4. Образ завоевателя

«Хартия меча — что лучше может быть?»¹

По мере того, как в XI, XII и XIII веках военная западноевро­пейская аристократия расширяла свое влияние, ее представители создавали не только государства завоевателей и колониальные об­щества, но и формировали представление о себе и своих кампани­ях. Образы завоевателя и завоевания дошли до нас в хрониках и документах, которые составляли их церковные «братья и кузены», в песнях и рассказах, которые сама сочиняла и с удовольствием слушала знать. Эти письменные творения воспроизводят речь и жестикуляцию прославленных завоевателей. Они донесли до нас терминологию и риторику, сравнимые по накалу страстей с самой экспансией. Появляются в них и мифологические мотивы: первое пришествие завоевателей; фигура героического воина-первопроход­ца, бедного рыцаря или знатного, который рискнул пуститься в опасное иноземное предприятие; сверхчеловеческие подвиги новых героев. Из всех этих источников облик завоевателя вырисовывает­ся таким, как он видел себя сам.

Этот завоеватель был человек с определенным набором побуди­тельных мотивов и своим эмоциональным строем. Классические имиджмейкеры, какими по сути являлись ранние хронисты нор­мандского завоевания на юге Италии (Готфрид Малатерра, Виль­гельм Апулийский, Амат Монте-Кассинский²), не склонны припи­сывать успех нормандцев их превосходству в живой силе или тех­ническим преимуществам, а скорее ряду психологических особен­ностей. Нормандцы составляли лишь небольшой островок северян посреди целого моря ломбардцев, греков и мусульман, но они пре­восходили их в моральном отношении. Во-первых, им была прису­ща необычайная энергия (strenuitas). Этот мотив особенно явствен­но прослеживается в трудах Малатерры, который пишет о неверо­ятной энергии представителей клана Отвилей, стоявших во главе нормандской кампании; о том, как «мощно управлялись с оружи­ем» предводители нормандцев; о людях, «снискавших славу благо­даря своей храбрости»; об обращениях военачальников к своим во­инам перед битвой, в которых звучали призывы «помнить о про­славленной мощи наших предков и нашей расы, которую мы сохра­нили до наших дней»; и о страхе греков оказаться порабощенными «силой наших людей»³. Вторжение Роберта Гвискара в материко­вую часть Византии в 1081 году тоже показало его «беспримерное бесстрашие и энергию рыцаря».

4. Образ завоевателя

99

Нормандцам присуща не только неистощимая сила, но и храб­рость. Если верить Малатерре, они были «самыми стойкими воина­ми» (fortissimi miiites), и «всегда бились храбро» (fortier agentes). Текст Амата Монте-Кассинского дошел до нас лишь в более позд­нем французском переводе, но, судя по всему, есть основания пола­гать, что и во французском варианте сохранился дух — и, возмож­но, лексика — раннего этапа нормандского завоевания. В сочине­нии описываются «рыцари редкой отваги» (fortissimes chevaliers), которые правили Южной Италией из своей столицы Аверсы, «горо­да Аверсы, полного рыцарей» (plene de chevalerie), и рассказывается о том, как «с каждым днем росла слава нормандцев, и с каждым днем множились бесстрашные рыцари». «Сказать по правде, — пишет он с обезоруживающей откровенностью, — отвага и бес­страшие (la hardiesce et la prouesce) этой горстки нормандцев стои­ла больше целого сонмища греков». Он воспевает их «смелость» (согаде), «храбрость» (hardiesce) и «доблесть» (vaillantize) и пишет о том, как каждый византийский император отмечал «храбрость и силу народа Нормандии»⁴.

Под пером этих пронормандских летописцев появление нор­мандцев знаменовало совершенно новую силу на исторической арене. Оно означало приход народа, который, среди прочего, выде­лялся своим военным мастерством, «народа Галлии, более мощного на поле брани, нежели любой другой народ», как пишет об этом Вильгельм Апулийский⁵. Во время сицилийской кампании 1040 года, когда нормандцы служили в наемных частях византийского войска, самые храбрые из мусульман Мессины обратили в бегство гречес­кий контингент: «Затем пришел черед наших воинов. Мессинцы еще не испытывали на себе нашей отваги и поначалу бились свире­по, но когда осознали, что враг силен как никогда, то отступили перед натиском этой новой, воинственной расы»°. Эта «новая раса» изменила правила ведения войны и связанные с нею ожидания.

Отчасти эти перемены означали нарастание жестокости, грубос­ти и кровожадности, ибо необузданная жестокость была таким же важным атрибутом воинской доблести, как сила и доблесть. «Сви­репые нормандцы», как назвал их Вильгельм Апулийский⁷, именно тем и славились. Местным ломбардским князьям они виделись «дикой, варварской и ужасной расой нечеловеческого нрава»⁸. И этот образ тщательно культивировался. Один инцидент, демонстри­рующий нарочитую жестокость нормандских вождей, произошел во время спора между нормандцами и греками по поводу награб­ленной добычи. В лагерь явился греческий посланник. Стоявший поблизости нормандец потрепал его коня по голове. Потом вдруг, «чтобы греческому посланнику было, что поведать грекам о нор­мандцах по возвращении, голым кулаком нанес удар коню в шею, одним ударом свалив его наземь почти бездыханным»^. Такое дерз­кое и леденящее душу своей жестокостью увечье коня посланника (которому, впрочем, немедленно был предоставлен новый конь,

100

Роберт Бартлетт. Становление Европы

причем лучше прежнего) должно было довести до сознания греков одну мысль: нормандцы не колеблясь проливают кровь. Еще более примечательный пример намеренной жестокости представляет эпи­зод, имевший место после того, как нормандский вождь граф Род­жер в 1068 году разбил войско Палермо в небольшом отдалении от их родного города¹⁰. Мусульмане взяли с собой почтовых голубей, которые теперь попали в руки нормандцев. Роджер повелел пустить голубей лететь назад в Палермо, где женщины и дети ожидали из­вестий. Голуби принесли им весть о победе нормандцев, причем за­писки были начертаны кровью убитых мусульман.

Цель такой неоправданной жестокости, которую можно назвать осознанной демонстрацией неистового нрава, была в том, чтобы до­биться подчинения. В изображении источников это было не просто проявление необузданности и не какая-нибудь дикая форма само­выражения. Насилие имело целью довести до сознания местного населения, что на сцену вышли новые игроки и победа их предоп­ределена. В другом отрывке, у Вильгельма Апулийского, мы читаем о первом вторжении Робера Гвискара в Калабрию:

«Повсюду нормандцы прославили себя,

Но, не изведав еще их могущества,

Калабрийцы пришли в ужас от появления

Столь воинственного вождя. Робер, поддерживаемый

Множеством воинов, повелел повсюду, куда они вступали,

Грабить и жечь. Земля была опустошена,

И все было сделано для того, чтоб повергнуть жителей в страх»¹¹.

Аналогичным образом, когда Робер Гвискар осадил город Ка-риати, были предприняты все усилия, «чтобы падение его навело трепет на другие города»¹². Мотив совершенно ясен: требовалось «нечто ужасное, что можно было бы поведать о нормандцах». Ок­руженные со всех сторон врагами куда более многочисленными, они могли компенсировать это лишь рассказами о своей «природ­ной воинственности и свирепости»¹^.

Целью террора являлись богатство и власть. И нормандцы и их летописцы так же открыто, как о насилии и жестокости, писали о своей алчности:

«Они распространяются по всему миру тут и там, по разным облас­тям и странам... этот народ стронулся с места, оставив позади неболь­шое состояние, чтобы заполучить большее, И они не последовали обы­чаю многих, кои перемещаются по земле и поступают на службу к дру­гим, но, подобно рыцарям древности, пожелали всех обратить в своих подданных. Они взялись за оружие, и нарушили мир, и совершили много воинских подвигов и рыцарских деяний»¹⁴.

Такими словами Амат рисует картину кочующего воинственно­го племени, влекомого жаждой наживы и владычества. Аналогич­ную оценку дает Малатерра: «Нормандцы — это раса коварная, они всегда отвечают мщением на причиненное им зло, предпочита-

4. Образ завоевателя

101

jot иноземные поля своим в надежде заполучить их себе, они жадны до добычи и власти»¹^. «Жадные до господства»¹⁶ — таким сочетанием Малатерра обычно характеризует клан Огвилей. Граф Роджер, один из наиболее удачливых представителей этого клана, по его словам, «был одержим природной жаждой господства».

Галерея образов и сложная комбинация эмоций и качеств, каки­ми рисуются нормандцы — завоеватели Южной Италии в XI веке, не ограничивались лишь этим историческим контекстом. Другие ав­торы, писавшие о деятельности рыцарей-агрессоров, использовали ту же терминологию и образный ряд. Ордерик Виталий, летописец нормандцев в период наивысшего подъема их захватнического дви­жения, в своем труде употребляет слово strenuus и его производные 142 раза. Смешанное войско нормандцев, англичан, фламандцев и немцев, которое в 1147 году осаждало Лиссабон, по свидетельству автора, удостоилось похвалы своего союзника, короля Португалии: «Мы хорошо знаем, и убедились на опыте, что вы бесстрашны, и сильны, и неукротимы». Конечно, эти похвалы бледнеют перед тем, как восхваляли себя сами нормандцы. Так, предводитель норманд­ского войска в Лиссабоне Эрве де Гланвиль произнес такую речь:

«Кто не знает, что нормандский народ не жалеет усилий для при­умножения своего могущества? Его воинственность лишь усиливается перед лицом враждебности, она не ослабевает из-за трудностей, а когда они преодолены, разве предается он праздности и бездействию и дает себя поработить? Ибо он хорошо знает, что порок лености пре­одолевается действием»¹⁷.

В другом отрывке из того же текста, посвященного захвату Лис­сабона, в уста мусульман, засевших в осажденном городе, вложены слова: «Вами движет не нищета, — обратились они к армии фран­ков, — а ваши внутренние устремления»Ц Ссылка на эти «внут­ренние устремления» (mentis... ambitio), психологические устремле­ния, выходившие за рамки экономической необходимости, встреча­ется также в другом пассаже Ордерика Виталия. После провала нормандской кампании против византийцев ь 1107 году один из во­инов, как явствует из текста, обратился к их предводителю, сыну Роберта Гвискара Боэмунду, со словами: «Не наследное право под­вигло нас на это опасное предприятие... но желание править в чужих владениях заставило тебя пуститься в столь рискованный поход... и жажда добычи манила нас»¹⁹.

Энергия и жестокость западноевропейских завоевателей, их Жажда господства, описанные в сочинениях западных летописцев, присутствуют и в их характеристике, оставленной арабскими и гре­ческими наблюдателями. Тот факт, что образ западноевропейской военной аристократии в изображении «своих» и «чужих» совпада­ет, наводит на мысль, что этой знати действительно были присуши явственные поведенческие особенности. Конечно, образ — это не более чем картинка, в ряде случаев — изображение самих себя, но

102

Роберт Бартлетт. Становление Европы

все это не просто фигуры речи. Психология завоевателей, их виде­ние собственного облика, тот образ, какой хотели представить они сами, какой рисовали их братья во Христе и каким его видели их враги, складываются в единый рисунок.

Естественно, этот образ оказывается менее привлекателен, когда рисуется людьми, пострадавшими от насилия и свирепости захватчика, но в целом это тот же самый образ нормандца-завоева­теля, что отображают нормандские историки, только вышедший из-под пера жертв этого насилия. Летописцы нормандского завоева­ния южной Италии, такие, как Амат Монте-Кассинский, неизменно рисуют противостоящих им греков как народ невоинственный и в каком-то смысле женственный²⁰, Так, во время первого столкнове­ния нормандцев с греками северяне обращают внимание, что греки «похожи на женщин», и в одной своей речи перед походом предво­дитель нормандцев обращается к своим воинам со словами: «Я по­веду вас против женоподобных мужчин» (homes feminines). Порази­тельно, что это противопоставление мужественной мощи норманд­цев и «женственности» византийцев явно перекликается с различи­ем в социальной психологии этих двух групп, которое признается самими греками, хотя, разумеется, в другой формулировке.

Анна Комнина, дочь византийского императора Алексея (1081— 1118), в своем труде «Алексиада» дает знаменитый портрет западно­го рыцарства, в частности нормандцев из Сицилии, которые про­шли через Константинополь по пути в Святую землю. Ее отец, им­ператор, пишет она, заслышал о грозящем появлении «несметного воинства франков»: «Его встревожило их появление, ибо он был знаком с их необузданным нравом и непостоянством взглядов и на­мерений... и с тем, как они неустанно рвутся к богатству и способ­ны в этом рвении под самым ничтожным предлогом нарушить свои обещания». Их неистовый нрав и непредсказуемость сочетались, однако, с неизменной несокрушимостью: «Кельты (такой термин Анна Комнина часто употребляет в отношении завоевателей с За­пада) в любом случае отличаются исключительным бесстрашием и дикостью нрава, когда же случай на их стороне, они становятся не­сокрушимы». Их жадность предстает как составная часть все того же комплекса присущих завоевателям качеств: «Латинская раса во­обще отличается алчностью, когда же они решают завоевать какую-либо страну, они становятся необузданны и впадают в безумство». Западные армии демонстрировали неистовую решимость схватить­ся в бою с любым соперником:

«Кельты независимы, они ни у кого не ищут совета и никогда не следуют воинскому порядку или мастерству, однако, случись сражение или война, сердца их наполняются отчаянной храбростью, и ничто не может их удержать. Не только рядовые солдаты, но и командиры не­устрашимо бросаются в самую гущу неприятельских рядов»²¹.

4. Образ завоевателя

103

Как отмечает Анна Комнина, ратная доблесть западных вождей была под стать отваге их воинов — какой контраст с учеными гене­ралами, в отдалении наблюдающими за ходом сражения, пока сол­даты бьются врукопашную. Как сказал об этом мусульманский эмир Усама ибн Мункыз в своей «Книге назидания», «у франков ничто так не ценится в мужчине, как воинская доблесть»²². «Каж­дый кельт, писала Анна, стремится превзойти других». Именно лич­ная физическая сила и мужество служили залогом успеха в этом военизированном обществе, где столь большое значение имело лич­ное соперничество. Она замечает, что Роберт Гвискар «обладал страстным и свирепым сердцем, и отношение к врагам у него было такое, что либо он пронзит противника копьем, либо сам падет от удара». Его сын Боэмунд, к которому Анна испытывает одновре­менно отвращение и восхищение, «был груб и дик... И даже смех его повергал окружающих в трепет». Злость и напыщенность были присущи и племяннику Боэмунда Танкреду, и он во всем вел себя «под стать своему племени»²^. В этих мужах легко узнать грубых героев нормандских летописцев. Анна Комнина наверняка согласи­лась бы с характеристикой, которую дал Гвискару Малатерра: «Во всем он проявлял наивысшую храбрость и наибольшее рвение ко всему великому»²⁴.

Грекам захватчики виделись иррациональным, варварским пле­менем с необузданной жаждой власти — «кровожадными и воин­ственными людьми», по словам историка Михаила Атталеятеса²⁵. Мусульманин Усама писал о том, что «франки — это животные, на­деленные добродетелями отваги и бесстрашия, но и только»²⁶. Не­обузданность, храбрость, грубость и алчность — вот какой демони­ческий сплав качеств определял облик завоевателя. Этим качествам предстояла долгая жизнь.

ЗАВОЕВАНИЕ И МИР ВООБРАЖЕНИЯ: ВРЕМЯ, ВОСПОМИНАНИЯ, ОБРАЗ ПРОШЛОГО

Победоносное и зачастую драматическое продвижение запад­ной военной машины в эпоху Высокого Средневековья, которое со­провождалось переселением немногочисленных групп военной знати в Палестину, Грецию, Андалусию, Ольстер и Пруссию, а вслед за тем эмиграцией сельского и городского населения, порож­дали весьма самоуверенные настроения. Франкские воины стали ви­деть себя людьми, «которым Господь даровал победу, как фьеф»²'. Им уже виделось будущее с новыми земельными владениями, у них сформировался менталитет, который нельзя назвать иначе как экс­пансионистский. Опыт успешного завоевания и колонизации нало­жил отпечаток на сознание князей, феодалов и духовенства. Теперь они были внутренне готовы к тому, что в будущем все больше вла­дений будет захватьшаться силой, все больше полей — расчищаться

104

Роберт Бартлетт, Становление Европы

и заселяться в плановом порядке, будут расти поступления от сбора дани, налогов, ренты и десятины.

Наглядный признак такой уверенности в продолжении экспан­сии заключается в наличии множества перспективных, умозритель­ных либо ожидаемых даров и титулов. У средневековой знати су­ществовал своеобразный фьючерсный рынок. Это отчетливо видно, в частности, из того титула, который с 1059 года носил завоеватель южной Италии нормандец Роберт Гвискар: «Милостью Божией и св. Петра, герцог Апулийский и Калабрийский и, с их помощью, бу­дущий герцог Сицилийский»²⁸. Часто составлялись документы, в которых шел доскональньш дележ еще только предполагаемых к за­хвату территорий. Так, например, король Кастилии и граф Барсело­ны в 1150 году заключили договор «в отношении земли Испании которую в настоящее время держат сарацины»²⁹. По условиям этого документа к графу после завоевания должны были отойти Ва­ленсия и Мурсия взамен на его оммаж королю. В этом случае дележ владений оказался несколько преждевременным, ибо десяти­летие спустя Альмохады спустились с Марокканских гор, и хрис­тиане оказались втянуты в отчаянную оборонительную войну. По­томки графа Барселонского вплоть до 30—40-х годов XIII века не могли получить обещанное им еще в 1150 году. Конечно, экспанси­онистское мышление само по себе не означает экспансии. Тем не менее частота, с какой такие пожалования обсуждались и произво­дились, позволяет говорить об общей атмосфере готовности к про­должению захватов как светской, так и церковной знати.

Рыцарские ордена оказались самыми жадными до такого рода «фьючерсных» пожалований, причем на всех трех направлениях, куда были направлены их устремления, — в Восточном Средизем­номорье, Пиренеях и Прибалтике. Крестоносец Раймунд III, прави­тель Триполи, даровал госпитальерам право владения мусульман­ским городом Хомсом в 1185 году, то есть в то самое время, как Са-ладин шаг за шагом отвоевывал государства крестоносцев³⁰. Испан­ские короли регулярно делали предварительные пожалования воен­ным орденам и отдельным церквям. Когда Раймонд Беренгар IV Арагон-Каталонский в 1143 году делал весомые дарения тамплие­рам, он подчеркнул: «Я признаю за вами право безраздельной деся­тины от всего, что сумею с Божьей помощью получить, и отдам вам пятую часть от завоеванной земли сарацинов»³¹. В конце XI века Санчо Рамирес Арагонский пожаловал одному французскому мо­настырю десятину от дани, уплачиваемой ему мусульманами Эхеи и Парадильи, и добавил: «Когда Господь в своей святости отдаст эти селения святому христианскому миру, мечети в обоих селениях будут превращены в церкви Христовы и Девы Марии Великоспаси-тельницы»³². Расширение границ латинского христианства было не только отчетливо видно современникам, но и имело в их глазах ре­альные перспективы. В одном эпизоде в Прибалтике рыцари-крес­тоносцы, судя по всему, проявили чрезмерную торопливость. Ген-

4. Образ завоевателя

105

рих Ливонский подробно рассказывает о том, как Орден меченос­цев, созданный крестоносцами в интересах латинской церкви в Ли­вонии (восточная часть Прибалтики), добивалась от епископа Риги «третьей части всей Ливонии и других земель и племен этой облас­ти, еще не обращенных в веру Христову, которые в будущем Гос­подь обратит в свою веру посредством их совместных усилий с другими мужами Риги»³³. Епископ возразил: «Человек не может от­дать то, что ему не принадлежит», — и крестоносцам пришлось до­вольствоваться третьей частью уже завоеванных земель. Чаще, од­нако, местные правители с радостью отдавали то, что им не принад­лежало. Подобно Вильгельму Завоевателю они считали, что «лишь тот победит врага, кто сумеет распорядиться не только своим, но и вражеским имуществом»³⁴.

