь. Опираясь на поддержку венецианского флота, они обязаны были щедро поделиться с Венецией. Заключенное соглашение пред­усматривало, что венецианцы получат три четверти добычи, право назначить половину членов комиссии для избрания нового импера -тора Латинской империи и три восьмых от завоеванных земель. Отныне дож Венеции носил титул «господина трех четвертей всея Римской империи». Военная и политическая реальность сложилась таким образом, что венецианцы так и не получили обещанного сполна, но территории в Эгейском море к ним отошли, отчасти в качестве прямых доминионов, отчасти — как владения венециан­ских вассалов.

Крупнейшим из территориальных владений Венеции, приобре­тенных в результате падения Константинополя, в период, когда рав -новесие между латинянами и греками удерживалось посредством переговоров и военных действий, был Крит⁴⁹. Потребовалось не­сколько лет войны против Генуи, прежде чем венецианцы сумели утвердить на острове свое господство, но к 1212 году наконец сло­мили латинскую оппозицию и приступили к созданию на острове

7. Колониальные города и колониальные торговцы

205

венецианской колонии. Крит был поделен на «шестые доли», каж­дая из которых была названа в честь одного из шести районов самой Венеции (Каннареджио, Сан Марко, Сайта Кроче и т.д.). То был зримый отпечаток географии метрополии на завоеванной земле. На Крит были набраны поселенцы из рыцарей и пехотинцев, и первая группа в количестве 132 рыцарей и 48 пеших воинов при­была на остров в 1211 году. За ней последовали другие партии переселенцев — в 1222, 1233 и 1252 годах. Была создана латинская церковная иерархия, с архиепископским престолом в Кандии и де­сятью викарными епархиями, в которых получили престолы вене­цианцы и другие итальянцы, в том числе множество монашеского сана. В 1264 году Крит можно было описать как «оплот и мощь се­годняшней империи латинян»⁵⁰, и на то были все основания: лишь в 1669 году, после ожесточенной борьбы, венецианцы лишились острова.

Карта 8. Капиталовложения генуэзских торговцев в Средиземном регионе, 1115—1164 (по Балароу 1978)

Самым заклятым соперником Венеции был лигурийский город Генуя, который уже в X веке начал снаряжать морские экспедиции в западную часть Средиземноморья, а в 958 году получил городские вольности, которые принято считать «древнейшими в Европе»⁵¹. Как и венецианцы, генуэзцы извлекали выгоду из своей причаст­ности к крестовым походам. В 1098 году Боэмунд Тарентский из Антиохии пожаловал им церковь, рьшок, фонтан и тридцать жилых домов⁵². Как явствует из нотариальных документов 1155—1164 го-

206

Роберт Бартлетт. Становление Европы

дов, генуэзские купцы вели торговлю в Александрии, по Левантий­скому побережью, на Сицилии. Их торговые пути простирались также на юг Франции, север Африки и в Константинополь (см. карту 8). В 1147—1149 годах генуэзские корабли участвовали в за­хвате испанских городов Альмерия и Тортоса у мусульман, а к концу XII века они экспортировали фламандские ткани на Сици­лию^.

Экспансия генуэзских купцов в Восточное Средиземноморье немедленно привела к конфликту с Венецией. Так, в 1170 году гену­эзский торговый квартал в Константинополе был разграблен вене­цианцами. Казалось бы, триумф венецианцев в четвертом кресто­вом походе должен привести со временем к полному вытеснению генуэзцев с Эгейского и Черного морей. В сирийском крестовом походе территориальный конфликт в Акре, вошедший в историю под названием Войны св. Саввы, окончился поражением генуэзцев. Поворотный пункт в их судьбе наступил в 1261 году, когда община вступила в союз с византийским императором, который в том же году отвоевал у латинян свою столицу Константинополь. Начался период, когда генуэзцы «не только вытеснили греков из морских перевозок и торговли, но и венецианцев превзошли по богатству и ресурсам»⁵⁴. В последующие пятьдесят лет они заполучили крупное поселение в Пере, напротив Константинополя, и остров Хиос, не считая ряда коммерческих монополий и доступа к черноморской торговле.