В Ирландии и Уэльсе также практиковались «фьючерсные» по­жалования. Английские короли могли даровать какому-нибудь баро­ну «все земли и владения, которые он захватил или сумеет захва­тить в будущем у валлийского неприятеля», либо «все земли, кото­рые он может завоевать у валлийцев, врагов короля»³⁵. Обширные гипотетические пожалования производились в отношении земель ирландских королей. Известен курьезный случай, когда Коннахт был в один и тот же день жалован одному англо-нормандскому лорду и местному королю³^. В более локальном масштабе феодалы делали пожалования подобные тому, что произвел Николас де Вер-дон: десятину «от двух рыцарских ленов в первом же имении с замком, которое будет у меня в земле Уриель»³⁷, или как рыцарь Рулин: «все церкви... и десятину... со всех земель, какие я завоевал и еще завоюю в Ирландии»³⁸. В Италии нормандцы были настро­ены не менее оптимистично. Их предводитель в середине XI века Вильгельм Железная Рука предложил поделиться с князем Салерно «землей уже завоеванной и той, что предстоит завоевать»³". Когда Робер Гвискар и его брат Роджер преодолели свои разногласия, они договорились, что Роджеру достанется половина Калабрии, «кото­рая уже захвачена или будет захвачена, вплоть до Реджио»⁴⁰. Мечты о будущих завоеваниях проникли даже в мир сновидений. Одному монаху из Беневенто приснились два поля, полные народу, одно большое, другое поменьше. Толкователь разъясняет: «Эти люди — те, кто милостью Божией отданы в подчинение Роберу Гвискару; на большом поле — те, кто станут его подданными, но пока еще ими не являются»⁴¹. Логика сновидения в буквальном смысле открывает новое поле для завоевания.

Таким образом, завоеватели и колонизаторы, которые в эпоху Высокого Средневековья продвигались из Западной Европы в пери­ферийные области континента, с нетерпением предвкушали буду­щую экспансию. Оглядываясь назад, они ясно различали основные этапы завоевания и колонизации. Средневековые завоеватели осоз­навали, что их права зиждутся на завоевании, а не являются чем-то исконным, и воспринимали этот факт как отрадный. Для потомков

106

Роберт Бартлетт. Становление Европы

знати, предпринимавшей захватнические походы, само завоевание вошло в миф и стало точкой отсчета, своего рода историческим во­доразделом. Вильгельм Апулийский в хронике «Деяния Робера Гвискара» так сформулировал свою задачу:

«Как поэт новых времен, я попытаюсь воспеть деяния людей

нашего времени.

Моя задача — поведать, под чьим командованием народ Нормандии Пришел в Италию, как он остался там И кто те вожди, что привели его к победе в том краю»⁴².

Момент получения в собственность той или иной земли стано­вился ориентиром, вокруг которого строились воспоминания и само прошлое. «О время, по которому тоскуешь! О время, которое вспо-минашь чаще всех других времен!»⁴-^ — писал французский клирик по поводу взятия Иерусалима крестоносцами в 1099 году. Для более поздних авторов из Иерусалимского королевства тоже стало харак­терно вести хронологию событий от «освобождения города»⁴⁴, но это крайний случай трактовки героического захвата земли. Распро­странение в хрониках того времени датировки событий от захвата конкретных городов меркнет перед тем исключительно важным значением, какое средневековые авторы стали придавать завоева­нию как таковому, провозглашая его началом принципиально новой эры. Захват маркграфом Бранденбургским своего столичного града был описан в следующих выражениях: «в год от воплощения Гос­подня 1157, июня 11 дня, маркграф, милостью Божией, получил во владение, как победитель, город Бранденбург»⁴⁵. Подобные триум­фальные победы и новые начинания находим в испанских хрони­ках:

«То было в день перенесения мощей ев, Исидора Леонского, кото­рый был архиепископом Севильи, в год одна тысяча двести восемьде­сят шестой испанской эры, а в год от воплощения Господа нашего Иисуса Христа одна тысяча двести сорок восьмой, когда благородный и удачливый король Дон Фердинанд вошел в сей благородный град Се­вилью»⁴⁶.

Присутствующие при тех начинаниях вскоре стали героями ле­генд, и в общественной памяти им было отдано особое место. При­сяжные в судебном процессе 1299 года в Ирландии ссылаются на событий столетней давности, а именно — на деяния «Роджера Пи-пара, первого завоевателя Ирландии»⁴', а Готфрид де Жанвиль, властитель Мита, узаконивая привилегии своих баронов в конце XIII века, сделал это после того, как «выслушал и вник в существо хартий и записей моих магнатов Мита и их предков, которые пер­выми пришли в Ирландию с Гугоном де Ласи для завоевания»⁴⁸. Участие в завоевании действительно могло стать основанием для особого положения в обществе, как было в греческой Морее (полу­остров Пелопоннес), захваченной франкскими рыцарями на волне четвертого крестового похода 1204 года, где существовала особая

4. Образ завоевателя

107

привилегированная группа «баронов завоевания»⁴⁹. Это были по­томки тех, кто получил землю во времена «завоевания Княжества». Они были наделены правом распорядиться своим фьефом по заве­щанию, тогда как другие, менее привилегированные фьефы, в слу­чае отсутствия прямых наследников, переходили в собственность господина. Известен случай, когда один взбунтовавшийся вассал был наказан тем, что его фьеф был переведен из одной категории в другую, «так что в будущем он не мог распоряжаться им как зем­лей, полученной в результате завоевания (tenir de conqueste)». Уже сами названия этих привилегированных баронских держаний слу­жили напоминанием о том, что они образовались благодаря завое­ванию, и о тех пэрах, кто в этом завоевании участвовал. «Морей-ский закон», как сформулировал один исследователь, «сформиро­вался под сильным влиянием самого факта завоевания»⁵⁰.

Воспоминания о захватнических походах могли бы послужить основой для идеологии грубого аристократического эгалитаризма. Поскольку исходный этап в развитии того или иного политического образования представлялся как опасное предприятие, в котором все участники поровну делили опасность и бились за будущее возна-граждени, то потомки захватчиков первой волны могли спекулиро­вать памятью о той нехитрой совместной экспедиции, чтобы проти­востоять давлению королевской власти. Именно такого рода при­мер дает франкская Морея. Будучи пленен императором Византии и принужден передать свои земли, морейский князь Вильгельм де Виллардуэн весьма точно сформулировал эту, пускай и небесспор­ную, идею:

«Отныне этой землей Морей, о господин, я не владею ни как родо­вым имуществом, ни как частью земли, что получил я от своих пред­ков, с правом отдать или даровать ее кому пожелаю. Землю эту завое­вали рыцари, пришедшие сюда, в Романию, из Франции вместе с отцом моим на правах его друзей и товарищей. Они захватили землю Морей силою меча и разделили между собой, словно развесив на весах; и каждый получил сообразно своему рангу, а затем они все из­брали моего отца... и сделали его сбоим предводителем... Следователь­но, государь император, я не имею полномочий отдавать ни клочка той земли, которой владею, ибо предки мои завоевали ее в бою согласно нашим обычаям»⁵¹.

Точно такие же идеи получили развитие и в других государст­вах и владениях крестоносцев. «Мои предки пришли вместе с Виль­гельмом Незаконнорожденным и мечом отвоевали себе землю», — так отвечал граф Варенн на обвинения судей quo warranto Эдуар­да I⁵². «Король не сам завоевал и подчинил себе эту землю, его спо­движниками и товарищами были наши предки». Когда Эдуард I подверг сомнению королевский статус эрла Глостера в его валлий­ском княжестве Глэморган, тот отвечал, что «владеет этими земля-

108

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ми и свободами по праву завоевания, принадлежащему ему и его предкам»⁵³.

Территориальные захваты породили целый «кодекс завоевания», который был намного сложнее примитивного закона джунглей. Когда христиане в 1099 году взяли Иерусалим, они грабили и при­сваивали дома в городе в соответствии со своеобразной этикой за­хватчика:

«После великой резни они вошли в дома горожан и унесли все, что ни попадалось им под руку. Кто первым входил в дом, будь то богатый дом или бедный, тому никто не должен был препятствовать никаким образом, он же брал себе и отныне владел домом или дворцом и всем, что в нем находил, как своей собственностью. Такое правило они уста­новили между собой и ему следовали»⁵⁴.

В XII веке мусульманский эмир Усама описывал, как, захватив город, христиане затем «забирали себе в собственность дома, и каждый из них метил дом крестом и водружал на нем свое знамя»⁵⁵.

Осознание завоевания как перелома естественным образом по­рождало определенное восприятие предшествовавшего ему време­ни, то есть эпохи до нашествия, когда конкретная земля имела дру­гих господ и других жителей. Эта память о согнанных с земли прежних ее хозяевах нашла отражение в том, как в грамотах и дру­гих документах того времени употребляются обороты типа «во вре­мена ирландцев» — об Ирландии, «во времена мавров» и «во вре­мена сарацинов» — об Испании или «во времена греков» — о ве­нецианском Крите⁵⁶. А в одном удивительном случае словосочета­ние «во времена сарацинов» было использовано в отношении буду­щего пожалования: после отвоевания у мусульман города Дении (к югу от Валенсии) владеть им станет граф Барселоны «со всем имуществом и всей недвижимостью, что могла находиться в собст­венности у сарацинов во времена сарацинов»⁵⁷. Как видим, те, кто готовил документ, не только заглядывали в будущее, но словно ви­дели в нем самих себя оглядывающимися назад, то есть фактически в свой нынешний день.

Таким образом, картина, которая отпечаталась в сознании за­воевателей и новых поселенцев, включала устойчивый образ того, что можно обобщенно назвать «днями оными» — то есть времена­ми до нового (и продолжающегося) положения вещей. Естественно, что жизненно важным являлся вопрос законных прав, уходивших корнями в прежние времена. Люди размышляли, стало ли завоева­ние отправным моментом для правовой tabula rasa, новой точкой отсчета, или же в новую эпоху продолжают действовать имущест­венные права и привилегии прошлых времен, существовавшие до крутого поворота истории. Так, в Ирландии правовое значение за­воевания определялось тем, что от него пошло новое толкование прав собственности. Церкви, существовавшие еще до прихода

4. Образ завоевателя

109

англо-нормандцев, всеми силами стремились заручиться подтверж­дением своего права собственности на землю и другое имущество, которое получили до переломного момента, определяемого чаще всего как «пришествие англичан»⁵^, «завоевание Ирландии англи­чанами»⁵⁹, «приход франков в Ирландию»⁶⁰, «приход англичан и валлийцев в Ирландию» (это — у некоего Генриха фиц Риса)⁶¹, или, что точнее всего, «первый приход графа Ричарда [Стронгбоу] в Ирландию»⁶². В 1256 году епископы провинции Туам и их держате­ли жаловались, «что их в судебном порядке лишают земли, которой они и их предшественники мирно владели во времена лорда Генри­ха, деда короля [т.е. Генриха II], и со времен завоевания англичана­ми и даже до их появления в Ирландии»⁶³. Решение короля по этой петиции не оставляло надежд на легитимность прежних владений, имевшихся до завоевания:

«По этому предмету предусматривается и устанавливается в зако­нодательном порядке, что если какой-либо истец станет обосновывать свои земельные притязания тем, что это владения его предков до вре­мен Генриха, деда короля, и до завоевания англичанами, а не земля, полученная во времена Генриха или после завоевания, то такой иск будет отвергнут на основании одного этого факта».

Подтверждение права «после завоевания» в ирландском судо­производстве стало определяющим моментом. Это был рубеж, от которого шел отсчет при вынесении судебных решений, своего рода черта⁶⁴. Аналогичным образом в Уэльсе королевские юристы отвергали иски, основанные на грамотах местных князей, исполь­зуя огульный аргумент, что «земля Уэльса — это земля завоева­ния... и сие завоевание аннулировало все свободы и собственность каждого человека и передало их Английской Короне»⁶⁵. Даже в тех владениях, где коренные династии не были покорены, а возглавили процесс утверждения новой, колониальной знати и изменения со­циальной модели, существовало глубокое осознание этой вре-меннтй грани. Когда один из герцогов Мекленбургских, потомок славянских князей-язычников, в XIII веке благополучно пережив­ших бурную волну немецкой аристократической, бюргерской и крес­тьянской иммиграции, решил подтвердить права и свободы своих вас­салов, он с этой целью утвердил за ними «право, каким пользовались их отцы и деды со времен новой колонизации». «Новая колонизация» (novella plantaciof^ была тем отправным моментом в истории, с ко­торого началась новая эпоха этого региона и который прочно отпе­чатался в сознании тех, кто пришел сюда позднее.

ЛИТЕРАТУРА ЗАВОЕВАНИЯ

Таким образом, завоевание и колонизация могли воспринимать­ся как драматический и поворотный момент и зачастую в представ­лении участников (или жертв) событий рисовались совершенно

по

Роберт Бартлетт. Становление Европы

особым, переломным и, судя по всему, героическим периодом исто­рии. Первое поколение поселенцев слагало предания о своем похо­де в чужую землю, рисовало портреты злодеев и героев первых лет завоевания и выбирало из потока событий отдельные наиболее яркие моменты для своих сказаний. Началось создание некоего ядра рассказов, легенд и воспоминаний, часть которых передава­лась в виде письменных текстов. Завоеватели и переселенцы созда­вали литературу завоевания.

То представление о завоевании, которое сформировалось в прозе и стихах Высокого Средневековья, во многих случаях сыгра­ло стержневую роль в дальнейшем развитии литературы. Напри­мер, французская проза начинается именно как литература завое­вания. Ее самые ранние образцы — это два сочинения, написанные в 1210-х годах, среди которых прозаический рассказ на француз­ском языке Робера де Клари о четвертом крестовом походе, откры­вающийся словами: «Здесь начинается история тех, кто завоевал Константинополь, а позже мы поведаем о том, кто они были и что их туда привело»⁶⁷. Другим примером литературы, призванной оп­равдать захватническую политику, служит сочинение Жоффруа де Виллардуэна «Завоевание Константинополя»⁶^ написанное одним из предводителей экспедиции, причем в исключительно апологети­ческих тонах. Примерно к тому же периоду относится перевод на народный язык «Хроники» Вильгельма Тирского, воссоздающей ис­торию государств крестоносцев. Этот труд, вместе с его француз­ским продолжением (которое могло быть написано и раньше), полу­чил известность у современников под названием «Книги завоева­ния» (Livre dou conquestef®.

Через двадцать лет после прихода англо-нормандцев в Ирлан­дию в 1169 году Геральд Валлийский написал «Завоевание Ирлан­дии» (Expugnatio Hibemica), исключительно пристрастный рассказ о том, как его родственники «штурмовали ирландские твердыни»⁷*^. Будучи представителем одного из рода, возглавлявших поход, Ге­ральд имел возможность черпать материал из воспоминаний своих дядьев и кузенов, которые на протяжении двадцати лет сражались на полях Ирландии. Их «славные подвиги стали для них залогом вечной памяти и прославления», — писал он⁷*. Его хроника — это семейный эпос завоевания, во многом сопоставимый с трудами ис­ториков нормандского завоевания южной Италии XI—XII веков. Дополнением к сочинению Геральда может служить еще один геро­ический эпос тех же событий, но написанный в ином жанре, кото­рый уже подпадает под определение не хроники на латыни, а фран­цузской летописи в стихах. Это так называемая «Песнь о Дермоте и Графе», представляющая собой 3500 восьмисложных стихов. В ней можно обнаружить массу литературных приемов, свойствен­ных устному преданию, таких, как прямые обращения к аудитории («Господа бароны... знайте, что...»), упор на правдивость рассказа («без обмана», «поистине» и пр.), в особенности путем указания на

4. Образ завоевателя

111

источник («что мы узнали из песни») и повтором строк («Они по-вюду разослали за лекарями / Чтобы лечить больных: / Чтобы ле­чить своих раненых / Они повсюду разослали за лекарями»). Точ­ная дата написания и имя автора этого сочинения пока остаются предметом споров, однако можно почти уверенно сказать, что в своем сегодняшнем виде «Песнь» была записана в первой четверти XIII века, хотя речь в ней идет о событиях 1170-х годов⁷².

Как ни странно, основание немецкой колонии в Восточной При­балтике, начавшееся несколькими десятилетиями позже прихода англо-нормандцев в Ирландию, также оказалось запечатлено в ла­тинской прозе пером церковного летописца. Существовал также и стихотворный народный вариант. Латинская версия, в этом отно­шении не менее ценная, чем летопись Геральда, — это «Хроника» Генриха Ливонского, в которой поэтапно, год за годом, описывается утверждение немцев в Ливонии начиная с последних десятилей XII века вплоть до 1227 года. В отличие от Геральда Генрих испыты­вал очевидную симпатию к местному населению и считал себя в равной степени и колонистом, и миссионером. Он критикует жест­кость немецких мирских судей, «которые исполняли свои обязан­ности не столько для выражения уважения к суду Господню, сколь­ко для набивания своих кошельков»⁷³; и дает пространное и сочув­ственное описание визита папского легата Вильгельма Сабинского, который «увещевал немцев не возлагать на плечи неофитов невы­носимого бремени, но лишь бремя Господне, легкое и приятное»⁷⁴. Рождение в муках новой колонии в Ливонии, как и ее последую­щая история, также остались запечатлены в немецком стихотвор­ном произведении под названием «Лифляндская рифмованная хро­ника» (Livlandische Reimchronik), написанном в конце XIII века, по-видимому, членом Тевтонского рыцарского ордена⁷⁵. Существова­ние параллельно латинского и народного варианта текстов в обоих случаях — в Ливонии и Ирландии — придает письменному свиде­тельству особенную яркость, так как колониальное общество в самом начале его становления рисуется одним из его непосредст­венных представителей.

Вся литература завоевания стремится объяснить самим завоева­телям, ((почему мы здесь». «Песнь о Дермоте» делает это в наибо­лее персонифицированном виде. Ирландский король Дермот крадет красавицу жену у своего соперника О'Рурке, с ее молчаливого со­гласия, а О'Рурке, «дабы смыть позор» (sa hunts... venger), вступает в союз с О'Коннором, «Верховным Королем», чтобы напасть на Дермота. В этот момент многие союзники Дермота его бросают: автор «Песни» порицает этих людей за измену (traisun) и клеймит их как предателей и изменников (/dun и traitur). Преданный и из­гнанный, Дермот ищет убежища в Англии и жалуется, что «мой собственный народ незаконно изгнал меня из моего королевства». С согласия короля Англии совет англо-нормандских рыцарей реша­ет помочь Дермоту. Вскоре вслед за тем англичане высаживаются в

112

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Ирландии и принимаются за подавление предателей. История похи­щения прекрасной Деворгвиллы и мщения были тем сюжетом, ко­торый наверняка трогал души средневековых рыцарей, даже если они не были знакомы с фабулой «Илиады». Изображение первых англо-нормандцев в Ирландии в качестве рыцарей — искателей приключений, помогающих «благородному королю» вернуть отня­тое изменниками наследство, вполне отвечало настроениям пересе­ленцев. Кроме того, эта поэма имеет и более прозаическое значе­ние в плане легитимизации английской колониальной знати, по­скольку в ней содержится подробный, длиной более ста строк, отчет о том, как проходил дележ земли между переселенцами пер­вого поколения:

«Затем эрл Ричард дал

Морису Фицджеральду

Тот самый Наас, что сей добрый эрл

Отдал Фицджеральду со всеми почестями.

А вот земля Оффелана,

Принадлежавшая предателю Маккелану.

Он также отдал Виклоу

Все земли между Бреем и Арклоу.

То были земли Киллмантейна

От Дублина до Вэксфорда.

Двадцать поместий в Омэрэти

Эрл благородный также дал

Бесстрашному Вальеру де Ридельсфорду»⁷⁶.

Этот отчет о раздаче земли Лейнстера и Мита по сути представ­ляет основные положения типовой грамоты и даже был назван (возможно, не без преувеличения) «своего рода изначальной "Кни­гой Страшного суда" первого англо-нормандского поселения»⁷⁷.

Аналогичным образом «Завоевание Ирландии» (Expugnatio Hi-bemica) Геральда Валлийского дает ответ на вопросы, кто были пер­вые англо-нормандцы на острове и в чем истоки колонии. Однако его оценки крайне своеобразны, и далеко не все захватчики в его изображении предстают героями. Геральд выступает глашатаем ин­тересов конкретной группы внутри захватнической элиты, ее пер­вой волны, прибывшей в основном из южного Уэльса, в которой была и его семья. Сам текст исполнен противоречия между этой апологией Фипджеральдов и стремлением всячески заручиться мо­наршей благосклонностью: сочинение посвящено Ричарду Львиное Сердце и содержит панегирик в адрес Генриха II. В отрывке с под­заголовком «Восхваление его роду» (Generis commendatio) Геральд пишет: «О род! О племя! Вечно под подозрением из-за своей много­численности и природной силы (innata strenuitas). О род! О племя! Способное в одиночку завоевать любое королевство, если бы толь­ко не страдало от высочайшей зависти к их отваге (strenuitas)»^7Q. В приведенном фрагменте так и слышится недовольство рыцарей, испытывавших недостаток поддержки со стороны английской коро-

4, Образ завоевателя

113

ны. Вопреки — или благодаря — отраженным в нем противоречиям «Завоевание» имело успех. Его текст дошел до нас в пятнадцати средневековых рукописях (не считая отрывков), а в XV веке труд был переведен на английский и ирландский языки, причем англий­ская версия довольно широко ходила и в Ирландии (в виде шести списков)⁷⁹. Ясно, что труд Геральда Валлийского служил популяр­ной версией происхождения колонии. На самом деле, он продолжал играть эту роль вплоть до эпохи Елизаветы и Стюартов, войдя в переработанном виде в «Хронику» Холиншеда, датируемую 1587 годом.

Ситуация в Ливонии отличалась от ирландской, поскольку здесь колонисты были христиане, а местное население — язычники. Автор «Лифляндской хроники» начинает свою поэму не с геогра­фического или исторического описания Ливонии или немецких крестовых походов, а с самого Создания и Воплощения. Для него именно эти моменты служат отправными. Войны же, предпринятые в XIII веке немецкими рыцарями, предстают не как эпизод нацио­нальной истории, а как часть долгого процесса, в ходе которого «мудрость Господня расширяла границы христианского мира» — здесь часто используются такие абстрактные и обобщающие суще­ствительные, как kristenheit («христианский мир») и kristentuom («христианство»). Этим объясняется, почему поэт в первых же строках своего сочинения ведет речь о Пятидесятнице и миссиях апостолов. История завоевания Ливонии, «куда никогда не ступал ни один апостол», безусловно составляет ключевую часть повество­вания о распространении веры Христовой, но все же только часть. В рамках этой же логики германские купцы и рыцари, пришедшие в Ливонию в конце XII—XIII веке, называются не иначе как «хрис­тиане» (die kristen), их оппоненты — при том, что поэт проводит четкие разграничения между различными племенами — обобщенно характеризуются словом «язычники» (die heiden), а абстрактное по­нятие «язычество» (heidenshaft) становится антонимом слов kristen­heit и kristentuom. Хотя по сути своей «Хроника» является победо­носным эпосом кровопролитных войн, ее г/*авная идея проступает уже в первых строках: «Сейчас я поведаю вам, как в Ливонию при­шло христианство».

Точно так же вписывались в общую панораму христианизации и характерные для рыцарской литературы Германии эпохи Высоко­го Средневековья эпическая героика и мрачная ирония. Набег на Герсику (Gercike), например, рисуется в таких бойких выражениях: «Рано поутру они пришли в Герсику, ворвались в замок и побили множество могучих воинов, так что те только кричали "увы!" да "ах!" Они разбудили много спящих и проломили им головы. То был истинный рыцарский поход!» В другом отрывке описывается, как литовцы «поубивали многих могучих мужчин, которые прекрасно могли бы защитить себя, если бы удача была на их стороне», — классический пример того выражаемого намеками сознания роко-

114

Роберт Бартлепип. Становление Европы

вой предначертанности событий, которые так часто встречаются в германском эпосе начиная от «Беовульфа» и кончая «Песней о Ни-белунгах». Все повествование представляет собой историю беско­нечной череды сражений, разграниченных командованием последо­вательно сменяющих друг друга магистров Тевтонского ордена. При этом язычники тоже могут представать героями, а судьба тя­жела как для христиан, так и для язычников: «И можно было ви­деть множество бесстрашных героев, могучих и славных, как хрис­тиан, так и язычников, которые встретили страшную смерть; снег был красен от крови»^⁰.

Не все литературные произведения о завоевании несут лишь победоносную идею. Если одни действительно выражают интересы победившей светской знати, то другие, например, «Хроника» Ген­риха Ливонского, в большей степени отражают тревогу за миссио­нерскую церковь. Однако ясно, что сочинения, подобные «Завоева­нию Ирландии», «Песни о Дермоте и Графе», «Хронике» Генриха Ливонского и «Лифляндской хронике», являются колониальной по сути литературой. Они были написаны иммигрантами, и народные поэмы слагались на том языке, который еще несколько поколений назад не звучал в стране, где они были написаны. Образцом для этих сочинений послужили прозаическая историческая литература на латинском языке и рифмованные хроники на народном языке, то есть литература западноевропейская, французская или англий­ская, а не литература коренного населения. Средневековые авторы говорили на разные голоса, но у всех них явственно чувствовался колониальный акцент. Подобно образу демонической личности, представленной нормандскими мифотворцами, и мечте о повороте в истории покоренной земли, распространившейся и в законах, и в легендах, панегирическая литература завоевания утвердила в обще­ственном сознании образ государств и колониальных обществ, об­разовавшихся в результате крестовых походов. Это был кодекс за­воевателей и колонистов.

РОДОВОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Последним приобретением западноевропейской средневековой знати в результате ее захватнических походов стало ее определе­ние, или наименование. Именно в процессе широкомасштабных за­хватов XI, XII и XIII веков появилось краткое, но емкое понятие, имевшее значение «западноевропейский завоеватель». Таким тер­мином стало слово «франк».

Об употребительности этого слова наглядно говорит документ под названием «Завоевание Лиссабона» (De expugnatione Lyx-bonensi), восторженный рассказ о захвате в 1147 году этого города армией крестоносцев, составленной из моряков и пиратов с северо-запада Европы. Анонимный автор текста, по-видимому, священник из восточной Англии, начинает рассказ с того, что сразу констати-

4. Образ завоевателя

115

рует разношерстность двинувшегося в поход флота: «народы раз­ных племен, обычаев и языков собрались в Дартмуте». Затем он ха­рактеризует главные силы: под командованием племянника герцога Нижней Лотарингии были люди «из Римской империи» — в основ­ном, как станет ясно позже, уроженцы Кельна; один из фламанд­ских феодалов руководил отрядом из фламандцев и булонцев; а в четырех частях, возглавляемых англо-французскими рыцарями и английскими горожанами, сражались жители портовых городов Англии. Из дальнейшего текста следует, что в составе флота также были бретонцы и шотландцы. Именно этническая и культурная не­однородность обусловила необходимость жесткой системы управле­ния этими морскими силами.

Автор текста ни на миг не забывает об этих этнических разли­чиях. Как обычно бывает в случае с такими категориями, они не всегда предстают в нейтральных тонах. Этническая принадлеж­ность рождала ярлыки: фламандцы — «народ свирепый и необу­зданный»; шотландцы придерживаются установленного порядка, «хотя никто не станет отрицать, что они варвары». И снова, как и следовало ожидать, та этническая группа, к которой принадлежит сам автор, — «наши люди, то есть нормандцы и англичане», — вся­чески превозносится. «Кто не знает, что нормандская раса, не жалея себя, способна проявлять беспримерную отвагу?»⁸¹

Накал этих этнических противоречий ощущается на всем протя­жении кампании. То и дело между разными группами вспыхивают стычки и ревность. Но этим история не исчерпывается. Два случая заставляют думать о чем-то выходящем за рамки простого этничес­кого несходства. Во-первых, временами автор пытается ввести тер­мин, которым можно было бы охарактеризовать всех участников похода. Такой термин у него есть — «франки». «Две церкви по­строили франки, пишет он, одну — люди из Кельна и фламандцы, другую англичане и нормандцы»⁸². В этом пассаже «франками» на­званы выходцы из трех королевств, говорящие на трех разных язы­ках (при том, что эти политические и лингвистические различия тоже не совпадали). Несмотря на разномаоность компании рыца­рей, моряков и их женщин, собранной по разным портовым горо­дам Рейнланда, Северного моря и Ламанша, она вполне могла быть охарактеризована общим словом — «франки». Это было и удобно, и понятно.

Это родовое определение — «франки» счел удобным и Альфонс I Португальский. Хотя, как уже говорилось в Главе 2, сам он был сыном знатного переселенца-франка, бургундца по происхожде­нию, добившегося процветания на Пиренеях, он употреблял этот термин для характеристики «чужаков». Если неизвестный автор, о котором шла речь выше, в своем повествовании соблюдает точ­ность и конкретность, то король называет сборный флот из герман­цев, фламандцев, французов, нормандцев и англичан ((кораблями франков». Заключив с ними письменный договор, он уведомил всех

116

Роберт Бартлетт. Становление Европы

о «соглашении, заключенном между мною и франками», и пообе­щал им Лиссабон и его земли, в случае его капитуляции, «с тем чтобы франки владели ими в соответствии со своими благородны­ми обычаями и свободами»*".

Таким образом, употребление обобщающего обозначения «франки» оказывалось удобным в двух взаимосвязанных случаях: во-первых, когда какой-нибудь член группы, составленной из пред­ставителей разных этнических общностей Западной Европы, хотел дать определение всей группе в целом; и во-вторых, когда кто-то, считающий такую группу для себя инородной (даже если это было чисто субъективное восприятие, как у Альфонса), желал обозначить единым понятием всю категорию иноземцев. Таким образом, будь то для самообозначения или для обозначения других людей, поня­тие «франк» фактически стало ассоциироваться с «франком вне дома». Этот термин возник как точное наименование конкретного народа, но в XI—XII веках приобрел обобщенное звучание и стал обозначать западноевропейцев или христиан вообще, особенно в походе, сухопутном или морском.

Классическим предприятием, способствовавшим употребитель­ности этого термина, был крестовый поход, «Деяния франков», как назвал его летописец, и судя по всему, именно с первого крестово­го похода и вошло в обиход это понятие. Конечно, слово «франк» и задолго до того имело широкое хождение, сначала — как обозначе­ние определенной этнической группы, позже — в связи с конкрет­ным государственным образованием, «королевством франков» (reg-num Francorum)⁸⁴. Естественность, с какой началось обобщенное употребление этого слова для обозначения всех западноевропейцев, напоминает историю понятия Каролингской империи в IX веке, когда оно стало эквивалентом христианского Запада. Вполне логич­ным представляется и то, что первоначально в этом значении тер­мин употреблялся людьми, не являвшимися западноевропейцами. Мусульмане обозначали жителей Западной Европы словом «фаран-га» (Faran&a или Ifranga)⁸⁵. В X веке они описывали земли франков как холодные, но плодородные, жители которых отличаются отва­гой и отсутствием навыков личной гигиены.

У византийцев с западными державами было много контактов, подчас весьма прохладных, и, по-видимому, подобно мусульманам, они всех западноевропейцев называли «франками» (фраууог). Осо­бенно наглядной в этом отношении можно считать стычку, произо­шедшую в середине XI века в разгар конфликта между константи­нопольским патриархом Михаилом Керулларием и папством⁸⁶. Ке-рулларий составил письменное обращение ко всему западному ду­ховенству, которое было переведено на латынь. В переводе стояло обращение: «Всем главам священников и священникам франков». Ясно, что в греческом оригинале было cppayyoi. Вспыльчивый карди­нал Гумберт из прихода Сильвы Кандиды ответил в оскорбленном тоне: «Вы говорите, что обращаетесь ко всем священникам фран-

4. Образ завоевателя

117

ков... но не одни только римляне и священнослужители франков, но и вся латинская церковь... желает вам возразить». Похоже, Гум­берт усмотрел в словах «священнослужители франков» попытку су­зить круг адресатов этническими рамками, чего, конечно, не было в оригинале. Здесь следует выделить не противопоставление «свя­щеннослужителей франков» и «всей... церкви», а скорее ту мысль кардинала, что термин «франк» уже, чем «латинянин», а не эквива­лентен ему. Его послание относится к периоду, когда на Востоке эти понятия уже стали синонимами, а на Западе — еще нет.

Судя по всему, именно у представителей остальной части Евро­пы западноевропейцы, составлявшие огромное многоязыкое войско первого крестового похода, подхватили в отношении себя термин «франки», ибо там он уже употреблялся в этом обобщенном значе­нии. В XI веке византийские авторы часто пользовались словом «франк» для обозначения нормандских наемников⁸⁷, и вполне есте­ственным было отнести этот термин и на счет западных рыцарей, в том числе нормандцев, которые в 1096 году прибыли к стенам Кон­стантинополя. Мусульмане употребляли этот термин столь часто, что когда в 1110 году в Святую землю прибыл Сигурд I Норвеж­ский, то в текстах он стал фигурировать не иначе как «франкский король»⁸⁸. Крестоносцы отдавали себе отчет в том, что это слово относится к ним в обобщенном плане. «Варвары привыкли всех людей с Запада называть франками», — писал Эккехард Аурский⁸⁹. А капеллан Раймонд Агилерский, отвечавший за хозяйственную часть у Раймонда Тулузского в первом крестовом походе, проводил четкую грань между тем, как этот термин употребляли сами кресто­носцы — в смысле «люди с севера Франции», — и более общим значением, которое вкладывали в него «враги». Значительно позже, в XIII веке, преобладать стало уже именно такое значение этого слова: «Всякий, кто живет за морем, называет всех христиан сло­вом "франк"», — писал в своем труде о монголах доминиканский монах Симон из Сен-Кантена⁹⁰. Именно в таком «широком смыс­ле» стали употреблять этот термин в отношении самих себя и крес­тоносцы первого похода.

Будучи экспедицией, в которой объединились многие непохо­жие этнические и языковые группы, оторванные от родных мест, крестовый поход неизбежно рождал и новое самоопределение. Крестоносцы несомненно были «пилигримами», но также и «пили­гримами-франками». Участники первого крестового похода прирав­нивали ((наших франков» к «Христовым рыцарям-паломникам»⁹¹, а свои победы воспринимали как способствующие «славе римской церкви и франкского народа» и радовались тому, как Иисус Хрис­тос принес победу «паломникам франкской церкви»⁹². Когда Балду-ин I был в 1100 году коронован в Иерусалиме, он назвал себя «пер­вым королем франков»⁹^. Этот титул символизировал стремление к преодолению междоусобных и этнических противоречий и на дол­гие годы сохранил свое значение объединительного лозунга всех

118

Роберт Бартлетт. Становление Европы

западных христиан. Утомившись от распрей и злословия третьего крестового похода, менестрель Амбруаз с ностальгией оглядывался на солидарность столетней давности:

«Когда в другой войне была захвачена Сирия и осаждена Анти-охия, в великих войнах и битвах против турок и неверных, многие из которых были истреблены, не было ни заговоров, ни ссор по пустякам, никто не спрашивал, кто нормандец, а кто — француз, кто родом из Пуату, а кто из Бретани, кто из Мэна, а кто из Бургундии, кто фламан­дец, а кто — англичанин,.. Всех называли "франками", какой бы мас­ти — каурой, рыжей, гнедой или белой — они ни были»⁹⁴,

Однако для крестоносцев новое обобщающее обозначение имело не только положительное значение, ведь это был удобный ярлык для обозначения всего мигрирующего населения, распро­странявшегося из центральных областей Западной Европы к ее ок­раинам, причем в любом направлении. Конечно, понятие «франки» в первую очередь относилось к ним тогда, когда они оказывались на чужбине. В родных для них районах Западной Европы этот тер­мин имел более узкое значение. Так, во второй половине XII века мы встречаем упоминание о «жителях Константинополя..., которых они [греки! называли франками, иммигрантов (advene) из всех пле­мен»⁹⁵. Одно поселение колонистов в Венгрии так и называлось — «деревня иммигрантов-франков)) (villa advenarum Francorum)⁹⁶. Кельтский мир тоже ощущал на себе воздействие франков. Валлий­ские летописцы упоминают о вторжениях франков (Franci или Fre-inc) начиная с конца XI и вплоть до начала XIII века, а англо-нор­мандское завоевание Ирландии, как мы уже видели, было названо «приходом франков» (adventus Francorum)⁹⁷.

Для правителей кельтских областей франки являлись не только неприятелем, которому надлежало противостоять, но и примером для подражания. О'Брайены из Манстера, высказывая свои притя­зания на династийное превосходство, называли себя не иначе как «франками Ирландии»⁹⁸. В Шотландии это название воспринима­лось похожим образом. Здесь в XII веке местная правящая динас­тия стала во главе радикального преобразования основ собственно­го правления, что привело к транформации шотландской монархии в государство, которое намного больше походило на южных сосе­дей. Составным элементом этой переориентации шотландских ко­ролей стало их новое самоопределение — «франки». Один летопи­сец XIII века отмечал, что «шотландские короли последних времен считают себя франками (Franci) по породе, манерам, языку и стилю, и они низвели скоттов до положения рабов, а себе в услу­жение и на службу берут только франков»⁹⁹ В XII и XIII веках быть франком означало иметь передовые взгляды и власть.

Этот термин мы встречаем в католическом мире повсеместно. Иберийские переселенцы, появившиеся на Пиренейском полуост­рове в конце XI—XII веке, были франки и следовали «законам

4. Образ завоевателя

119

франков». Известно, что Альфонс I Португальский утвердил суще­ственные привилегии специально для иноземных переселенцев — так называемый «закон франков» (forum Francorum)^, и возможно, этим объяснялось проявленное им знание их порядков во время на­падения флота крестоносцев в 1147 году. После сдачи Константино­поля крестоносцам в 1204 году они создали на его месте империю, которую можно было бы назвать «Новой франкией»Ю1, а когда греки подчинились новым правителям, они, возможно, добивались себе права именоваться «привилегированными франками» (фрссуко1 еукоисатсн)¹*-*². В Восточной Европе иммигрантские поселения в Си-лезии, Малой Польше и Моравии получили «франкский закон»¹⁰-^ либо могли пользоваться для обмера своих полей мерами «франк­ского типа».

Таким образом, термин «франк» относился к западноевропей­цам тогда, когда они становились переселенцами либо находились в захватническом походе вдали от родины. Вот почему не прихо­дится удивляться, что когда португальцы и испанцы в XVI веке по­явились у берегов Китая, местное население называло их «фолан-ки» (Fo-Lang-ki)^^, то есть принятым у арабских купцов касательно франков термином «фаранга» (Faranga), только на свой лад. Еще и в XVIII веке в Кантоне для обозначения чужеземца с Запада упот­реблялось то же слово, что и в отношении их далеких мародерству­ющих предков.

5. Вольное поселение

«Большая польза государству от привлечения к освоению незасе­ленных мест людей из разных областей путем предоставления им вольностей и правильных обычаев»¹.

ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ

Вопрос о причинах столь заметного расширения границ латин­ского христианства в эпоху Высокого Средневековья естественным образом влечет за собой другой — увеличивалась ли при этом чис­ленность христианского населения. Конечно, рост населения не яв­ляется ни необходимым, ни достаточным условием для расширения культурного ареала. Превосходство в техническом и организацион­ном плане, в совокупности с такими неуловимым моментами, как более высокий уровень культуры или агрессивные устремления, могут вылиться в распространение какого-либо конкретного типа культуры без больших изменений демографического свойства. Так, например, частичная европеизация Японии проходила на фоне очень незначительной по численности западной колонии. Однако в средневековой Европе ситуация была явно иной. Миграция населе­ния безусловно играла свою роль в экспансии, и мы с полным ос­нованием можем задаться простым, но важным вопросом: увеличи­валась ли в этот период численность населения в Европе и если да, то с какими темпами и с какими последствиями.

Исторические свидетельства, которыми мы располагаем для прояснения демографических процессов в Европе, различны в за­висимости от рассматриваемого периода. Выделяются три эпохи: последние сто или около ста лет, когда применение сложной ста­тистической методики не только уместно, но и продуктивно в силу регулярных переписей населения, регистрации рождений, браков и смертей; период между XVI и XIX веками, в отношении которого возможен достаточно детальный анализ благодаря регистрации кре­щения, похорон и браков, а также наличию податных ведомостей, которые велись в общенациональных масштабах, хотя подчас эти документы ограничиваются сугубо местными рамками и точностью не отличаются; и, наконец, период древности и Средневековья, когда, вообще говоря, те цифры, которыми мы располагаем, крайне скудны, разрозненны во времени, локальным и неполным охватом. Высокое Средневековье как раз и попадает в этот, наименее подда­ющийся изучению, период демографической истории.

5. Вольное поселение

121

Учитывая все сказанное, вряд ли можно ждать многого от ана­лиза тенденций демографического развития в средневековой Евро­пе. Доступные цифры, разумеется, необходимо использовать, но из них невозможно сложить нечто, что имело бы право именоваться статистически обоснованной демографической историей. Более того, в отсутствие надежного статистического ряда, приходится буквально по капле выжимать все возможные данные — будь то косвенные или основанные на субъективном восприятии. Таким образом, сама природа доступной нам информации данных ставит перед исследователем демографии средних веков совсем иную за­дачу, нежели та, которую решают его коллеги, занимающиеся Евро­пой Нового времени.