Вокруг Черного моря, на окраинах татаро-монгольского мира, генуэзцы основали торговые форпосты и колонии в качестве пере­валочных пунктов на торговых путях, ведущих в Китай. Повсюду на этих берегах можно было встретить выходцев из Генуи и ее внутренних районов. Когда Эдуард I Английский в порядке одного из тех невероятных дипломатических обменов, какие имели место во второй половине XIII века, направил своего эмиссара Готфрида де Лэнгли ко двору ильхана Персидского, верный рыцарь отправил­ся через Геную, Константинополь и Трапезунд и лишь затем углу­бился дальше в материковые районы⁵⁵. В Трапезунде английские посланники купили коня у «генуэзского купца Бенедикта», а сам посол хранил свой багаж в доме Никола Дориа, представителя бла­городного генуэзского рода, который в то время руководил монет­ным двором правителя Трапезунда из династии Комнинов.

На северном побережье Черного мора существовали другие ге­нуэзские колонии, в частности, Тана на Азовском море, где при­мерно в 1360 году стояли церкви, посвященные св. Марку, св. Марии (францисканская), св. Доминику (доминиканская) и св. Якобу, религиозные братства св. Антония и св. Марии, кладбища монахов нищенствующего ордена и других католиков⁵⁶. Именно здесь пожелал быть погребен Андало Бассон, и «чтобы тело его везли четыре верблюда». Ддва ли можно найти более яркий пример сохранения религиозных и культурныъх традиций в чуждой среде,

7. Колониальные города и колониальные торговцы

207

чем в этом случае исполнения погребальных католических обрядов с помощью четырех животных пустыни.

Недалеко от Таны, на южном берегу Крыма, лежала Кафа (ны­нешняя Феодосия), самая значительная из черноморских колоний Генуи. Генуэзцы заполучили ее в награду за поддержку мятежных византийцев и к 1281 году посадили там своего консула. С того вре­мени и вплоть до 1475 года, если не считать одного непродолжи­тельного перерыва, Кафа играла роль центра черноморской торгов -ли, «еще одной Генуи»⁵⁷, рынка шелка, специй и рабов, крупного узла, куда сходились торговые пути из самых отдаленных районов Старого Света. Нотариальные записи Ламберто ли Самбученто 1289—1290 годов позволяют составить достаточно детальную карти­ну этой колонии в XIII веке. В те времена город, по всей видимос­ти, не был обнесен стеной, имелось лишь какое-то ограждение, за которым находилась бойня. Город делился на «кварталы» (contrade), по образу и подобию самой Генуи, однако свидетельств четкой эт­нической сегрегации у нас нет, Итальянцы, греки, армяне и сирий­цы жили в тесном соседстве. В городе был целый ряд районов-фон -дако, францисканская церковь, лечебница св. Иоанна и большое здание консульской администрации на главной площади, где консул вершил судебные дела и нотариусы трудились над деловыми бума­гами. Из 1600 имен и фамилий, встречающихся в записях Ламбер­то, почти 600 носят явно выраженный топонимический характер. Три четверти этой группы происходили из городов и деревень Ли­гурии, главным образом прибрежных, и еще 16 процентов — из бассейна реки По. Большинство этих людей были несемейные, на­строенные в конечном итоге на возвращение домой. Примером может служить Буонсиньоре Каффараино, который в 70—80-е годы XIII века, как явствует из сохранившихся документов, занимался торговлей на Майорке и Корсике, в Константинополе и в Причер­номорье⁵⁸. Он вел дела с влиятельным родом Дориа и со многими людьми из Сан-Ремо. Этот город, находившийся под юрисдикцией Генуи, по-видимому, и был его родиной. Он покупал и продавал ко­рабли, например, «Святого Франциска», который, как мы узнаем из бумаг той эпохи, фрахтовал на перевозку рыбы из Таны в Констан -тинополь, и имел земельную собственность и временное жилище в Кафе, В Тане сходились торговые пути, которые шли через все Черноморье, в первую очередь его восточную часть, и вели далее в Константинополь и Геную. (См. карту 9.)