Однако впадать в пессимизм вовсе нет нужды. Все косвенные либо субъективные свидетельства указывают в одном направлении, и это позволяет сделать вывод, что Высокое Средневековье в Евро­пе было эпохой роста народонаселения. Так, например, не вызыва­ет сомнения тот факт, что в этот период росло число городов и уве­личивались их размеры. В одной только Англии за XII—XIII века было основано 132 новых поселения городского типа². Если в 1172 году городскими стенами во Флоренции была обнесена терри­тория в 200 акров, то для городов моложе всего на сто лет, то есть основанных, скажем, в 1284 году, обычной была площадь свыше 1 500 акров³. Вполне вероятно, что к 1300 году некоторые крупные европейские города уже имели численность населения порядка 100 тысяч жителей. Эту радикальную урбанизацию средневекового общества нельзя считать абсолютно бесспорным явлением, однако она представляется весьма логичным следствием роста населения. В том же направлении указывают и сходные по характеру данные в отношении расширения пахотных земель. Повсюду наблюдалось увеличение числа поселений и территориальных образований на единицу площади — церковных приходов, феодальных поместий и округов. Целые области Европы, особенно на востоке континента, подверглись широкомасштабному планомерному заселению. Эконо­мические индикаторы, такие, как цены, оплата труда, размеры рент, проба металла для чеканки монет, хотя и трудно поддаются интерпретации, однако тоже свидетельствуют о росте населения. «Сильное инфляционное давление» в XIII веке, к примеру, ученые объясняют «опережающим ростом населения по отношению к сель­скохозяйственным ресурсам»⁴.

При общем дефиците статистических источников относительно Европы того времени есть одно значительное исключение. Это Анг­лия. Книга Страшного суда 1086 года и данные налоговой переписи за 1377 год являются документами общенационального охвата и дошли до нас практически в целости и сохранности. Опираясь на них, некоторые историки, поддавшись искушению к обобщению, пытаются на основе этих источников установить общую числен­ность населения королевства^. Конечно, отчасти привлекательность

122

Роберт Бартлетт. Становление Европы

этих документов заключается в том, что они относятся приблизи­тельно к одной и той же области с интервалом в 300 лет. Для нас они особенно заманчивы, поскольку практически датируются нача­лом и окончанием процесса территориальной экспансии, являюще­гося предметом нашего рассмотрения. Исследователю, желающему установить численность населения поколением или двумя ранее 1377 года, то есть до Черной Смерти 1348 года, открывается воз­можность воссоздать подобие картины «до и после». Однако не ис­ключено, что для такой реконструкции этих двух источников все-таки недостаточно.

Оба источника представляют несомненные сложности для ин­терпретации. Ни один из них не является переписью. Вычисление вероятной численности населения на основе того либо другого предполагает определенную долю догадок. Например, Книга Страш­ного суда называет общую численность населения — 268 984 чело­века. Это не население Англии 1086 года. Однако к какой именно территории относится эта цифра — вопрос неясный. В своей дис­сертации Дарби перечисляет некоторые требующие уточнения про­белы в этом тексте: численность городского населения, население северных графств, не охваченных Книгой, и т.п.⁶ Вдобавок, разуме­ется, и в отношении охваченных документом областей наверняка имеются ошибки и неполные сведения, особенно по сельскому на­селению. Более того, и это куда важнее, в Книге переписью охваче­ны только главы домохозяйств, а не все население. Следовательно, чтобы получить цифры по всему населению, данные документа над­лежит умножить на среднее количество членов домохозяйства — на злополучный и довольно спорный «множитель». Дарби приводит шесть различных версий расчета, основанных на коэффициенте 4,

4.5 и 5 в двух вариантах — считая рабов либо за индивидуумов, либо за глав семейств. Результаты разнятся от 1,2 миллиона до

1.6 миллиона. Можно достаточно смело принять меньшую из этих цифр за вероятный минимум численности население Англии на 1086 год. Однако в отношении верхнего показателя такой уверен­ности нет. Постан подчеркивает, что население, зарегистрирован­ное в Книге Страшного суда, могло включать не всех глав домохо­зяйств, а только тех, кто имел полновесный крестьянский надел. В таком случае сюда следует добавить неопределенное число беззе­мельных и субарендаторов, то есть возможно, что исходную цифру надо увеличить раза в полтора⁷. Если проделать это с верхней циф­рой из расчета Дарби, то новый максимум окажется равным 2,4 миллиона человек.

Данные подушной подати 1377 года представляют аналогичные проблемы. Они дают для населения старше 14 лет цифру 1 361 478 че­ловек. Чтобы на основе этого показателя рассчитать максимальную общую численность населения Англии в XIV веке, надо установить: 1) масштабы уклонения от налога; 2) процент населения младше 14 лет, не включенного по этой причине в перепись; 3) соотноше-

5, Вольное поселение

123

ние между данной численностью населения, значительно сократив­шегося в результате эпидемии чумы, и населением до эпидемии. При этом каждая из этих цифр может быть не более чем допуще­нием. По общепринятым оценкам, Черная Смерть унесла треть на­селения Англии. Однако за период между 1348 и 1377 годами было несколько вспышек эпидемии, и кто-то наверняка скажет, что в 1377 году от населения Англии осталось не более половины против того, что было до чумы. Если принять одну треть и половину как крайние показатели, то, не выходя из этих границ, можно сделать множество расчетов на основе разного процента уклонения от уп­латы податей (а также освобождения от налогов или утери записей) и доли детского населения моложе 14 лет. Последняя цифра, если иметь в виду биологические особенности человека и возрастную структуру населения других стран или эпох, скорее всего лежит в интервале между 35 и 45 процентами. Труднее всего просчитать процент неплательщиков, однако наиболее правдоподобной пред­ставляется предлагаемая рядом ученых цифра в 20—-25 процентов. Существенно более низкие показатели нам кажутся нереалистич­ными. Опираясь на все эти приблизительные подсчеты, можно сконструировать несколько вероятных вариантов расчетов. Если принять все показатели за минимум, то есть неуплату за 20 процен­тов, долю детского населения за 35 процентов, а смертность от чумы за треть, то экстраполяция от цифр 1377 года даст нам пик населения Англии в XIV веке равный почти 4 миллионам. Если, на­против, принять все коэффициенты по их максимальному значе­нию (неуплату за 25, детское население за 45, а смертность от чумы за 50 процентов), то получим, что до эпидемии население Англии превышало 6,5 миллионов человек (см. Табл. 1).

Таблица ]

Вероятные показатели максимальной численности населения средневековой Англии (в тыс. чел., округленно)

Зареги-	Доля не-	Взрослое	Доля	Всего	Смерт-	Макси-
стриро­ванное	учтенных (уклонив-	населе­ние	детского населе-	на 1377 год	ность от чумы	числен-
население	шихся)		ния
1 360	25%	1 813	45%	3 297	50%	6 594
1 360	20%	1 700	35%	2 615	33%	3 923

Таким образом, эти расчеты дают нам минимальный и макси­мальный показатели численности населения для 1086 года равные 1,2 млн. и 2,4 млн. человек и для XIV века — соответственно 4 млн. и 6,6 млн. человек. Возможно, кто-то решит, что такой разброс по­лученных результатов делает их бессмысленными. Тем не менее они, во-первых, однозначно свидетельствуют о тенденции к росту населения в XII—XIII веках, а следовательно, подтверждают косвен-

124

Роберт Бортлетт. Становление Европы

ные сведения. Во-вторых, они могут служить инструментом для ус­тановления вероятных темпов роста населения. Если взять низшую из возможных цифр для 1086 года и низшую для более позднего пе­риода, то мы получим минимальный прирост населения. Этот пока­затель легко сравнить с данными других исторических периодов. Результаты такой операции приведены в табл. 2.

Таблица 2

Прирост населения в разные исторические периоды

Прирост населения (% в год)	Исторический пример	Прирост населения (% в год)	Исторический пример
-0,07	Англия 1650—1700	0,68	Англия 1080—1330 (макс, допущение)
0,20	Англия 1080—1330 (ми­нимальное допущение)	0,80	Современное развитое общество
0,2?	Англия 1700—1750	0,81	Англия 1750—1800
0,35	Англия 1541—1741	1,33	Англия 1800—1850
0,48	Англия 1600—1650	2,50	Современный развивающийся мир
0,62	Англия 1550—1600
0,62	Англия 1541— 18718

Как видим, разброс вероятных темпов роста населения для Анг­лии XII—XIII веков, а именно — 0,2 процента и 0,68 процента в год, примерно соответствует показателям роста населения за период между серединой XVI и серединой XVIII веков. В отношении пос­леднего периода статистические данные значительно полнее, при том, что Англия в это время еще оставалась доиндустриальным об­ществом. Учитывая долгосрочные тенденции и непрерывный харак­тер этого роста, логично предположить, что в общем и целом в эпоху Высокого Средневековья население росло теми же темпами, что и в XVI, XVII и начале XVIII века. Конечно, имелись колоссаль­ные различия в зависимости от времени и места. Иногда наблюда­лось и сокращение населения; иногда оно могло расти быстрее, чем наши максимальные оценки. Так, например, счастливым образом сохранившиеся местные записи из Тонтона в Сомерсете, показыва­ют рост населения за период между 1209 и 1348 годами порядка 0,85 процента⁹. В районе Ниццы число домохозяйств с 1263 до 1315 го­да возросло от 440 до 722, то есть прирост составил 0,95 процента^.

В демографической истории средних веков множество нере­шенных вопросов. Например, когда мы говорим о росте населения после X века, то совершенно неясно, было ли это начало или уско­рение темпов роста или же это был только пик демографического роста, продолжавшегося на протяжении столетий. Также нет ни одной удовлетворительной модели, которая позволяла бы судить о

5. Вольное поселение

125

таких компонентах прироста, как рождаемость, коэффициент брач-ности и смертности, их влияние на экономику, в частности на уро­вень развития земледелия, или на такие базовые социальные пара­метры, как модель семьи или право земельной собственности. И тем не менее, когда мы пытаемся вникнуть в динамику экспансии Высокого Средневековья, мы можем исходить из того, что в те вре­мена темпы роста населения были сопоставими с теми, что мы имеем в начале Нового времени, с его высокими темпами урбани­зации и миграции населения.

ХАРАКТЕР МИГРАЦИИ

В Высокое Средневековье население Европы характеризовалось не только количественым ростом, но и мобильностью. Иногда это было перемещение на небольшое расстояние: новые города были полны переселенцев из близлежащих деревень, а сельские поселен­цы создавали себе дочерние деревеньки или скотные дворы в пре­делах пешего хода от их основного жилища. Помимо этого, имели место такие сухопутные и морские передвижения людских масс, которые забрасывали их на сотни и тысячи миль от родных мест, порой в совершенно чуждую им в климатическом и культурном от­ношении среду. Историки окрестили эпоху между IV и VI веками «эпохой переселения народов» (Volkerwanderungzeit), но с точки зрения численности переселенцев и долгосрочных последствий миграционные процессы, протекавшие в Высокое Средневековье, соответствуют этому наименованию даже в большей степени.

Пространственный рисунок миграции того периода был весьма сложен, однако в целом картина переселения европейцев ясна. По мере роста населения наблюдалось движение людских масс из центральных районов Западной Европы на периферию континента во всех направлениях — в земли кельтов, на Пиренейский полуост­ров, отдельные районы Средиземноморья и в особенности земли полабских славян. Слово «экспансия», конечно, является метафо­рой, однако с точки зрения перемещения масс населения его следу­ет воспринимать буквально. Сколько бы наемников или ученых ни переселялось из периферийных областей латино-христианского мира в центральные районы континента, число перемещавшихся в обратном направлении значительно их превосходило: огромные массы городского и сельского населения перебирались из Англии в Ирландию, из Саксонии в Ливонию, из Старой Кастилии в Андалу­сию.

Конечно, эмиграция в разных областях христианской Европы протекала различно с точки зрения масштабов и направления пере­мещения. Одни области были охвачены этим процессом больше, другие меньше. Существенные различия в размах эмиграционных процессов вносили способы передвижения — сухопутный и мор­ской, ибо действительно массовой заокеанской эмиграции, сыграв-

126

Роберт Бартлетт. Становление Европы

шей столь важную роль в истории Нового Света в Новое время, в Средние века еще не было. Заморские колонии, конечно, создава­лись, и в первую очередь, в Святой земле — так называемый Утре-мер (Outremer), «заморская земля», а также в Восточной Прибалти­ке и Ирландии. Однако в этих регионах переселенцы обычно со­ставляли незначительное меньшинство и включали представителей светской и церковной знати, слоя бюргеров и малую толику сель­ских жителей. Зато районы ближней экспансии, например, Пире­нейский полуостров или земли полабских славян, переживали такой наплыв иммиграции, которого оказалось достаточно для кар­динальных перемен в культурной среде и фундаментальных изме­нений в языке. Именно переселение десятков тысяч немецких го­рожан и селян в XII—XIII веках, называемое иначе «Остзидлунг» (Ostsiedlung), привело к германизации земель полабских славян и укоренению носителей немецкого языка в таких местах, как Бер­лин или Любек, которые стали впоследствии символами всего гер­манского мира. Контраст, наблюдавшийся между сравнительно вы­сокой плотностью поселений и относительно низким уровнем миг­рации в Утремеры типа Ливонии или Сирии, можно отчасти объяс­нить тем обстоятельством, что за передвижение по морю приходи­лось платить. Хотя наземный путь был дольше и труднее, а отправ­лять пожитки морем оказывалось дешевле, нежели по суше, отдель­ные переселенцы или семьи мигрантов, будь то пешком, верхом или в повозке, могли совершить свой путь по суше достаточно не­дорого и вполне самостоятельно. Путешествие по морю автомати­чески означало увеличение расходов.

Массовое переселение было характерно в основном для XII— XIII веков, хотя в некоторых регионах оно началось раньше. На Пи­ренейском полуострове христианская иммиграция последовала сразу за завоеванием, то есть уже в IX и X веках, однако подлин­ные масштабы приобрела лишь после взятия Толедо в 1085 году. Именно это событие, по мнению мусульманских авторов, стало той точкой отсчета, когда «могущество франков впервые заявило о себе»¹¹. В первой половине XII века арагонцы захватили долину Эбро, в середине XIII кастильцы вошли в Андалусию, а к 1249 году португальцы уже хозяйничали в Алгарве. По мере того, как христи­анские правители захватывали исламские области Пиренейского полуострова, их постоянной заботой становилось заселение и ос­воение захваченных земель. Иногда такая необходимость диктова­лась исходом прежнего мусульманского населения; в других случа­ях новые поселения закладывались на ранее пустовавших землях. Большинство переселенцев приходили из других областей самого Пиренейского полуострова, но были и такие, кто проделывал путь с юга Франции. Во владениях тамплиеров между Туделой и Сарагос-сой в середине XII века встречались землевладельцы с характерны­ми именами типа Раймон из Гаскони, Вильгельм из Кондома, Мар­тин из Тулузы или Ришар из Кагора^. Для всех находилось место.

5. Вольное поселение

127

Общая площадь земель, охваченных Реконкистой, была огромна — около 150 тысяч квадратных миль, и пиренейские королевства оста­лись относительно мало заселенными. Тем не менее в целом мигра­ция людских потоков во вновь захваченные районы существенно изменила тогдашнюю демографическую ситуацию.

Так называемый Остзидлунг, то есть расселение германцев на землях к востоку от Эльбы и Зале, традиционно служивших восточ­ной границей германских племен, носило еще более массирован­ный характер. Этот процесс начался постепенно с первой половины XII века, в первую очередь в восточном Голыптейне, где в 1143 году был заложен город Любек. Во второй половине столетия герман­ские поселения распространились до Бранденбурга, а возможно и до Мекленбурга. Есть также вероятность того, что в 1175 году они были уже и в Силезии, когда герцог Болеслав I даровал свободу от «польского закона» цистерцианцам Лубяжа, дабы на этих землях селились «все немцы, кто возделывает монастырскую землю либо приведены жить на ней настоятелем братства»^. В тот же период появились поселения германцев в Богемии и Трансильвании. В XIII веке вся Восточная Европа, от Эстонии до Карпат, оказалась заселена носителями немецкого языка. Среди переселенцев были крестьяне, купцы, шахтеры. Их появление навсегда изменило карту Европы, и первостепенной важности исторические последствия этого процесса мы наблюдаем и по сей день.

По сравнению с поселениями Реконкисты и Остзидлунга в дру­гих областях Европы перемещение людских масс носило менее масштабный характер. Однако для вовлеченных в миграционный процесс регионов оно имело большое значение и служит лишним доказательством того, что здесь мы имеем дело с поистине всеоб­щим феноменом, захлестнувшим весь европейский континент. Ибо точно так же, как чужеземные землепашцы наводнили долину Тахо и леса Силезии, земли кельтов — Уэльс, Ирландия и Шотландия — испытывали на себе наплыв колонистов из Англии и, до некоторой степени, франции, а в Восточном Средиземноморье новые поселе­ния росли и множились на волне крестовых походов. Во всех этих случаях мы видим, что людской поток устремлялся из центральной части Западной Европы на периферию материка.

Примером такого центробежного движения может служить миг­рация фламандцев, жителей низменного графства Фландрии на бе­регу Северного моря. Фландрию с полным правом можно отнести к «центральным» областям на карте средневековой Европы, посколь­ку она лежит между Англией, Францией и Германией, на оживлен­ных морских путях. Во Фландрии рано сформировалось централи­зованное феодальное княжество. Фламандские города с развитой торговлей и ремесленным производством образовывали важнейшее ядро средневековой экономики севернее Альп. Фландрия, по всей видимости, имела более высокую плотность населения по сравне­нию с любым сопоставимым по площади регионом за исключением

128

Роберт Бартлетт. Становление Европы

5. Вольное поселение

Италии. Даже после кризиса XIV века Фландрия сохранила столь высокую жизнеспособность, что здесь стало возможным становле­ние и формирование собственной национальной культуры (кото­рую принято ошибочно называть «бургундской»).

В Высокое Средневековье фламандцы распространились по всей Европе. Многие из них возделывали землю, но были среди фламандских переселенцев и рыцари, и воины, и ремесленники, коих можно было встретить во всех уголках христианского мира и за его пределами: в 1081 году некто Раймонд Фламандец являлся «главой стражи и хранителем городских ворот» в Константинопо­ле¹⁴. В нормандском завоевании Англии 1066 года участвовало столько фламандцев, что когда вскоре после завоевания Вильгельм I издал охранную грамоту в отношении земель архиепископа Йорк­ского, то в ней содержалась угроза применения надлежащих сан­кций против любого преступника, «будь то француз, фламандец или англичанин»¹⁵. Фламандцев продолжали манить военные при­ключения в Англии, и в качестве наемных воинов они сыграли важную роль в междоусобных войнах и восстаниях XII века. На­пример, в крупном восстании 1173—1174 годов один из предводите­лей мятежников граф Лестер «выступил в поход с фламандцами и французами, а также людьми из Фризии»¹⁶. Король Шотландии, присоединившийся к мятежникам, был заинтересован в наборе фламандцев из Фландрии «и их флоте, сотнях и полусотнях воинов этого сильного народа». Один наблюдатель тех лет неодобрительно комментировал вербовку этих воинов-простолюдинов и писал, что они «рвутся заполучить вожделенную английскую шерсть». «Прав­да состоит в том, — добавляет летописец, — что большинство из них ткачи, и в отличие от рыцарей они не имеют понятия о том, как держать в руках оружие, а только жаждут грабежей и добычи».

Другие воины-фламандцы стремились к более существенному вознаграждению и сумели стать крупными землевладельцами в странах, с которыми воевали. Так, небольшая группа фламандских феодалов осела в Верхнем Клайдсдейле в качестве рыцарей, держа­телей земли шотландского короля Малькольма IV (1153—1165). Ха­рактерны их имена и фамилии типа Визо и Ламкин, которые они запечатлели в названиях своих владений (Вистон, Ламингтон). Дру­гие фламандцы, такие, как Фрескин и Бероальд Фламандец, владели землями дальше на север, в Морее и Элгине, а граф Давид, брат ко­роля Вильгельма Льва, лорд Гариоха (Эбердиншир), в одной из своих грамот обращался к «французам, и англичанам, и фламанд­цам, и шотландцам». Два из наиболее влиятельных родов в средне­вековой Шотландии, Дуглас и Морэй, были фламандского проис­хождения^.