После разрушительной осады Кафы татаро-монголами в 1307— 1308 годах генуэзцы покинули город, но вскоре отторговали свое возвращение. Магистрат города Генуи, отвечавший за заморские дела, выступил в 1316 году с планом реконструкции Кафы, которая вскоре вновь расцвела. Была возведена и продлена крепостная стена К 1352 году она имела протяженность более 2 000 футов, а в конце XIV века уже свыше 16 000 футов. Была воздвигнута цита­дель с часовой башней. В городе действовали двадцать семь латин-

208

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ских церквей, тринадцать греческих и одна армянская, не считая мечетей и синагоги. В 1322 году Кафа стала центром епархии и об­рела плеяду францисканских и доминиканских епископов, среди которых были Конрад Брегенский (1358—1376) и Иероним Генуэз­ский (ок. 1404 г.). Епархия просуществовала вплоть до ее подчине­ния Османской империи. Сохранился документ 1386 года, в кото­ром называется свыше тысячи латинян-жителей Кафы. Самой крупной статьей торговли являлись рабы, их продавалось порядка полутора тысяч в год, они вывозились в города Италии, Испании или Египта, находившегося под властью мамлюков. Однако наибо­лее заметную статью экспорта из Кафы, скорее всего, представляла «черная смерть». Именно отсюда на одном из генуэзских кораблей чума была завезена в Западную Европу в 1347 году. Такова была «Кафа, генуэзский город на одной из окраин Европы» ^9

7, Колониальные города и колониальные торговцы

209

Карта 9. Генуэзская торговля на Черном море, 1290 (по Баяароу 1978)

Модель, по которой происходило становление и развитие ита­льянских колоний, обнаруживает определенное сходство с колония -ми Британской империи на рубеже XX века. Это тоже были груп-

пы островов и отдаленные форпосты, разбросанные по магистраль­ным торговым путям, соединявшим метрополию с далекими рынка­ми. На самом деле, уже было замечено, что схожим для этих двух колониальных держав была даже протяженность пути до их коло­ний: «месяц требовался на плавание от Венеции до Кании (Крит) — ровно столько же, сколько уходило на путешествие из Лондона в Бомбей; путь из Венеции в Константинополь равнялся плаванию из Лондона в Гонконг и составлял семь-восемь недель; и около трех месяцев отделяли Венецию от Трапезунда или Таны — точно так же, как Лондон от Новой Зеландии». Конечно, в эпоху паровых судов масштабы этих плаваний были намного больше, нежели во времена галер, но общая схема географических взаимоотношений между метрополией и островами оставалась той же. Продолжитель­ность пути из Италии на Восток определялась особенностями нави­гации того времени, тяготевшей к береговой линии, с частыми за­ходами в порты. Это означало, что круговое плавание по Черному морю могло растянуться месяцев на девять, особенно если учесть, что в зимнее время навигация, как правило, прекращалась вовсе. И только после появления в XTV веке большой галеры стало возмож­но делать два похода на Восток за навигацию⁶⁰.

Итальянские суда, в эпоху Высокого Средневековья главенство­вавшие на Средиземном и Черном море, были двух основных типов. Первый — так называемый «круглый корабль» с небольшой осадкой и скругленными килем, придававшим ему фактически полукруглые очертания. «Круглое судно» передвигалось силой ветра, было оснащено треугольным (латинским) парусом и направ­лялось рулевыми веслами на корме. Среди этих судов встречались очень крупные, двух- и трехпалубные, с двумя или тремя мачтами, что в XIII веке уже не являлось редкостью. Второй крупной разно­видностью морского торгового транспорта той эпохи была галера. Она приводилась в движение двумя способами — посредством па­руса и весел, а следовательно, имела гораздо более низкую по срав -нению с «круглым судном» осадку. Весла были незаменимы при входе и выходе из гавани либо плавании вблизи берега, однако долго заменять собою парус они не могли.