Другие фламандцы осели в городах. В исторической литературе их характеризуют как «важный элемент городского населения Шотландии на раннем этапе его развития». Они имели собствен­ный административный центр в Бервике, так называемый Красный

129

Дом, который получили от короля Шотландии¹⁸. Нет сомнения, что фламандская колония существовала и в Вене: там в 1208 году гер­цог Леопольд VI Австрийский даровал особые привилегии «нашим бюргерам, коих мы именуем фламандцами и коих поселили в нашем городе Вене»¹⁹. Все крупные города в Остзидлуиге имели в числе своих жителей выходцев из Фландрии, о чем свидетельство­вала их фамилия — Флеминг^.

Фламандские поселенцы-крестьяне особенно ценились за то, что владели искусством мелиорации (как и их соседи голландцы). К 1000 году они уже умели защищать и поднимать пашню с помощью дамб и дренажных канав, и граф Фландрии Балдуин V (1036—1067) прославился именно тем, что «неустанным трудом и заботой пре­вратил целину в плодородные земли»²¹. В следующем столетии этот опыт был перенят землевладельцами других стран. В 1154 году епи­скоп Майсенский Герунг «поселил энергичных пересленцев из Фландрии в невозделанных и необжитых местах», чтобы те основа­ли поселение из восемнадцати крестьянских мансов²². Пятью года­ми позже аббат Валленштедтский Арнольд продал фламандцам не­сколько участков земли близ Эльбы, где прежде жили славяне. Они преобразовали эти наделы в поселение из двадцати четырех ман­сов, которые подчинялись фламандскому закону (('ига Flamig-goram)²³. Привлечение фламандцев к освоению земель к востоку от Эльбы получило такое распространение, что одной из двух типовых форм крестьянского надела (манса) стал гак называемый «фламанд­ский манс»²⁴. Даже сегодня деревни с названиями типа Флеммин-ген, области наподобие Фляминг в Бранденбурге и следы нидер­ландского диалекта, которые отмечают некоторые исследователи, говорят о том значительном влиянии, какое имела фламандская крестьянская колонизация земель к востоку о Эльбы²⁵. Первые не­мецкие поселенцы в Трансильвании, неосвоенной области королев­ства Венгерского, прибывшие сюда в 40—50-е годы XII века по при­глашению короля Гезы, упоминаются в документах XII века как фламандцы²⁶. Ряд ученых, правда, придерживаются того мнения, что этот термин к тому времени уже приобрел обобщенное значе­ние и относился к любым колонистам. Вместе с тем в науке суще­ствует и другое, вполне обоснованное мнение, что термин «фла­мандцы» все же следует считать в первую очередь показателем эт­нической принадлежности и он мог относиться если и не к посе­ленцам, непосредственно прибывшим из Фландрии, то к выходцам из новых фламандских поселений к востоку от Германии.

Крупная колония фламандцев была основана в Южном Уэльсе при короле Генрихе I Английском примерно в 1108 году. Их влия­ние на Уэльс нашло отражение в национальной хронике, «Бруте»:

«Некий народ чужого происхождения и обычаев.., король Генрих направил в земли Дайфеда. И этот народ захватил целый кантреф [тер­риториальная единица] Рос... полностью вытеснив оттуда местных жи­телей. А народ этот, говорят, пришел из Фландрии, из земли, лежащей

130

Роберт Бартлетт. Становление Европы

5. Вольное лоселение

131

близ моря Бретонского, и пришли они потому, что море наступило и лишило их земли... Не сумев найти себе место для жизни, ибо море за­лило прибрежные земли, а в горах и так были люди, и людей было так много, а земли так мало, что всем не было где жить, эти люди взмоли­лись перед королем Генрихом, чтобы дал им место, где жить. И тогда их направили в Рос, откуда они прогнали законных жителей, которые отныне и по сию пору лишены своей законной земли и законного места»²⁷.

Отрывок не во всем точен: «горы» Фландрии скорее существу­ют в воображении летописца, нежели в реальной Фландрии. Суть, однако, схвачена верно: относительно небольшая и перенаселенная территория, испытывающая постоянную угрозу со стороны моря, которая и подвигла мигрантов в дальний путь, в чуждую им в куль­турном отношении среду.

Фламандская колония в Южном Уэльсе, с центром в районе Роса в Южном Пемброкшире, на протяжении многих поколений сохраняла свою культурную самобытность, в частности, в топони­мике. Например, от имени Визо, «вождя фламандцев»²⁸, который в 1112 году прошел через Вустер по пути из Фландрии в Пемброк-шир, или Фрескина, сына Оллека, упоминание о котором имеется в королевских документах ИЗО года^Э произошли типично фламанд­ские названия — Вистон (сравните с точно таким же названием в Клайдсдейле). Свои обычаи фламандцы соблюдали и в особых гада­тельных обрядах³⁰. Еще и в 1200 году в Пемброкшире говорили на фламандском языке³ *. На протяжении всего этого периода враж­дебность между чужеземной колонией и коренными валлийцами не утихала. Весь XII век и начало следующего столетия были отмечены взаимными набегами и убийствами. В 1220 году валлийский князь Лливелин ап Йорверт «собрал мощное войско для похода на фла­мандцев Роса и Пемброка» и «в течение пяти дней пересек Рос и Догледиф, учинив страшную резню среди жителей той земли»³² Тонкий наблюдатель Геральд Валлийский в 1188 году так писал о фламандцах:

«Это храбрый и крепкий народ, заклятые враги валлийцев, с кото­рыми они состоят в непрестанной вражде; народ искусный в работе с шерстью, опытный в торговле, готовый к любым трудностям и опаснос­тям на суше и на море в своем стремлении к добыче; легко приспосаб­ливающийся к требованиям времени и места и меняющий плуг на ору­жие; отважный и удачливый народ»³³.

Здесь мы опять, но в более доброжелательном тоне, находим мнение о фламандцах скорее как о ремесленниках-ткачах, нежели рыцарях. Геральд, по-видимому, более точен в том, что воспринима­ет их в равной степени как воинов, купцов и ремесленников — а может быть, пастухов, поскольку пемброкширские фламандцы, ко­нечно, занимались овцеводством. Поразительна одна черта их нату-

L

ры — разносторонность: они и рыцари, и наемные воины, и ткачи, и крестьяне-переселенцы.

В 1169 году в Ирландию пришли англо-нормандцы. Во всяком случае, именно так характеризуют это событие большинство исто­риков. Но для одного ирландского летописца это было «прибытие фламандского флота»³⁴. К армии наемников, первоначально воевав­шей в Ирландии, присоединился крупный контингент фламандцев из Пемброкшира, и многие из них в последующие годы осели на захваченных землях, как случалось до этого в Англии, Уэльсе и Шотландии. Таким образом, в ходе экспансии, характерной для Вы­сокого Средневековья, фламандская народность распространилась по всему христианскому миру. Некоего Жерара Флеминга можно обнаружить в числе поселенцев в Палестине в 1160-е годы, Майкла Флеминга — в роли шерифа Эдинбурга на рубеже XI и XII веков, а Генриха Флеминга — на престоле епископа Эрмландского в Прус­сии в конце XIII века³⁵. На небольшом примере фламандцев можно воссоздать картину массовой миграции населения, имевшей место в ту эпоху.

СИСТЕМА ПРАВА

Ясно, что окружение, в какое попадали переселенцы в результа­те миграционных процессов, было неодинаковым. Переселяясь в центральную Месету, кастильцы оказывались в местности, пригод­ной для зернового хозяйства, виноградарства и овцеводства, если, конечно, у них хватало людей для сельскохозяйственных работ и защиты от мусульманских набегов. В долинах Эбро и Гвадалквиви­ра пышным цветом расцвело орошаемое земледелие. К востоку от Эльбы, в Силезии, Мекленбурге и Померании, обширные террито­рии были заняты густыми лесами, которые могли быть расчищены под пахоту — и действительно, к концу Средневековья земли по-лабских славян превратились к одну из главнейших житниц Евро­пы. Территория германского заселения расширилась на север вдоль Балтийского побережья вплоть до Финского залива, а на восток — до Трансильвании, где к концу XII века германцы возделывали ви­ноград, пасли в лесах свиней и получили из рук короля Венгрии привилегированные права. Расселение германцев шло и в Польше, где они также вырубали — ни в коем случае не сводя на нет — гус­той лесной покров. Области, куда шло средневековое переселение народов, значительно различались и в климатическом отношении. В Иерусалимском королевстве среднемесячная температура июля превышала 77 градусов по Фаренгейту, а в землях Ирландии едва Доходила до 59 градусов (соответственно 25 и 15 градусов по Цель­сию). В некоторых регионах землю приходилось осушать, в дру­гих — орошать. Таким образом, колонисты оказались в разных природных и созданных человеком условиях обитания, к которым им надлежало приспосабливаться: это могла быть лесотундра, боло-

132

Роберт Бартлетт. Становление Европы

то, плодородные почвы умеренной зоны, высокогорное плато, зона орошаемого садоводства, полупустыня.

Однако то социальное и институциональное устройство, кото­рое иммигранты возводили для себя на своей новой родине, было более однородным, чем можно было бы ожидать исходя из разли­чий в природных и сельскохозяйственных условиях. Если, к приме­ру, сопоставить документы, относящиеся к поселениям в Восточной Европе и Испании, то немедленно бросаются в глаза определенные параллели. Вот конкретный пример. В 1127 году Альфонс I Арагон­ский пожаловал Санчо Гарсиесу Наваскуэсскому замок (castro) или поселение (villa) под названием Термине в окрестностях Уэски, «дабы ты населил этот замок и деревню» (ut popules illo castello et Ula villa}³⁶. Пожалование было сделано в форме фьефа. Королю по­лагались три стандартных владения — юбита (iubitas) в качестве до­мена и три — для замка, а Санчо достались три юбита по праву на­следства. Будущим поселенцам выделялось два юбита в случае, если они будут рыцарского сословия, и одно — если нет, а также предо­ставлялся закон (fuero) Эхеи. «Это я даю тебе, Санчо Гарсиес, — заключал монарх, — и ты можешь населять и делить эти владения по своему усмотрению».

Можно сравнить этот документ с тем, который был издан епи­скопом Вроцлавским Фомой в середине XIII века. Епископ пожало­вал своему рыцарю Годиславу, «учитывая его заслуги», деревню Прошов (Прошау), с тем чтобы «он заселил ее в соответствии с гер­манским законом так же, как заселены соседние деревни, принад­лежавшие ранее ордену крестоносцев»³⁷. Деревня приблизительно состояла из пятидесяти мансов, из которых Годиславу доставалось десять. В свою очередь, он уступал четыре из этих десяти мансов епископскому проктору. Годислав также получал право на стро­ительство мельницы и трактира в Прошове и третью часть доходов от судопроизводства на правах скульпзета (scultetus или Schulze), to есть местного магистрата. Поселенцам, чтобы встать на ноги, на во­семь лет давалось освобождение от десятины, после чего вменялось платить одну восьмую марки серебра с каждого манса в качестве ренты и десятину с урожая.

В этих двух документах, испанском и польском, прослеживают­ся несколько существенных схожих моментов: земля передавалась в собственность с целью ее «заселения»; предполагалась посредни­ческая и предпринимательская роль держателя лена; будущим посе­ленцам выделялись одинаковые наделы; держателю лена заведомо давалось определенное количество таких участков земли; к новым поселенцам применялись законодательные модели, уже действую­щие в соседних поселениях. Наличие таких сходных моментов го­ворит о том, что в обоих случаях освоение новых территорий было целенаправленным и регулируемым процессом. Главными организа­ционными принципами являлись делегирование прав и единообра­зие. Причины такого принципиального сходства организационных

5. Вольное поселение

133

форм в двух совершенно различных регионах освоения заключа­лись в том, что и на Пиренеях, и в Восточной Европе, по сути дела, точно так же, как в Ирландии или Палестине, землевладельцы и ко­лонисты с общей культурной традицией, «франкской», или «постка­ролингской», оказывались перед лицом одних и тех же проблем. Они имели общие социальные традиции, выражавшиеся в пред­ставлениях об обмере земли, власти и свободе, типах сельской об­щины, о документальном подтверждении дарения, и испытывали одинаковую потребность в трудовых ресурсах. Для начала рассмот­рим эту дилемму, после чего перейдем к механизмам ее решения.

На протяжении почти всего Средневековья в большинстве об­ластей Европы землевладельцы, как правило, имели землю, но ис­пытывали недостаток в рабочей силе. Обратная картина наблюда­лась реже. В относительно малонаселенной Европе, с обилием лесов, кустарниковых зарослей и болот, рабочая сила была в дефи­ците. Методы решения этой проблемы были различными. Некото­рые землевладельцы накладывали ограничения на перемещение ра­бочей силы правовыми мерами; крестьяне-держатели были «привя­заны к земле», браки могли заключаться только внутри поместья, сыновьям держателей запрещалось принимать церковный сан. Это были ограничения минималистского толка, поскольку хотя они и были призваны обеспечить стабильность имевшейся у господина рабочей силы, но по сути дела вели к замораживанию существую­щей модели распределения трудовых ресурсов. Эта политика за­крепления на господской земле была лишена динамики. Постоян­ным искушением оставались соседские сервы, и землевладельцы нередко договаривались о передаче друг другу крестьян в обход за­кона, однако в общем и целом феодальное общество не имело ни механизмов, ни стимулирования для движения рабочей силы.

В то же время действительность существенно отличалась от тео­рии, отчасти из-за того, что между господами существовала конку­ренция в борьбе за сервов, отчасти — потому что в средневековом обществе были и иные, более динамичные способы завладения ра­бочей силой, например, набеги для захвата рабов или насильствен­ное перемещение населения. Например, когда Бржетислав I Чеш­ский в 1038 году вторгся в Польшу и подошел к крепостным соору­жениям Гича, жители не сумели оказать сопротивления и в конце концов было принято решение об их переселении, со всем скарбом и домашним скотом, в Богемию. Бржетислав выделил им участок леса, который надлежало расчистить, и позволил им жить под нача­лом своего старосты и по своим обычаям. Двумя поколениями позже они еще отличались от чешского населения и продолжали именоваться гедчанами, то есть людьми из Гича^. А спустя не­сколько десятилетий в другой части Европы предводитель норманд-Цев в Южной Италии Робер Гвискар восстанавливал и основывал поселения в Калабрии путем поселения там бывших жителей захва­ченных им сицилийских городов^, в 1165 году валлийский князь

134

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Дафид аб Овэйн Гуинет «опустошил Тегейнгл и угаал жителей и скот в Дифрин Клуид»⁴⁰. Во всех этих случаях захват населенного пункта имел значение лишь постольку, поскольку позволял захва­тить его жителей. Добычей были мужчины, женщины, скот и пожит­ки, а не просто территория. Насильственное переселение людей было одним из способов влить свежую кровь в феодальное общество.

Однако уже в XI веке, во времена, когда закрепощение и захват в плен несомненно являлись самыми непосредственными способа­ми наращивания трудовых ресурсов, появился и еще один, новый метод набора поселенцев для освоения земель. Интересный про­межуточный вариант имел место на нормандской Сицилии. В 1090 году брат Гвискара граф Роджер пошел на освобождение захвачен­ных христианами пленников с Мальты:

«Он созвал всех пленных, и освободил из плена, и увел с собой, и дал им волю. Тем, кто пожелал остаться с ним на Сицилии, он предло­жил построить деревню за его счет и обеспечил их всем необходимым для существования. Деревню назвали Вранка (Franca), то есть свобод­ная деревня, поскольку она навсегда получала свободу от любых пода­тей и трудовых повинностей. Тем, кто пожелал вернуться к родным полям и семьям, он выдал вольную и разрешил идти куда хотят»⁴¹.

Эпизод с освобождением пленников с Мальты имел место после набега на остров графа Роджера. Он не просто насильно переселил их в новую местность, как делал еще за несколько десятилетий до него его брат, а предложил на выбор вернуться домой либо посе­литься в новой деревне, которую он решил основать как «вольную деревню» (franca, libera) — то есть «свободную от сервильных по­винностей». Вместо принудительного перераспределения рабочих рук мы видим тут попытку привлечь работников созданием благо­приятных и привлекательных экономических и юридических усло­вий.

Широкомасштабное перемещение людских масс, заселение и освоение новых территорий, имевшее место в Высокое Средневе­ковье, как раз и основывалось на этом принципе набора рабочей силы, а не на закрепощении или захвате в плен. Вольные поселе­ния, создававшиеся специально с целью привлечения новых посе­ленцев, встречались повсеместно, в первую очередь в тех областях Европы, которые, наподобие Пиренейского полуострова и земель полабских славян, были в тот период открыты для широкомасштаб­ной иммиграции. Суть взаимного компромисса очень просто сфор­мулирована в германском кодексе законов XIII века под названием «Саксонское Зерцало» (Sachsenspiegel): «Когда крестьяне основыва­ют новую деревню путем расчистки леса, барин может дать им на­следное право держания, даже если от рождения они таковым не обладали»⁴². То есть крестьяне изменяют свой статус и становятся наследственными держателями. Господин жалует им этот новый и более благоприятный статус в обмен на обработку земли и освое-

5. Вольное поселение

135

ние территории. Феодал получает доход, а крестьяне — средства к существованию и статус. (Момент подобного взаимовыгодного об­мена показан на ил 6.)

Продуманная хозяйственная деятельность господина играла ис­ключительно важную роль для освоения новой территории. Напри­мер, документы, из которых мы черпаем информацию о неуклон­ном расширении пахотных земель и появлении колоний земледель­цев к востоку от Эльбы, приводят, пусть и в форме риторических стереотипов, те мотивы, которыми руководствовались феодалы в этой политике. Ключевыми словами в текстах этих источников яв­ляются: «полезность» или «выгодность» (utuitas), «улучшение» (те-Uoratio), «реформирование» (reformatio). Эта лексика связана с ак­тивным преобразованием, и ее звучание еще более усиливается па­фосом упорства и заинтересованности. Господин, как правило, «же­лает» этого улучшения; он «учитывает» то «состояние» или «поло­жение», в коем находится его церковь или владение. Когда в 1266 го­ду герцог Польский Болеслав основал в своих владениях новое по­селение, он сделал это «из стремления к усовершенствованию и ре­формированию нашей земли надлежащим образом»⁴³. В целом эта риторика производит впечатление осторожной, но исполненной эн­тузиазма политики экономического развития.

Землевладельцы Высокого Средневековья, как церковные, так и светские, отлично сознавали важность извлекаемых со своих владе­ний доходов. За период между 1050 и 1300 годами появились новые формы бухгалтерского учета как в сеньориальных, так и княжеских владениях. Появились такие понятия, как бюджет и финансовое об­следование. Одним из самых ранних и поразительных обследова­ний такого рода является Книга Страшного суда, одной из целей которой было установить, «можно ли получить с этой земли боль­ше, чем получают сейчас»⁴⁴. К концу XII века английские короли проводили ежегодные «аудиторские проверки» — ревизии, резуль­таты которых хранились в центральных архивах. Не отставали пра­вители Франции и Арагона. От XII—XIII веков до нас дошли мате­риалы обследований феодальных поместий и их «бухгалтерские книги», а в конце этого периода существенно возрастает поток спе­циальной литературы по вопросам управления имением. Эти доку­менты отражают тот же менталитет, который в более житейской форме нашел отображение в австрийской поэме XIII века, где опи­сывается дискуссия между сельскими рыцарями по вопросу дости­жения более высоких надоев молока⁴^. Вполне возможно, что де­нежный доход в сознании светских и церковных феодалов всегда был не столько целью, сколько одним из средств достижения успе­ха, славы или спасения, но именно в этот период они все более пристальное внимание обращают на эти средства. «Мы жаловали поселенцам для освоения и возделывания болотистый участок, ра­зумея, что лучше и выгоднее поселить там колонистов и получать плоды их трудов, нежели оставить эту землю невозделанной и

136

Роберт Бартлетт. Становление Европы

практически бесполезной», — объявляет один землевладелец XII века⁴⁶. Те же самые господа, что проницательным взором всматри­вались в лесные угодья, пустоши и холмы в поисках удачного места для строительства себе нового замка (о чем шла речь в Главе 3), об­ращали внимание на болота и леса, служившие прежде лишь источ­ником рыбы, дров и дичи, и мысленно представляли на их месте колосящиеся поля, полные крестьян, от которых поступает рента.