Главенствующее положение итальянского флота на Средизем­номорье в эпоху Высокого Средневековья подтверждается не толь­ко его монополией на транссредиземноморские пути, соединявшие латинский Запад с восточным и южным побережьем, но также его участием в перевозках мусульманских паломников между северо-западом Африки и Египтом. Без превосходства западноевропейцев на море было бы невозможно создание колониальных форпостов и бастионов, происходившее на протяжении XI—XIII веков. Морское господство вновь и вновь обеспечивало поддержку предприятиям крестоносцев, а подчас спасало их от фиаско. Самому Саладину приписывается такое высказывание: «До тех пор, пока ситуация на море остается в пользу потивника.., наша страна будет томиться в

210

Роберт Бартлетт. Становление Европы

их руках»⁶¹. Точно так же осознавали свое спасение и жители узкой прибрежной полосы, какую представляло собой в XIII веке Иерусалимское королевство:

«Город, называемый ныне Акра... является прибежищем христиан в Святой земле благодаря омывающему его с запада морю, по которому прибывают корабли, полные людей, еды и оружия. Те, кто там живет, получают от островов, стоящих в море, большое подспорье» ⁶².

Даже в последние, отчаянные дни государств крестоносцев в Леванте какой-нибудь морской форт христиан был в силах остано­вить продвижение мусульман, поскольку у тех «не было флота, до -статочно сильного для того, чтобы отсечь пути снабжения форта и оставить его в изоляции»⁶³. В 1291 году последние из христиан су­мели покинуть осажденную Акру морем: подобно вертолетной авиации нашего времени, превосходство на море в XIII веке послу­жило для них спасением в абсолютно безнадежной ситуации.

Наибольшей активностью итальянская торговля, пиратские вы­лазки и создание новых поселений характеризовались в восточной части Средиземноморья. Именно здесь произведенные в Евразии товары поступали в европейскую торговую систему. Свою роль, од­нако, играло и западное Средиземноморье. Итальянцы приезжали и осваивали большие острова, крупные города Северной Африки, не -большие прибрежные города Пиренейского полуострова. Со врем-нем они вышли за пределы Средиземноморья. Первое зафиксиро­ванное в письменных источниках плавание генуэзских кораблей через Атлантику в порты Северной Европы относится к 1277— 1278 годам. Венецианцы последовали их примеру лишь в начале XIV века, но после 1325 года их караваны ежегодно проходили через проливы Гибралтара. Едва ли этот маршрут представлял собой какую-то особую ценность в коммерческом отношении, но он важен с точки зрения развития экспансионистских проектов итальянских купцов и понимания того, как их деятельность объели -няла совершенно несхожие и далекие друг от друга регионы. Гену­эзский купец Антонио ди Негро, сетовавший в 1317 году, что его груз соли оказался захвачен пиратами между Саутгемптоном и Ньюкаслом, принадлежал к богатому купеческому роду, представи­телей которого можно было встретить и в морских городах Восточ­ного Средиземноморья, и на Черном море"⁴. По возвращении в родную Лигурию эти купцы, возможно, обменивались информа­цией об условиях торговли, сравнивали политическое устройство и природные ресурсы Англии, Греции и Крыма. Итальянцы не только поддерживали систему обращения товаров и капитала, но и налади -ли своего рода информационный обмен. Радикальное расширение их горизонтов в XI—XIV веках превратило латинское христианство в интегрированную систему с развитой и разветвленной сетью внутренних связей, чего прежде Европа не знала.