Примером активного и восприимчивого ко всему новому госпо­дина, поощрявшего колонизацию XII века, может служить Викман, архиепископ Магдебургский (1152—1192)⁴⁷. Он был выходец из знатного саксонского рода, находился в родственных отношениях с маркграфами Веттинскими по линии матери и своим продвижени­ем был обязан германскому императору Фридриху Барбароссе. Власть и могущество, как врожденные, так и благоприобретенные, он употребил на развитие хозяйственных ресурсов своей епархии. Еще до получения им архиепископского престола в Магдебурге, бу­дучи епископом Наумбургским, он вел торговые дела с поселенца­ми из Нидерландов («неким народом из земли, называемой Голлан­дией»), которых пригласил еще его предшественник. Эти поселен­цы (давшие свое имя Флеммингену неподалеку от Наумбурга) имели определенные экономические и правовые льготы, включая право избирать орган самоуправления или сельского старосту (Schulze), а взамен платили денежную ренту епископу. Став архие­пископом, Викман проводил осознанную политику планомерного заселения пустующих земель с использованием так называемых ло­каторов (locatores). Эта должность (или профессия) была одной из ключевых в деле колонизации Восточной Европы. Локатор был предприниматель, выполнявший роль посредника между феодалом, желавшим освоения своих земель, и новыми поселенцами. Локатор отвечал за практический механизм заселения, в частности, за при­влечение колонистов и распределение земли, а взамен получал со­лидное имение в границах нового поселения с правом наследова­ния. Так, например, когда в 1159 году Викман выделил локатору Герберту деревню под названием Пехау на юго-восток от Магде­бурга, с тем чтобы тот «заселил ее и сделал доходной», то соглаше­нием предусматривалось, что локатор получит в качестве возна­граждения шесть мансов земли, право исполнять обязанности сель­ского старосты и третью часть всех доходов от судопроизводства, таких, как штрафы и конфискации. Причем все эти привилегии могли передаваться по наследству. Что касается поощрения посе­ленцев, то жители Пехау получали привилегированный закон Бурга (город в окрестностях Магдебурга), освобождались от строительных работ в замках на первые десять лет после поселения.

Такие новые поселения появлялись не на пустом правовом про­странстве. Прежде чем передать деревню Поппендорф к востоку от Магдебурга локаторам Вернеру из Падерборна и Готфриду, Викма-ну сначала пришлось сначала выкупить землю у всех, кто мог на

5. Вольное поселение

137

нее претендовать по праву феодала. Ясно, что он считал это выгод­ной формой капиталовложения и предвидел то время, когда

«Здесь поселят новых колонистов, и те осушат болотистые луга, ко­торые ныне не пригодны ни для чего, кроме как для выгона скота и се­нокоса, распашут их, засеют и сделают плодородными, после чего ста­нут платить с пахоты ежегодную ренту в установленные сроки в казну архиепископа».

Рента должна была составлять два шиллинга с манса, плюс два бушеля пшеницы и два бушеля ячменя, не считая полной церков­ной десятины. Опустошение карманов Викмана, произошедшее в связи с окончательным приобретением этого участка, должно было компенсироваться в будущем не ограниченными по времени гаран­тированными поступлениями в серебре и зерне.

Викман не только поощрял расселение колонистов и принося­щее ренту сельскохозяйственное освоение земли в границах своего диоцеза, но и предпринял дальнейшее наступление на восток, в земли язычников — западных славян, которое осталось вписано в историю середины XII века. В последнем походе на Бранденбург в 1157 году он выступал в союзе с Альбрехтом Медведем. В 1159 году он освободил фламандских поселенцев Гроссвустеритца-на-Гавеле от работ на строительстве замка с небольшим уточнением: «пока они не воздвигнут вал для своей зашиты от окрестных язычников». В какой-то момент, по-видимому, во время крестового похода про­тив славян 1147 года, он захватил земли Ютербога за Эльбой и раз­вернул там целую программу развития городского и сельского посе­ления. В 1174 году он даровал поселенцам те же права и свободы, какие существовали в самом городе Магдебурге. Поступая таким образом, он преследовал цель «сделать так, чтобы усердие и добрая воля, кои мы питаем в отношении нового строительства в провин­ции Ютербог (ad edificandam provinciam lutterbogk), могли реализо­ваться более плодотворно и свободно». Он провозгласил свободу торговли между новой провинцией и старым центром архиепархии и планировал превратить город Ютербог в :< начало и голову всей провинции». Экономическое развитие и христианская вера шли бок о бок:

«С Божией помощью и собственными усилиями нам удалось до­биться того, что в провинции Югербог, где прежде бытовали язычес­кие обряды и откуда то и дело совершались набеги на христиан, ныне процветает вера Христова, защита ее надежна и прочна, и во многих местах совершается служба во имя Господа нашего. Вот почему наша любовь к народу христианскому побуждает нас бороться за безопас­ность и процветание всех, кто переселился в эту провинцию или кто желает прийти сюда с не меньшим рвением к нашему удовлетворению, чем к своему благоденствию»⁴⁸.

Выражение «во имя Господа и прибыли» традиционно ассоции­руется с хитрыми и набожными итальянскими купцами эпохи Воз-

138

Роберт Бартлетт. Становление Европы

рождения, но и в отношении отдельных феодалов XII века оно также вполне уместно.

Викман Магдебургский сумел из разнообразных элементов прежнего опыта поселений и колонизации создать новое и продук­тивное целое. Он прекрасно понимал значение отношений с сель­скими общинами и знал цену законодательных привилегий: ему принадлежит первая письменная версия Магдебургского права, ко­торой предстояло сыграть необычайно важную роль в истории Центральной и Восточной Европы. Викман санкционировал первые гильдии в Магдебурге. Он неизменно опирался на локаторов и за­ключал с ними детальные письменные соглашения. Викман поощ­рял иммиграцию из Нидерландов, в Югербоге сумел увидеть пер­спективы развития в масштабе целого региона. Именно участие таких выскопоставленных прелатов способствовало стремительному и успешному крестьянскому заселению и освоению новых террито­рий, и главным принципом, на который они опирались, было созда­ние вольного поселения, «свободного от любых податей или сер­вильных повинностей »49.

ПОНЯТИЕ СВОБОДЫ

В новых краях переселенцам, для успешного освоения новых зе­мель и создания новых поселений, необходимы были особые усло­вия и привилегии, которые способствовали бы привлечению людей и давали им возможность встать на ноги. Требовалась некая ком­пенсация за долгое и трудное путешествие, за разлучение семьи и лишение прежних привязанностей, а возможно, и какой-то части имущества, Новые условия и положение, которые обещались им на новом месте, должны были быть настолько заманчивыми, чтобы подвигнуть их на разрыв старых связей, которые обычно и удержи­вают человека в родных местах. Первые годы на новой родине для переселенцев оказывались трудными и опасными, особенно если поселения действительно создавались с нуля и пашню приходилось отвоевывать у леса или болота. От землевладельцев требовались по­началу некоторые уступки в правах и доходах в интересах жизне­способности нового поселения и его будущей прибыльности.

В первые годы обычным делом было снижение ренты и десяти­ны, а порой поселенцы освобождались от них вовсе. Продолжи­тельность и размеры льгот, которыми пользовались переселенцы, могли быть различны. Когда Герман Балк, ландмайстер Тевтонских рыцарей в Пруссии, в 1233 году занимался организацией заселения принадлежавших ордену земель в Силезии, он определил ренту в размере чегъерти (12,7 кг) серебра от каждого надела из двух малых мансов, в дополнение к полной десятине; однако оговаривал: «на десять последующих лет, в качестве особой льготы, я освободил их от уплаты десятины и ренты, за исключением той земли, что уже пригодна для обработки; с этой земли десятину подлежит упла-

5. Вольное поселение

139

чивать с первого же года освоения»⁵⁰. Из данного документа совер­шенно ясно, с какой именно целью давались эти освобождения новым поселенцам — чтобы они могли расчистить землю под пашню. Еще более явственно это видно из грамоты XII века, кото­рой была оформлена передача поселенцам земли на запад от Эльбы. В ней епископ Гильдесгаймский объявлял:

«Они согласились на следующие условия расчистки земли под пашню. Тот, кто свалит деревья, выкорчует пни и сделает землю при­годной для обработки, не будет платить ни десятину, ни ренту, пока об­рабатывает пашню мотыгой. После того, как земля станет более при­годной для обработки плугом и плодородной, он освобождается от ренты еще на семь лет. На седьмой же год он будет платить 2 пенса, а на восьмой — 4 пенса, на девятый — восемь, а на десятый — целый шиллинг, после чего это станет для него ежегодной ставкой ренты»⁵¹.

Мы видим здесь прогрессивную схему обложения, рассчитан­ную частично исходя из реального качества земельного участка, а частично — из продолжительности освоения. Существенным пред­ставляется разграничение между обработкой земли мотыгой и плу­гом. Мотыга была необходимым инструментом для обработки не­давно расчищенных участков пашни, где корни, камни и другие препятствия делали применение плуга нецелесообразным.

Продолжительность таких освобождений тоже была неодинако­ва и зависела от того, какого размера надел предполагалось со вре­менем предоставить тому или иному крестьянину. Так, когда в 1257 году граф Конрад Силезский распорядился в отношении засе­ления деревни Зедлиц, было оговорено, что те участки, которые уже расчищены или заняты лишь кустарником, будут нарезаны на фламандские мансы, а поросшие лесом — на франкские⁵². Это было вполне резонно, поскольку надел фламандского типа состав­лялся из нескольких разных участков, тогда как франкский пред­ставлял собой сплошную полосу земли. Расчистить же лес за один сезон было нереально, следовательно поэтапное увеличение франк­ского надела, создававшее так называемый ландшафт вальдхуфена (Waldhufen), становился в тех условиях практичным и адекватным способом систематического отвоевывания пашни у леса. С другой стороны, открытые участки могли вводиться в оборот сразу и по общему плану, как предусматривал надел фламандского типа. Оста­валась еще разница в размерах. Фламандский манс имел площадь около сорока акров, а франкский — вдвое меньше. Получается, что предусмотренная в Зедлице практика освобождения фламандских мансов от податей на пять лет, а франкских — на десягь была обу­словлена и размерами самого надела, и пригодностью участка для обработки, то есть тем, насколько сложно или легко было очистить его от леса. Другой силезский документ, относящийся к концу XIII века, предусматривает освобождение от податей для участков земли, уже пригодных для пахоты, на три года; поросших кустарни-

140

Роберт Бартлетт. Становление Европы

5. Вольное поселение

141

ком — на девять, а густым лесом — на шестнадцать⁵³. В 1270 году епископ Оломоуца в Моравии предложил поселенцам в Фритцен-дорфе (Фриковице) двенадцать льготных лет, а тем, чьи наделы были расположены ближе к Старицу (Старичу) — шестнадцать, «поскольку их поля хуже»⁵⁴.

Сроки освобождения от податей в Силезии XIII века могли ва­рьироваться от одного до двадцати лет⁵⁵, и, судя по всему, анало­гичной была практика и в других регионах. В 1160 году епископ Ге-рунг Майсенский жаловал поселенцам Бухвица десять льготных лет⁵⁶. Спустя столетие, когда Тевтонские рыцари захотели привлечь эмигрантов из Любека и его окрестностей на поселение в Курлян­дию, они предложили крестьянам столько земли, сколько те были в силах обработать, и шесть лет без платежей и повинностей⁵⁷. В 1276 году жители одной деревни в польской Галиции получили тринадцать льготных лет, с тем чтобы «за это время они могли все силы направить на расчистку леса и увеличение пахотных зе­мель»⁵⁸. Госпитальеры, которые в 1230-х и 1240-х годах предприня­ли расселение полутора тысяч колонистов в деревнях Новой Касти­лии, обычно предоставляли им трехлетнее освобождение от плате­жей и повинностей⁵^ Когда Совет Толедо в 1258 году основал сель­ское поселение Хебенес милях в двадцати на юг от города, его жи­телям давалось освобождение от уплаты ренты на десять лет⁶⁰. Такие освобождения могли касаться не только ренты и десятины, но и других обязанностей. Как уже упоминалось, Викман Магде-бургский давал десятилетнее освобождение от участия в строитель­ных работах в замках, а в Силезии такие льготы часто касались и большинства видов воинской повинности⁶¹. Раймонд Беренгар IV Барселонский пожаловал поселенцам (populatores) в Сан-Эстебан де Луэсия освобождение от воинской повинности (hoste) сроком на семь лет62

Эти первые годы со специальными льготами не означали, что у поселенцев не было никаких обязанностей, В особенности следует сказать о том, что часто они обязывались строить или обрабатывать землю под угрозой лишения надела. В 1185 году Альфонс II Арагон­ский выделил средства св.Сальвадору Сарагосскому и его прокура­тору (управляющему) Доминику на заселение Вальмадрида в доли­не Эбро с таким условием:

«Повелеваю, чтобы те, кто придет заселить эту землю или у кого есть надел, должны до Рождества построить здесь дома, если же они этого не сделают к означенной дате... Доминик... будет наделен полно­мочиями отобрать у них надел и передать другому, кто поселится в этой местности и будет строиться»⁶³.

Крестьянам Хебенеса вменялось в обязанность разбить на опре­деленной площади виноградники в течение первых двух лет⁶⁴. Иногда специально оговаривалось также, что, даже если поселен­цам дается свобода распоряжаться землей по своему усмотрению,

отчуждать ее в течение первого года или нескольких первых лет за­прещено.

Порядок землепользования в первые годы освоения земли был напрямую продиктован специфическими, но временными обстоя­тельствами. Эти льготные условия должны были стимулировать ос­воение земли. Конечно, для колонистов и феодала в том были су­щественные обоюдные выгоды. Попробуем разобраться, какими мотивами руководствовались переселенцы, когда снимались с наси­женных мест и селились в новых краях. Самым очевидным из этих мотивов была земля, которую предлагали лорды. В густонаселенных районах Рейнланда, Фландрии или Англии рост населения медлен­но, но верно вел к сокращению среднего размера крестьянского надела и сводил на нет перспективу получения такого надела в бу­дущем. Зато в той части Европы, которая лежала восточнее Эльбы, а также в Испании времен Реконкисты свободная земля еще оста­валась. Так, в Новой Кастилии стандартным размером надела была так называемая югада (yugctda). Это слово является производным от уида (пара волов) и в принципе обозначает участок поля, который можно обработать парой запряженных волов⁶⁵. Любому человеку, хоть сколько-нибудь знакомому со средневековой системой обмера земли, понятно, что измеряемые таким образом участки могли сильно разниться в зависимости от конкретных условий. Тем не менее современные испанские историки сходятся в том, что югада в среднем равнялась 80 акрам пашни, и это представляется вполне резонным. Восточнее Эльбы крестьянская ферма площадью 80 акров тоже была весьма распространенным явлением. Стандарт­ной единицей надела там служил манс, либо фламандский — в 40 акров, либо франкский — в 60 акров, но чаще в Бранденбурге, Пруссии и Померании встречались наделы по 2 манса, особенно если речь шла о мансах фламандского типа⁶⁶. Встречались они и в других областях. Если вспомнить, что в Англии XIII века полные виргаты (25—30 акров) составляли ничтожное меньшинство в целом море мелких наделов (в некоторых областях не более ! про­цента⁶⁷) или что на рубеже XIV века свыше третьей части крес­тьянства в Пикардии имели не более половины акра земли⁶**, то становится ясно, сколь заманчиво было получить надел земли во вновь обживаемых районах.

Однако колонистам Высокого Средневековья предоставлялась не просто земля, а еще и выгодные условия ее обработки. К восто­ку от Эльбы надел обычно выделялся на условиях привилегирован­ной ренты. Так, когда рыцарь Герборд Кётенский отдал участок леса севернее Щецина под освоение, он поставил условие, что «все жители, кто здесь поселится и займется обработкой земли, должны будут платить с каждого участка по 1 шиллингу ренты и десяти-ну»ь9 За аналогичный участок в «Лампрехтсдорфе» (Kamjontken/ Liebe) в Пруссии, который Дитрих Штанге отдал под освоение в 1299 году, рента составляла полмарки⁷⁰. Точно так же и в Силезии

142

Роберт Бартлепип. Становление Европы

5. Вольное поселение

143

обычная ставка ренты и десятины с фламандского манса равнялась половине марки. Эти ставки обложения были намного ниже по сравнению с теми, что платили крестьяне в неколониальных облас­тях Европы. Например, в Бранденбурге суммарные подати в пользу господина, включая десятину и оброк, в конце XIII века составляли в среднем 26 бушелей зерна в год с каждого манса'*. Надел в 40 акров обычно приносил не менее 120 бушелей зерна в год, если засеяно было две трети поля, и полтора бушеля с акра при трехпо­лье. Таким образом, около 1300 бранденбургских крестьян отдавали примерно 20 процентов собранного урожая своему барину. Анало­гичной была ситуация и в Силезии, где общий объем податей с каждого манса достигал 20—25 процентов от урожая⁷². Иначе об­стояло дело в Англии, где оброк рассчитывался от среднего валово­го урожая с каждого манса и составлял «около пятидесяти процен­тов» — и это помимо десятины и королевских податей⁷³. В Пикар­дии тех времен положение крестьянина было не намного лучше⁷"*

Другим примерным критерием для сравнения может служить суммарное количество серебра, которое жители должны были вно­сить за акр земли. В конце XIII — начале XIV веков английские крестьяне платили от четырех пенсов до одного шиллинга за акр, то есть от одной пятой до половины унции серебра, исходя из тогдаш­ней пробы английского пенса. В Силезии крестьянин в эти же вре­мена платил полмарки с манса в качестве ренты и десятины. Если считать кельнскую марку равной 8 унциям, а надел фламандского типа — приблизительно 40 акрам, то выходит примерно одна деся­тая часть унции за акр земли. Как бы приблизительны ни были эти подсчеты, а они в самом деле весьма приблизительны, из них ясно, что крестьяне-поселенцы в Остзидлунге несли куда менее тяжкое бремя в сравнении со своими собратьями, обрабатывавшими «ста­рую» землю⁷⁵ в Англии⁷^.

В общем и целом, новые поселенцы не облагались трудовыми повинностями (то есть повинностью работать на господской земле), но платили ренту деньгами либо продукцией, в первом случае — фиксированными суммами, во втором — в фиксированном размере либо долей от полученного урожая. В 50-х и 60-х годах XII века ар­хиепископ Толедо давал селянам землю на условиях уплаты ренты в объеме десятой части собранного зерна, шестой части — вино­града и несущественной барщинной повинности в количестве трех рабочих дней в году, либо в фиксированном количестве зерна с каждой югады⁷⁷. В Остзидлунге ссылки на трудовые повинности в отношении новых поселенцев крайне редки™. В Ирландии вольные держатели, преимущественно английские переселенцы, вносили лишь фиксированную денежную ренту, и даже в случае достаточно крупных земельных владений трудовые повинности в их хозяйстве не играли существенной роли. В 1344 году в Клонкине держатели обеспечивали только 16 процентов всех рабочих рук, требовавших­ся для уборочной⁷⁹. Судя по всему, ради поощрения освоения

новых земель и наращивания земельной ренты землевладельцы были готовы идти на уступки своим новым крестьянам в отноше­нии отработок.

Не только непосредственный господин новых поселенцев был заинтересован в их поощрении различными привилегиями исходя из своих долгосрочных интересов. Правители, князья и «хозяева земли» (domini terrae) также рассчитывали и пересчитывали те ус­тупки, на которые можно было пойти, поскольку понимали, что «славу князя составляет число его людей»**⁰. Когда Хайме Завоева­тель Арагонский решил привлечь людей на «заселение Вилановы», он освободил их от длинного перечня обязанностей: «exercitus... cavlcata... peyta либо questa... cena... и прочих королевских нало­гов»⁸¹. Освобождение от пеита (peito) или пакта (pactum), стандарт­ного налога в королевскую казну, либо его низкая ставка были ти­пичны для испанских грамот, касавшихся заселения новых террито­рий. Колонисты, пришедшие в Артазону (близ Барбастро) в годы правления Альфонса I Арагонского (1104—1134), были полностью освобождены от пеита, наряду с другими льготами⁸^ Аналогичным образом, одной из существенных составных частей «Тевтонского права», регламентировавшего жизнь поселенцев восточнее Эльбы, было освобождение от целого ряда повинностей в пользу князя:

«Я, Генрих, Милостью Божией герцог Силезии, по просьбе Витосла-ва, аббата монастыря Святой Девы Марии во Вроцлаве, и его братьев, дарую немецкий закон их поселенцам, живущим в Баудише и двух де­ревнях под названием Кридель, с тем чтобы они были свободны от по­винностей, которые возлагаются на поляков по обычаю этой земли и кои называются на местном наречии povoz, prevod и zlad, а также от уплаты податей, таких, как stroza, podvorove, swetopetro, и км подоб­ных»⁸³.