7. Колониальные города и колониальные торговцы

211

Деятельность немецких купцов

В XI веке, одновременно с выходом итальянских купцов и моря­ков за пределы Средиземного моря, на северных морях началась бурная активизация немецкого купечества. Уже около 1000 года немцы посещали с торговыми целями Лондон, а в последующие столетия их активность все более ширилась в западном направле­нии, так что в Лондоне и Брюгге они даже создали постоянные оп­товые склады. Вместе с тем в наиболее новаторском плане их роль проявилась на востоке, куда немцы попадали по Балтике. Решаю­щим шагом в этой торговой экспансии стало основание в 1159 году Любека в качестве немецких «ворот» на Балтике⁶⁵. Старый Любек, укрепленная столица славянских царей Абодритов, со своей церко -вью, кварталом ремесленников и «значительной колонией купцов», в начале XII века достиг расцвета, но в 1138 году оказался захвачен враждебными славянскими племенами. Спустя всего несколько лет, в 1143 году, в ходе немецкой оккупации восточного Голыптейна, граф Адольф

«пришел на место, называемое Буку, и нашел там вал оставленной крепости... и очень большой остров, окруженный двумя реками. С одной стороны течет Траве, с другой — Вакениц, и у каждой реки болотистый и непроходимый берег. Однако с той стороны, где идет до -рога, есть небольшой холм, на котором и стоит крепость. Поэтому, когда прозорливый граф увидел преимущества этого местоположения и удобную гавань, он начал строить там город и назвал его Любек, по -скольку это место было недалеко от старого порта и города, который некогда воздвиг еще князь Генрих».

Археологи обнаружили несколько ранних зачатков поселений на острове, который фактически образует сердце Любека: одно по­селение находилось вокруг старинной славянской крепости в се­верной части острова, другое — возле гавани на реке Траве, а тре -тье — на южной оконечности острова, где впоследствии был возве -ден собор. Новый город графа Адольфа вобрал в себя эти поселе­ния и почти сразу стал стремительно развиваться и процветать: «мир царил в земле вагрийской, и милостью Божьей новое поселе­ние постепенно развивалось. Рынок в Любеке также рос день ото дня, и число купеческих судов все возрастало». Однако, несмотря на стремительное развитие торговли, по-прежнему ощущалась угро­за безопасности Любека. В первую очередь она исходила от набе­гов славян, наподобие тех, что имели место во время так называе­мого «крестового похода против славян» 1147 года, разрушительных пожаров и — что было опаснее пожаров — враждебности со сторо­ны Саксонского герцога Генриха Льва, жаждавшего заполучить многообещающий город себе, а при каждой новой неудаче объяв­лявшего Любеку эмбарго и устраивавшего в пику ему конкурирую-

212

Роберт Бартлетт. Становление Европы

щий рынок выше по течению. В конце концов граф Адольф был вынужден уступить, и Генрих Лев завладел городом:

«Немедленно после сделки купцы с радостью возвратились в город и... принялись восстанавливать церкви и стены города, Герцог разослал гонцов по городам и королевствам севера, в Данию, Швецию, Норве -гию и Русь, с предложением мира, с тем чтобы они имели свободный доступ в его город Любек. Еще он распорядился насчет монетного двора и податей, а также самых почетных гражданских прав (i'ura civi-tatis honestissima]. С тех пор дела города процветали, а число его жите -лей множилось»⁶⁶,

Это было в 1159 году. На следующий год город стал центром епархии, туда был переведен епископский престол из старинного славянского города Ольденбург. Епископальная церковь была освя­щена в 1163 году, а в 1173 году начал свою историю двухбашенный собор в романском стиле. Одновременно «самые почетные граж­данские права» — по-видимому, по образу и подобию города Зёст в Вестфалии — получили оформление в виде кодекса законов, кото­рому суждено было стать господствущим в Прибалтике⁶⁷.