В конце XIII века герцог Пржемысл Краковский подтвердил ос­вобождение «ото всех повинностей, наложенных польским зако­ном, а именно — naraz, povoz, prevod, podvorove, stroza, opoie, ova, vacca, "отметки в замке" (castle citation) и гсех других, как бы они ни назывались»⁸⁴. «Польский закон», который воспринимается как противоположность «германскому закону», предусматривал, таким образом, разнообразные подати и повинности, одни из которых явно были фиксированы, а другие — нет и исполняемы в форме трудовых повинностей. От этих обязанностей новые поселенцы бььл освобождены. Такое освобождение мог предоставить только князь своей властью, и мы видим из приведенных примеров, что князья и другие феодалы вместе работали над созданием единооб­разных законов в отношении поселенцев. В конечном итоге коло­нисты получали еще более существенные льготы в плане сокраще­ния общественных отработок⁸⁵.

Таким образом, перед поселенцами открывались перспективы двоякого рода — получить солидный земельный надел и иметь воз-

144

Роберт Бартлетт. Становление Европы

можность оставлять для себя более ощутимую часть произведенной продукции. Помимо этого, заманчивыми были и условия наследова­ния. Герборд Кётенский, который, как упоминалось выше, заселил померанские леса крестьянами, обязав их платить по шиллингу с маиса, пообещал также, что «все, что мы даем жителям этой земли, дается по феодальному закону, а значит, по этому закону вся собст­венность в дальнейшем перейдет к жене, детям и другим близким и дальним родственникам»**. В Силезии поселенцы наделялись «пра­вом наследования», или «феодальным и наследным правом»⁸⁷. В самом деле, это так называемое «наследное право» (ius hereditar-ium) порой использовалось как эквивалент «германского права» (ius Teutonicum), действовавшего в отношении поселенцев⁸⁸ Когда Аль­фонс I Арагонский привез в Арагон на поселение мосарабов {ара-боязычных христиан), он обещал им свободу — «вы и ваши сыно­вья, а также все последующие поколения, равно как и любой, кто придет сюда поселиться вместе с вами, и все, что вы освоите и об­работаете, будет ваше»⁸⁹. Тот же правитель обещал поселенцам Ар-тазоны все их права и свободы — «вам и вашим сыновьям, и всем последующим поколениям, и вашему потомству»⁹⁰.

Помимо права наследования переселенцам предоставлялось еще и право отчуждения: «Если кто-либо не имеет себе в утешение на­следников, то есть сына или дочь, то господин не может претендо­вать на его движимое имущество или собственность, но человек сам волен отдать или распорядиться своим имуществом так, как он пожелает», — так этот вопрос оговаривался в грамоте венгерского короля Белы IV в отношении поселенцев в отдаленных восточных областях его обширного королевства⁹*. Когда госпитальеры пожа­ловали своим поселенцам в Сене и Сихене (в Арагоне) землю под названием Сьерра де лос Монегрос, они документально подтверди­ли, что те «получают землю бесплатно, в свободное, спокойное, га­рантированное наследственное пользование как свою собственную, и навсегда наделяются правом распоряжаться ею как им будет угодно, в том числе продавать и закладывать»⁹²

Единственное серьезное ограничение на отчуждение земли ос­новывалось на стремлении землевладельцев сохранить первоначаль­ное назначение надела призванного — формирование экономичес­ки активного и процветающего сословия крестьян, которые при этом сохраняли бы зависимость от господина и платили ему ренту. Не в интересах этих господ была спекуляция землей, абсентеист-ское землепользование или появление землевладельцев со стороны. Вот почему в договорах подчас четко предусматривалось, что новые поселенцы могут передавать землю только по согласованию с фео­далом. Например, колонистам Хебенеса в Новой Кастилии выстав­лялись такие условия:

«Каждый житель или поселенец этого места может поступать со своей собственностью как ему захочется, продавать, покупать, отдавать

5. Вольное поселение

145

в залог или обменивать с любым другим таким же крестьянином (отте llano Labrador ted comma el), который станет обрабатывать ее как поло­жено, а не может продавать или отчуждать любую часть своей собст­венности в пользу рыцаря, благородной дамы или помещика, равно как и клирика или монаха, а также еврея или мавра, а только в пользу та­кого же крестьянина, как он сам, который будет жить на этой земле и делать все что необходимо»⁹³.

Аналогичную обеспокоенность по поводу надлежащего освое­ния новых земель проявляли каноники пригорода Праги Вышегра-да, когде в 1252 году организовали там поселение пребендариев и зафиксировали в соответствующщих бумагах, что «здешним земле­дельцам не разрешается передавать свои права никакому другому человеку, если он не будет жить на этой земле»⁹⁴. В одной немец­кой колонии в Силезии, получившей землю от монастыря св. Вин­сента во Вроцлаве, действовало правило, что «никто не может по­кидать этих мест, пока не найдет себе замену для уплаты в казну аббатства того, что они сами должны платить»⁹^. Беспокойство по поводу того, что земельная собственность может утекать в руки ры­царей, звучит в восточносаксонском документе: «Никто из поселен­цев не вправе отдавать или продавать свой манс или поле рыцарю или любому человеку, кто станет рыцарем»⁹⁶. Аналогичные поряд­ки существовали в долине Эбро, где свободное отчуждение распро­странялось на все случаи exceptis cavalariis, то есть «кроме рыца­рей»⁹⁷, и даже в Палестине, где такое же ограничение было нало­жено госпитальерами на право поселенцев в БетТибелине свобод­но отчуждать землю⁹⁸. И все же, за исключением этого ограниче­ния, новые поселенцы наделялись относительной свободой распоря­жаться своей землей.

Мы видим, что привилегии, которыми пользовались колонисты, не исчерпывались чисто экономическими. Их освобождение от об­ложения в пользу государей, конечно же, носило и юридический, и фискальный характер. Вдобавок германское право (ius Teutonicum) в Восточной Европе давало поселенцам льготы не только в плане уплаты низких по сравнению с другими налогов и ренты, но и осо­бый социальный статус, который наглядно виден из тех законода­тельных норм, которые в отношении них действовали. Так, доку­мент, которым герцоги Болеслав и Генрих III Силезский в 1247 году жаловали поселенцам три деревни, принадлежавшие вроцлавским августинцам, не только фиксировал ренту в пользу герцогов в раз­мере двух мер зерна с манса, но оговаривал и другие условия: посе­ленцы освобождались от повинностей в пользу герцогов, в частнос­ти, от обязанности предоставлять свои возы, а кроме того, от воин­ской повинности. «Мы также добавляем, — продолжает доку­мент, — что гофмейстер не будет их вызывать к себе или беспоко­ить иначе как письмом за нашей печатью; мы повелеваем, что они будут призываться и выслушиваться только в нашем присутствии». Далее герцоги подтверждают освобождение от традиционных поль-

146

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ских повинностей — таких, как prevod, zlad и другие, а в заверше­ние пишут:

«Мы постановляем, что никто из наших поверенных не имеет пол­номочий вершить суд, осуществлять надзор или управление в этих по­селениях, но в нашу казну будут поступать две трети судебных сборов от всех самых важных и сложных дел, а именно — от дел, предусмат­ривающих смертную казнь, касающихся серьезных телесных повреж­дений, находящихся в ведении верховного суда, а одна треть будет идти каноникам»⁹⁹.

Таким образом, правовой режим этих поселений характеризо­вался «доступом к верхушке». Гофмейстер и адвокаты герцога, чье посредничество было нежелательно, исключались из судебных раз­бирательств, и поселенцы были подвластны лишь прямому суду гер­цога. Такие правила были типичной составной частью немецкого права (ius Teutonuicum) в Силезии. Когда Генрих III пожаловал де­ревню Пси-Поле (Гундсфельд) вроцлавскому монастырю св.Винсен­та, то «в соответствии с германским законом», он

«освободил деревню от всех повинностей и податей, а также от других обязанностей, предусмотренных польским законом, и от судо­производства нашего кастеляна и других польских судей и официаль­ных лиц. Мы оставляем за собой право вершить суд лишь в самых тяж­ких случаях, и две трети от судебных доходов мы будем брать себе, а одну треть будет брать аббат. Они не подчиняются ничьей юрисдик­ции, пока мы не вызовем их к себе письменной повесткой, дабы они отвечали в соответствии с немецким законом».

Производство низшего суда часто оставалось в местном веде­нии, как было в случае Казимира Опольского, под чьей юрисдик­цией находились новые поселенцы в аббатстве Любяж: «наш пове­ренный или судья не будет иметь власти вершить вопросы вражды, заключения браков или причинения телесных повреждений, если они не имеют смертельного исхода; эти случаи они будут сами раз­бирать между собой (indicium inter se habeant). Мы отменяем пол­номочия наших судей вершить суд в этой деревне, за исключением особо тяжких случаев, которые остаются в нашей юрисдикции». Порой даже особо тяжкие дела могли передаваться на рассмотре­ние местным судьям, как, например, в случае с Доманевом (Томас-кирх) в 1234 году, когда было определено, что «тот, кто достоин смерти, подлежит суду в той деревне вместе со старостой соседней Олавы [Ohlau] и под председательством старосты самой деревни». Из дальнейшего текста становятся видны некоторые трудности, с которыми могли на практике столкнуться местные представители:

«Если человек какого-то кастеляна замка или другой человек благо­родного происхождения вступит в тяжбу с кем-либо из немцев из де­ревни и не хочет подчиняться суду старосты, то в интересах справед­ливости для обеих сторон мы постановляем, чтобы такой случай рас­сматривался перед герцогом, если он находится поблизости, или же в

5. Вольное поселение

147

присутствии того из кастелян, кто будет приемлем для обеих сто­рон»¹⁰⁰.

Здесь видно, что доступ к верхушке власти был выходом из по­ложения в условиях, когда запутанная система аристократического патронажа делала неэффективной местную власть.

Этот набор судебно-правовых привилегий, возможно, уходил корнями в те права, которыми обладали голландские и фламанд­ские поселенцы на нижнем Везере и на средней Эльбе в XII веке, когда для разбирательств по мелким делам им были предоставлены местные законы, наложены ограничения на размер штрафов и от­менены неблагоприятные для них процессуальные нормы. Ко вто­рой половине XIII века эти правила действовали в отношении посе­ленцев в Великой Польше, таких, как жители деревень Йержин (Jerzen), которые, «даже в случае правонарушения, совершенного в (соседнем) городе Победжиска (Pudewitz), подлежат суду и наказа­нию здесь». В 1294 году жители Калиша получили привилегию «свободно пользоваться немецким законом и в своем судопроизвод­стве быть свободными от обязанности вершить дела в присутствии любого, за исключением нашего должностного лица, будучи вызва­ны надлежащим образом к суду в соответствии с германским обы­чаем». Некоторые суды в Силезии являлись главными судебными органами для всех, кто подчинялся закону колонистов. В 1286 году подобным образом для всех, «кто живет в новых поселениях на наших землях по фламандскому закону», герцогами Ополе-Ратибор-скими был введен закон Ратибора, а в 1290 году епископ Вроцлав-ский сделал суд Нисы высшей инстанцией для рассмотрения всех запутанных мирских тяжб «в наших германских городах и дерев­нях»¹⁰¹. Таким образом, поселенцы, согласно германскому закону, не только имели особые права, но и могли обходить действующую систему судопроизводства.

Хартии особых прав — фуэрос (fueros), которыми наделялись испанские поселения в период Реконкисты, тоже предусматривали исключение каких-либо промежуточных судебных инстанций. Право судиться местным судом ценилось очень высоко, как явству­ет из хартий Альфонса I в отношении мосарабов, которые получили заверения: «вы сможете судиться своим судом за своими воротами, как и все, кто живет в этих землях»¹⁰², либо поселенцев Артазоны, которым давалось право «не держать ответа ни перед каким чело­веком или судом за исключением вашего собственного суда Артазо­ны и в соответствии с вашими законами». Поселенцы в Туделе в 20-е годы XII века тоже были наделены правом «судиться своим судом, прямым и соседским (vicmalimente et diractamente), прежде чем предстать перед моим судом, который будет представлять меня самого»¹⁰-^.

Слово, которым можно обобщенно назвать все эти права и при­вилегии, было очень простым, но значимым — «свобода». Поселен-

148

Роберт Бартлетт. Становление Европы

цы, коих госпитальерам было позволено селить на своих моравских землях в начале XIII века, должны были «во всем иметь полную свободу, твердый и неизменный закон» (securam libertatem, ius sta­bile et finnum)^. Иммигранты-христиане, переселившиеся в отвое­ванную у арабов долину Эбро, должны были быть «свободными и свободнорожденными» (francos et ingenuos)^⁵ и владеть своей зем­лей «свободно, вольно, от рождения и спокойно» (francum et liberum et ingenuum et securwn). Это была свобода, выходившая за рамки расовых и местных различий. «Пусть люди, собравшиеся здесь, — объявлял своим указом Бела IV в отношении новых поселенцев в Берегово, — какого бы происхождения они ни были, на каком бы языке ни говорили, живут здесь в равной для всех свободе»¹⁰⁶. За­коны Сайта Мария де Кортеса в 1182 году однозначно утверждали, что «знатные люди, и рыцари, и иудеи, и мусульмане, которые при­шли сюда, чтобы здесь осесть, должны подвергаться одинаковым штрафам и общему для всех судебно-правовому порядку (talem calumpniam et tale forim) наравне с другими поселенцами»*⁰⁷. Про­стые условия свободы были сконцентрированы в красноречивой фразе графа Роджера Сицилийского: «Деревню надлежит называть Франка (Franca), то есть свободная деревня». Вновь осваиваемые земли, как и все земли в средневековой Европе, принадлежали фе­одалам, но одновременно они были свободной землей, и в этом не­обязательно усматривать парадокс.

6. Новый ландшафт

«Вам надлежит обосноваться там навсегда, построить новые дома и отремонтировать старые... Вам необходимо будет трудиться и возделывать все эти поля и виноградники, как уже обрабатывае­мые, так и новые, во имя своего и нашего благосостояния, вам надлежит тщательным образом расчистить дубовые леса на пло­дородных участках, пригодных для земледелия, и ввести их в по­стоянный оборот... И вам надлежит усовершенствовать все»¹.

В 1237 году епископ Фома Вроцлавский пожаловал Петру, бур­гомистру (Schulze) второго города в его епархии Нисы, 200 мансов фламандского типа «в дубовом бору» для расчистки и освоения. Жалованные земли образовывали единый участок, тянувшийся на запад от левого берега реки Нисы, крупного притока Одера. Двести фламандских мансов составляют 8 тысяч акров, из чего можно за­ключить, что весь проект был довольно амбициозен, Спустя столе­тие после передачи этой земли был проведен обмер всех земель епархии, на основании которого можно судить об успехе предпри­ятия. На месте «дубового бора» стояло четыре деревни разного раз -мера (61, 20, 80 и 43 фламандских манса) с общей площадью почти 200 мансов. Названия у этих деревень были германские. Одна на­зывалась Петерсхайде (((вересковая пустошь Петра»), по-видимому в честь первоначального локатора Петра Нисского; две других — Шёнхайде («красивая вересковая пустошь») и Фридевальде («мир­ный лес») напоминают интонацию агитационного текста. Петерс­хайде, Фридевальде и Гросс Бризен имели собственные церкви с земельным участком величиной в два мансс¹. а жители небольшой деревушки Шёнхайде (занимавшей всего 20 мансов), по всей види­мости, ходили на службу в одну из этих церквей. Во всех деревнях староста имел в собственности значительный надел (14, 4, 18 и 7 мансов). В деревне Гросс Бризен была таверна, в Петерсхайде и Шёнхайде — таверна и водяная мельница, а деревня Фридевальде, к которой относились 80 мансов, то есть 3 200 акров пашни, вероят­нее всего, была центром районного масштаба². За сто лет полоса первозданного леса превратилась в обжитой ландшафт со всей ком -плексной системой производства пищевой продукции, средств об­щения и отправления культа, которой располагало средневековое общество. Каков же был механизм этих революционных преобра­зований?

150

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ОТЪЕЗД ИЗ ДОМА

Новые крестьянские поселения могли развиваться в различных формах. Это мог быть процесс постепенный, путем расширения уже существующих поселений, либо в виде массированного освое­ния новых участков, как в случае с новыми поселениями, плано­мерно заполнявшими карту Восточной Европы. Иногда процесс ос -воения стимулировался строительством новых крепостей или объ­ектов церковного назначения, которые служили своего рода пес­чинкой в раковине, притягивая к себе новые поселения. Так, на­пример, в 1101 году восточнее Зале (примерно на границе между немецкими и славянскими поселениями) был реорганизован и по­лучил нового настоятеля Виндольфа монастырь Пегау, и тот немед­ленно принялся за реконструкцию зданий аббатства, действуя про­думанно и тщательно, подобно «искусному мастеру по изготовле­нию печатей»:

«Он изучил территорию, разровнял неровные или болотистые участки, расчистил заросли кустарника. Он расширил и увеличил надел и искусно превратил доверенную ему церковь в образец совершенной красоты, как если бы это была узорная печать... он начал обрабатывать землю, которая теперь в его честь носит название Аббатисдррф (то есть ((Аббатская деревня»), убрал лишние деревья и подлесок, раскор­чевал пни и расширил поля; когда здесь была построена церковь и дом для надобностей жителей, он передал их монахам в вечное пользова -ние»³.

В последнее время в научных кругах появилась тенденция при­нижать сельскохозяйственное значение монастырей, в первую оче -редь основанных в XII веке, но в таком случае более подходящей представляется прежняя героическая трактовка их истории. Новые аббатства, в свою очередь, означали новые деревни.

Точно так же и новый замок мог способствовать образованию в непосредственной близости, то есть под его защитой, нового посе -ления. Крепости подчас ставились в необжитых местах — либо для того, чтобы использовать фактор труднодоступности, либо в силу того, что они строились на опасных границах, как было в случае с военными сооружениями монахов Сент-Кугата в Каталонии в 1017 го­ду — «в бесплодных топях и уединенных местах, чтобы противо­стоять засадам язычников»⁴. Однако отстроенные и заполненные воинами фортификационные сооружения требовали рабочей силы и провианта — и то и другое удобнее всего было добыть у окрест­ного земледельческого населения, которому замок в свою очередь служил защитой. На каталонской границе рост числа поселений действительно был следствием военного строительства: «в этом районе едва ли найдется одна современная деревня, которая своим происхождением не обязана какой-нибудь крепости X века» ⁵.

6. Новый ландшафт

151

Архиепископ Тирский Вильгельм так описывает последствия другой программы строительства замков, предпринятой крестонос­цами в районе между Иерусалимом и Аскалоном в 30—40-е годы XII века:

«Имевшие землю в прилегающем районе чувствовали защиту со стороны соседних замков и построили в их окрестностях (suburbana /оса) множество селений. В них жили многие семьи и земледельцы, и в силу их расселения здесь весь район стал более спокойным и начал по -ставлять округе большое количество продовольствия» ⁶.

Среди этих новых поселений был Бет-Гибелин, где госпиталье­ры предоставили колонистам льготные права, «с тем чтобы лучше шло заселение этой земли»⁷. Каждый житель имел солидный надел в два каруката (порядка 150 акров), вносил за него ренту и мог передавать по наследству. Датированный 1168 годом список посе­ленцев свидетельствует, что многие из них прибыли в эти места из Западной Европы: Санчо Гасконец, Стефан Ломбардец, Петер Ката-ланец, Бруно Бургундец, Герард Фламандец, Гилберт Каркасонец и т.п. Крепости 30-х годов XII века вызвали к жизни колониальные поселения европейских земледельцев и ремесленников.