Из этого нового города во всех направлениях шло развитие оживленной торговли. В 1161 году германцы были в Готланде — ве­ликом балтийском пакгаузе, а четырьмя годами позже появилось упоминание о вестфалийских купцах, ведущих торговлю в Дании и на Руси. Они стали регулярно бывать в Прибалтике, торгуя в устье Двины солью и тканями и добираясь до Новгорода. К 1300 году тор­говля с Русью была уже обычным делом⁶⁸ (см. карту 10). Герман­ские купцы, которые в XII—XIII веках стали господствовать на Бал­тике, совершали плавания на судах, именуемых когами. Ког был идеальным транспортным средством для перевозки оптовых партий товара, хотя и не отличался внешним изяществом и маневреннос­тью длинных драккаров викингов. Ког был большим судном — су­ществует даже версия, что большой ког Высокого Средневековья появился в результате надстройки одного корабля поверх другого. В 1960-х годах на дне реки Везер, недалеко от Бремена, был обна­ружен такой корабль. Его подняли со дна и восстановили (см. рис. 8)⁶⁹. Он имел длину 76 футов, максимальную ширину — 25 футов и поднимался над килем почти на 14 футов. Ког был по­строен из дубовых досок шириной по 2 фута и толщиной 2 дюйма, имел плоское днище, прямой киль и квадратный парус. Доски были сколочены 3 тысячами гвоздей и проконопачены мхом, который крепился 8 тысячами железных скоб. Такое судно могло перевозить груз весом 80 тонн. В 1368 году гавань Любека принимала в год почти 700 таких кораблей, многие из которых совершали по не­сколько плаваний в сезон⁷⁰. Среди них должно было быть много крупных торговых когов именно такого типа, как найденный в Бре -мене. Это был инструмент, которым немецкие купцы осуществляли свою экспансию.

7. Колониальные города и колониальные торговцы

213

Карта 10, Германская торговля на Балтике и на Руси в XIII в.

Если итальянские купцы на Средиземноморье ходили на своих судах вдоль берегов с уже развитой сетью городов, насчитывавших в ряде случаев тысячелетнюю историю, и лишь основывали в таких городах свои кварталы, то немцы, оказавшись в Восточной Прибал­тике, обнаружили там обратную картину. Здесь города еще не по­лучили широкого распространения. Здесь, вдоль своих торговых путей, они заложили города по образу и подобию Любека или Зёста — как с точки зрения топографии, так и в правовом смысле. Это были города колониальные — в средневековом значении слова «колония», то есть скорее новые поселения, нежели политически зависимые территори.

Хорошим примером может служить Рига. Приход первых не­мецких купцов в устье Двины описывается в летописи прибл. 1290 го­да под названием «Лифляндская хроника» в XIII веке (Livlandische Reimchionik). Этому источнику, более позднему и не лишенному ук­рашательств, нельзя, однако, отказать в достоверности. (Речь о нем уже шла в Главе 4.) «Купцы, известные своим выдающимся богатст­вом и благородством, решив снискать еще большей прибыли, по­добно многим другим», прибывали в эти места и сталкивались пер-

214

Роберт Бартлетт. Становление Европы

воначально с враждебной реакцией со стороны местных язычни-ков-ливонцев. «У них был богатый запас товара, который они про­дали здесь немного выгоднее, чем в других местах, и сердце их воз -радовалось. Язычники предложили заключить мир и чтобы купцы приходили снова». Мир был подкреплен клятвой и ритуальным воз­лиянием, и купцы в самом деле вернулись и были приняты «как желанные гости», Они проникли в глубь материка, «где жило мно­жество язычников, с которыми они стали торговать и оставались там так долго, что, с разрешения местных, построили себе укреп­ленное жилье на холме близ Двины»⁷¹. Это был Укскюлл, первый центр католической епархии в Ливонии.

Однако место было крайне уязвимо для набегов язычников, и кроме того, не самое удачное с точки зрения приема больших не­мецких когов. Альберт, третий по счету епископ Ливонский и быв­ший каноник торгового города Бремен, решил основать новый город, который одновременно выполнял бы функцию епископского престола и естественным образом притягивал купцов из Любека и Готланда. Место было выбрано в 1200 году, а на следующее лето «был построен город Рига в широком поле, выходившем к удобной бухте для обустройства гавани»⁷². Вскоре город был обнесен сте­ной, в нем появились церковные здания, в том числе штаб-квартира нового крестоносного военного братства, Ордена меченосцев, и предположительно — купеческие здания⁷³. В документе 1209 года наряду с кафедральным собором упоминается уже и вторая цер­ковь, посвященная св. Петру. За городской стеной в собственном селении жила местная коммуна. В 1211 году купцы, торговавшие в самой Риге и за ее пределами и поначалу жившие в городе лишь временно, получили от епископа Альберта особые льоты: они были освобождены от дорожной пошлины и от «Божьего суда» (орда­лий), получили гарантии от разграбления на случай крушения, га­рантии от односторонних финансовых притязаний епископа и от выплаты вергельда (компенсации за убийство свободного человека). Примечательно, что преступления, совершенные купцами, подлежа­ли суду по законам их родного города, и им было запрещено созда­вать «общую гильдию». Позднее эти правила были сведены воедино в так называемом «Законе Готланда», то есть кодексе немецких купцов, в Висбю, главном городе Готланда, В 1255 году граждане получили возможность дополнять этот кодекс правом назначения собственного судьи⁷4. в том же году город уже имел свою печать. На ней было изображение городской стены, креста и двух ключей (по всей видимости — св. Петра), а текст гласил: «Печать горожан, проживающих в Риге»⁷^. в начале следующего года появилось пер­вое письменное упоминание городского совета — консулов Риги (consules Rigenses)^. Цитадель епископа и рыцарей-крестоносцев одновременно являлась и торговой комммуной, обладавшей правом самоуправления. В тот же период, и главным образом — после раз­рушительного пожара 1215 года, Рига была отстроена заново и рас-

7. Колониальные города и колониальные торговцы

215

ширила свои границы. Город отныне занимал всю территорию от Двины до речки Риге (см. карту И). К 1230 году численность насе­ления, благодаря притоку иммигрантов из Вестфалии и других об­ластей Саксонии, достигла 2 или 3 тысяч человек⁷⁷. Топонимичес­кий характер фамилий XTV—XV веков позволяет делать вывод, что рижские бюргеры — выходцы из Северной Германии, главным об­разом Вестфалии — составляли почти пятую часть общего числа жителей, если судить по их фамилиям⁷**.

р.Двина

Карта 11. План г. Риги первой трети XIII века (,to Беннинховену 1961)

Следовательно, к 30-м годам XIII века, то есть спустя поколение после основания Риги в чистом поле, этот город, с увенчанными башнями стенами, выступающими силуэтами собора св. Марии и церквей св. Петра и св. Иакова, стоящими у берега под погрузкой и разгрузкой тяжелыми когами, звуками нижненемецкой речи на улицах, на первый взгляд был типичным северонемецким торговым городом. И во многих отношениях первое впечатление было бы справедливым. Тем не менее всего в нескольких днях пути от этого города жили язычники, которые охотно принесли бы любого хрис­тианина в жертву своим богам. Этот город был центром крупной миссионерской епархии и штаб-квартирой военного ордена, посвя-

216

Роберт Бартлетт. Становление Европы

тившего себя священной войне. Фактически каждый год здесь вы­саживались на берег новые группы крестоносцев. Таким образом, Рига все же была типично колониальным, миссионерским городом, или, если выразиться иначе, «городом Божьим»⁷⁹.

Особенность Риги заключалась в ее местоположении на дальних торговых путях, напротив Висбю и Любека, а по реке — в досягае­мости не только от своих сельских окрестностей, но и от русских центров. Крупные поморские города являлись богатыми космополи­тическими центрами, связывавшими в единое целое дальние уголки северных и южных морей, так что известиями из Лондона и Риги, Валенсии и Трапезунда люди могли обмениваться и сопоставлять услышанное. Единство средневекового Запада отчасти строилось на единстве купеческом.

& Межэтнические отношения

на границах латинской Европы.