Если документальные свидетельства, относящиеся к правовым условиям существования новых деревень (о чем шла речь в предыдущей главе), достаточно многочисленны и пространны, что вполне объяснимо, то механизм миграции можно восстановить силой воображения, но не на основе документов, которых на этот счет почти не сохранилось. Переселенцы наверняка делали какие-то распоряжеши по поводу оставляемого в родных местах имуще­ства, транспорта для переезда на новое место и получения там новой собственности; им наверняка требовалась информация и на первое время поддержка; однако из существующих свидетельств можно составить лишь самое общее представление об этих процес -сах жизненной важности. Так, нам известно, что в 1210 году братья Петр и Фортуний Гарсиа продали свою землю монастырю Санто Доминго де ла Кальсада за 166 морабетинов (morabetinos), посколь­ку «желали уехать и присоединиться к новым поселенцам в Мойе (voientes ire ad populationem Mohie)»^Q. Нам не известно доподлинно, сколько земли они продали, на каких условиях получили надел в Мойе и была ли им вообще какая-то выгода от такого обмена, в долгосрочном или сиюминутном плане. Даже в наши дни нелегко проследить судьбу иммигрантов в каждом конкретном случае от от -правной точки до конечной цели. Когда же речь идет о Средних веках, это практически невозможно. Упоминания о переселенцах, покидающих родной дом, как в случае с братьями Гарсиа, встреча­ются крайне редко. Выходит, что картину реального процесса пере­селения той эпохи мы можем воссоздать лишь в самом общем и весьма умозрительном плане. Тем не менее постараемся сделать все, что в наших силах.

152

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Для начала представим себе крестьянина, надумавшего пересе­литься в другие края, и колониального землевладельца, решившего привлечь держателей. Предположим, первый — младший сын своих родителей, либо преступник, или же просто человек, движи­мый голодом, как «многие, оставившие свои поля в годину великого голода в Германии и искавшие прибежища в Польше» в 1264 году⁹. Естественно, между землевладельцем и этим потенциальным кон­тингентом переселенцев должен был существовать какой-то обмен информацией. Такой обмен мог происходить неофициально в виде циркулировавших среди путешественников слухов, однако более надежным каналом была целенаправленная пропаганда. Восточно­германские феодалы, желая заселить и освоить свои владения в малолюдных приграничных районах либо недавно завоеванных тер -риториях, нередко проводили в обжитых областях западной Герма­нии целые кампании по привлечению поселенцев. Одним из ран­них примеров такого рода может служить Випрехт Гройцшский, «правитель областей, населенных сербами», который приблизитель­но в 1104 году «организовал расчистку новых земель в епархии Мерзебург». После этого он двинулся во Франконию, где жила его мать со вторым мужем, и «многих франконских крестьян увел с собой и повелел им возделывать эти земли после того, как расчис -тяг их от леса, и владеть ими с правом наследования» ^.

Особенно живо картину ряда энергичных мероприятий по набо -ру поселенцев рисует «Славянская Хроника» Гельмольда Босаус-ского, написанная в 70-х годах XII века. Он описывает освоение не­давно завоеванной Вагрии (Восточный Голыптейн), предпринятое по инициативе графа Адольфа II в 40-х годах XII века:

«Поскольку земля была необитаема, он разослал повсюду гонцов — во Фландрию, Голландию, Утрехт, Вестфалию и Фризию, призывая всех, кто испытьшает нехватку земли для пашни, прийти со своими се -мьями и занять эту хорошую и обширную землю, которая плодородна, полна зверя и рыбы и удобна для пастбищ... Вняв этому призыву, бес -численное множество людей разных племен поднялись с места и с се -мьями и пожитками двинулись в Вагрию к графу Адольфу, дабы полу -чить обещанную им землю»¹'.

В последующие десятилетия такую политику восприняли и дру­гие немецкие землевладельцы. Альбрехт Медведь Бранденбургский

«послал гонцов в Утрехт и на берега Рейна, а особенно — в те края, где люди страдают от близости океана, то есть в Голландию, Зе -ландию и Фландрию, и те привели большое количество людей, которые поселились в крепостях и городах славян» ¹².

Какое-то представление об этих вербовочных предприятиях дает документ 1108 года, содержащий призыв к влиятельным мужам Вестфалии, Лотарингии и Фландрии помочь в завоевании земли вендов. Текст адресован не столько крестьянам, сколько гос -

6. Новый ландшафт

153

подам, однако вероятнее всего, что эти две категории имели в отно -шении земли схожие интересы:

«Эти язычники — худшие из людей, но земля их — самая лучшая, с дичью, медом и хлебом. Если ее начать обрабатывать, она будет при -носить столько, сколько не приносит ни одна другая земля. Так говорят люди знающие, Итак, о саксонцы, франконцы, лотаринщы и фламанд -цы, здесь сможете вы и спасти свои души, и при желании получить прекрасную землю для освоения»¹³.

Упоминание о землях Восточной Европы в связи с их плодоро­дием и необжитостью часто встречается в западноевропейских ис­точниках. Венгрия, писал дядюшка германского императора Фрид­риха Барбароссы Отто Фрейзингенский, «славится как красивой природой, так и плодородием пашни». Однако, сетует он, «поля ее едва ли видели мотыгу или плуг», и недоумевает, какой волею «эта дивная земля оказалась в руках не людей, а чудищ в человеческом обличье»¹⁴. Французский монах Одо из Дойля, проезжая пригра­ничные области Венгрии и Болгарии, замечал, что они «изобилуют тем, что дает сама природа и могло бы поддерживать поселенцев, ежели бы здесь были таковые»¹⁵.

Замечателен другой эпизод «Хроники» Гельмольда, проливаю­щий некоторый, пусть неяркий, свет на рудиментарный механизм переселения. Описывая нападение славян-язычников на колонию фризов в Сюзеле (Вагрия), недалеко от балтийского побережья, он пишет, что хотя численность переселенцев и составляла 400 с лиш­ним человек, но «когда явились славяне, в крепости не насчиталось и сотни, ибо все остальные к этому моменту отправились на старое местожительства распорядиться насчет остававшейся там земли» (ceteris in patriam reversis propter ordinandum peculium illic relic-tum)^. Расстояние было не столь велико: из Фризии можно было за неделю добраться до Балтики, — однако на этом примере, быть может, единственном в своем роде, мы видим, что переселенцы ез -лили туда-сюда, устраивались на новом месте, возвращались назад, чтобы уладить какие-то дела, а потом снова отправлялись на восток. В некоторых случаях, особенно если оставленный надел был солид­ным, такая связь между старым и новым домом могла быть регуляр -ной. Так, фуэро (закон) Толедо XII века предусматривает для граж­данина возможность поездок во Францию, Кастилию или Галисию, либо посещения им «своих земель по ту сторону гор» в зимнее время¹⁷.

Современные исследования миграционных процессов особый упор делают на два фактора, которым едва ли можно найти доку­ментальное подтверждение касательно XII—XIII веков. Один — это вопрос пересылки денег домой. В XII веке существовала широкая практика отсылки поселенцами значительных сумм своим семьям на родину. Однако, учитывая, что в те времена существовали толь­ко серебряные монеты, подобные транссрерты были возможны, ско -

154

Роберт Бартлетт. Становление Европы

рее всего, только для тех, кто непосредственно был связан с торго­вой сетью. Если итальянские купцы могли воспользоваться аккре­дитивами, а к сундукам с пенсами английских королей была при­ставлена вооруженная стража, то процветающим или предусмотри­тельным сынам Андалусии или Пруссии отсылать деньги родителям в Старую Кастилию или Саксонию было непросто. Однако, по всей видимости, для процесса миграции это не имело решающего значе -ния. Другой важный момент, заметный в эмиграции сегодняшнего дня, — это реэмиграция, то есть возвращение части переселенцев домой. В Средние века, по-видимому, этот фактор играл существен­ную роль, особенно в тех случаях, когда переселенцу удавалось сколотить какое-то состояние на чужбине и хотелось вложить зара -ботанное в том месте, какое имело для него настоящую ценность, то есть на родине. В другом случае возвращение домой могло озна­чать полное крушение всех надежд и планов, и тогда это было воз -вращение для «зализывания ран». В Средние века, решившись на переселение в дальние края, люди возлагали свои главные надежды на обзаведение там своим хозяйством, и следовательно, возвраще­ние назад было синонимом фиаско. В одном документе XIII века содержится некоторая информация, способная пролить свет на эту проблему.

В 1236 году епископ Гильдесгаймский заключил соглашение с графом Лауэнроле. Графство было разделено на две части. Так на­зываемое «малое графство» отошло к епископу, а «большое» оста­лось у семьи графа. Жителям было предписано оставаться в своей части графства, а те, кто переселялся в другую, подлежали возвра­щению на место. «Однако тем, кто живет по ту сторону Эльбы либо в любом другом месте за пределами графства, разрешается при желании вернуться как в малое, так и в большое графство», го­ворилось далее в соглашении¹⁸. Этот документ несет большую ин­формацию. Он показывает, что к 30-м годам XIII века миграция за Эльбу была уже абсолютно обычным явлением. Кроме того, он по­казывает, что возможность возврата переселенцев с той стороны Эльбы домой также не считалась чем-то из ряда вон выходящим. Возможно, не всякий переселенец получал на новом месте то, что ожидал. Не исключено, что реэмиграция вообще была распростра­нена намного шире, чем мы можем себе представить.

Некоторые из уже приводившихся цитат рисуют переселенцев, покидающих родные поля или избавляющихся от своего надела, от­куда ясно, что многие колонисты отнюдь не были безземельными. У себя на родине это были вполне состоявшиеся крестьяне-ферме -ры, Даже у тех, кто решался на переселение под влиянием безна­дежных обстоятельств, порой имелась своя земля, которую они те­перь продавали, как в случае с зависимыми крестьянами Гайнинге-на в Саксонии, которые, «разоренные грабежами и поджогами, под бременем крайней нищеты», отдали свои пять мансов господину и покинули родные края; либо «бедных скитальцев»¹⁹ Рейнской об-

6. Новый ландшафт

155

ласти, вынужденных в 70-е годы XII века «продать родовые владе­ния и переселиться в чужие края»20. В этих случаях доход, получен­ный от продажи старого участка земли, мог стать хорошим подспо -рьем переселенцам на переходном этапе, пока они еще не получили новой земли, а также на первые, самые трудные годы. Переселение в чужие края требует не только воли, но и ресурсов. Уже в наше время было замечено, что ядро эмиграции составляют люди, зани­мающие средние ступеньки общественно-экономической лестницы, то есть не самые богатые и не самые бедные. У них, следовательно, есть и мотив, и способность к тому, чтобы перебраться на новое место и начать с нуля. К тому же для феодалов более привлекатель­ными кандидатами в новые поселенцы были опытные земледельцы, нежели безземельные и нуждающиеся крестьяне.

ЗАКЛАДКА ОСНОВ

Одной из первых задач при основании нового земледельческого поселения было установление границ между домами, дворами и по -лями. В лесистой местности эта задача порой оказывалась достаточ -но сложной. Так, размежевание земель цистерцианского монастыря в Генрихове (Heinrichau) в Силезии осуществлялась путем наблюде­ния с вершины сначала одного холма, затем другого, а также с по -мощью дымовых сигналов для ориентирования на поросшей лесом местности. После этого пограничные знаки высекались на стволах деревьев²¹. В более открытой местности могло хватить и межи, пропаханной плугом²², в землях, лежавших восточнее Эльбы, эта задача была сложна, поскольку требовался не только раздел, но и обмер. Единицей измерения в Остзидлунге служил манс, то есть земельный надел площадью 40 или около 60 акров (соответственно для участка фламандского или франкского типа)²³. Когда заклады­валась новая деревня, требовалось сперва определить количество будущих участков и лишь затем проводить их разбивку на местное -ти. Иногда деревни даже назывались по количеству мансов — на­пример, в Силезии была «деревня семи наделов» — Зибенхуфен (Siebenhufen)^, ныне — Семславице (Siemslawice). Делались и по­пытки к единообразию. Так, в некоторых областях, например, в Ноймарке в Бранденбурге, стандартным размером поселения стали 64 манса. Здесь половина всех новых деревень была именно такой величины-".

Порой в больших владениях число мансов служило только для ориентира, ибо трудно себе представить, чтобы во всех случаях проводились точные обмеры земли. Например, Владислав Одониж Великопольский в 1224 году жаловал Тевтонским рыцарям 500 ман­сов, а в 1233 году — цистерцианцам два участка по 2000 и 3000 мансов, при этом не надо забывать, что 3000 мансов — это порядка 200 квадратных миль²^. Даже при менее значительных пожаловани­ях чаще всего размер устанавливался приблизительно. Одна герцог-

156

Роберт Бартлетт. Становление Европы

екая грамота из Силезии XIII века регламентировала заселение двух деревень по немецкому закону и констатировала: «Поскольку число мансов, которые можно там разбить, точно установить пока невозможно, мы не в состоянии в точности предусмотреть объем прибыли, какую мы с этого получим))²⁷. Самый ранний из дошед­ших до нас документов, имеющих отношение к основанию нового поселения в Силезии, был издан герцогом Генрихом Бородатым в 1221 году²⁸. Речь в нем идет о деревне в составе пятидесяти мансов, однако делается следующее допущение: «если тамошний лес превы­шает по площади пятьдесят мансов, то мы все равно отдаем его де -ревне на тех же условиях»²⁹. В самом деле, опасаясь, что впоследст­вии князь или сеньор проведут новый обмер и установят, что ре­ально у крестьян оказалось земли больше, чем было рассчитано из­начально, и деревне будут грозить более тяжкие поборы, поселен­цы Остзидлунга подчас покупали себе иммунитет от такого переме -ра земли. Князь Рюгенский в 1255 году получил от каких-то посе­ленцев двадцать шесть марок, «с тем чтобы за их деревней навечно числилось столько мансов, сколько сейчас, и никакой новый обмер земли не проводился»³⁰. Обследование земель Богемии в середине XIV века выявило, в частности, что участок, считавшийся равным шестидесяти одному мансу, на самом деле включал по меньшей мере шестьдесят четыре, и жители заплатили немалую мзду, чтобы только излишки ограничились этими тремя участками и больше ни -когда не перемерялись — их подати возросли в результате на пять процентов. Один цистерцианский монастырь с земельными владе­ниями в Мекленбурге откровенно предписывал в своих бумагах: «Если господа [то есть герцоги Мекленбургские] спросят, сколько у нас мансов, надлежит по возможности это число занижать»³¹.

Однако в большинстве случаев обмеры земли все же проводи­лись с достаточной точностью, Герцогская деревня Погель в Силе­зии, заселенная по фламандскому закону в 1259 году, была проме­рена и зарегистрирована как имеющая двадцать один манс плюс еще один заливной, который считался общинной собственностью³². Использовались специальные измерительные рейки и шнуры. Поль­ское и чешское слово для обозначения последних {соответственно sznur и snura) происходят от немецкого Schnur, что говорит о не­мецком влиянии и в этой сфере³³. Измерение шнуром (per funiculi distinctionem или in funiculo distribucionis) упоминается летописцем Гельмольдом Босаусским³⁴. Любопытно, что в ряде грамот об этом инструменте говорится с интонацией церковного текста: «И при­звал он к себе язычников, и поделил между ними наследство шну­ром» (divisit eis terram in funiculo distribucionis)^. Однако существо­вали совершенно реальные шнуры и рейки, которые применялись при расчистке и обмере земли под пашню. Силезские герцоги имели собственных землемеров (mensuratores)^, и когда граф Гольштейнский Адольф попытался обмануть епископа Ольденбург-ского, «он велел своим землемерам пользоваться при обмере шну-

6. Новый ландшафт

157

ром короче обычного» и включил в расчет болото и лес³⁷. В Генри-хове «земледельцев собрали сразу, как только закончили обмер»³⁸. Прусский документ 1254 года упоминает «135 стандартных шнуров, которыми измеряются земельные наделы в Пруссии»³⁹. Самым же убедительным надо признать тот факт, что на планах и картах XVIII—XIX века деревни и земельные владения Остзидлунга имеют прямоугольные очертания, что можно объяснить только тем, что поля и поселения разбивались с помощью простейших измеритель­ных инструментов, какими являлись шнур и рейка.

Процесс обмера земли воссоздает дарственная грамота, офор­мленная Тевтонскими рыцарями в Пруссии в пользу саксонского аристократа Дитриха Тифенауского в 1236 году. Они пожаловали ему замок «и 300 фламандских мансов, ныне не обрабатываемых, но пригодных для пахоты, количество которых он установит обме­ром»⁴⁰. Фламандский манс был в Пруссии стандартным участком, как было определено еще в Хелминской грамоте 1233 года. Земли Дитриха были описаны приблизительно: от поместья, принадлежав -шего Мариенвердеру (Квидцин), далее в одну сторону вниз по тече -нию реки Ногат до границ соснового бора, а в другую — по прямой до обрабатываемых полей вокруг Ризенбурга (Прабуты). Если обо­значенная столь приблизительно земля оказалась бы меньше 300 мансов, то рыцари были готовы прибавить к ней часть пашни в окрестностях Ризенбурга. Участки соснового леса, соизмеримые со стандартным мансом, в расчет не включались (тогда как граф Адольф Гольштейнский в свое время сделал именно так). Практи­ческая тригонометрия, которую мы здесь видим, получила офици­альное оформление в Пруссии примерно в 1400 году в «книге прак­тической геометрии» под названием Geometric Culmensis, которая предположительно была написана в ответ на обеспокоенность Ве­ликого магистра Тевтонских рыцарей ситуацией с «обмером по­лей»⁴¹.

Конечно, не всякая новая деревня закладывалась на месте дико -го леса. В Восточной Европе зачастую уже имелись старые поселе­ния или хотя бы название той местности, куда должны были «впи­саться» новые поселенцы. На Сицилии нормандцы-завоеватели со­храняли «древние поселения сарацинов»⁴² а на Пиренеях прежняя топонимика имела еще более давние корни, ибо мусульманская Ис -пания была населена достаточно плотно. Это касалось даже тех слу­чаев, когда население сильно редело в результате войны и завоева­ния, как произошло с деревней и поместьем Арагоса, пожалованны -ми епископу Сигуэнцы в 1143 году: их «границы были неизвестны, поскольку здесь долгое время никто не жил»⁴³. Различие между присвоением уже заселенной территории и освоением пустующих земель видно из грамот, изданных практически в то же время в Арагоне⁴⁴. В одной речь идет о домах прежнего владельца-мусуль­манина, «которые во времена мавров были самыми процветающи­ми», другая касалась незаселенной земли и предполагала право

158

Роберт Бартлетт. Становление Европы

«строить на этой пустой земле (егето) дома, причем как можно лучше». Выражение «во времена мавров были самыми процветаю­щими» говорит о топонимической преемственности, а слова «как можно лучше» равносильны карт-бланш, выданной поселенцам. Обе ситуации имели место во вновь колонизованных землях.

После обозначения границ новых владений им следовало дать хозяев. Судя по всему, участки в Остзидлунге выделялись не по одному. Сохранился силезский документ 1223 года, где идет речь о «предоставлении мансов целым лотом по немецкому образцу»⁴⁵, что заставляет думать, что такая практика при освоении новых тер­риторий была достаточно распространена. Естественно, делались попытки соблюсти справедливость. Когда монахи монастыря св. Клемента в Толедо заселяли в 1340 году Арганс, каждому поселенцу была выделена югада, состоящая из трех участков — одного хоро­шего, одного среднего и одного плохого⁴⁶. В Испании процесс рас­пределения завоеванной земельной собственности способствовал выработке определенных процедур и появлению своего рода экс­пертов в этой области. В XII веке в Сарагосе активно действовали партиторы (partitores — ((делители»), а дома предоставлялись «коро­левским распорядителем-«дистрибьютером» в соответствии с пра­вилами распределения» (a regis distributore distributiones iure)⁴⁷. Эта тенденция достигла своей кульминации в великих книгах (libros del repartimiento) XIII и XIV века — огромных регистрационных кни­гах, куда заносились данные о выделении той или иной земли за­воевателям и переселенцам.

Самые крупные землевладельцы, короли, герцоги, епископы крупных епархий наподобие Толедо и Вроцлава, рыцарские ордена и монашеские братства, были заинтересованы в хозяйственном раз -витии своих владений, но для целей организации и надзора на уровне деревни им были необходимы люди из местных. В этом и состояла роль локатора. Такой человек, скорее всего, уже до орга­низации нового поселения был достаточно зажиточным, к тому же уважаем своими согражданами, поскольку его функции предполага­ли наличие и определенного достатка, и связей. С другой стороны, в некоторых случаях его вполне мог выручить и феодал, как было, например, с локатором Петром Нисским, которому епископ Вроц-лавский выделил двенадцать марок и 300 бушелей ржи «в качестве вспомоществования новому поселению» (in adiutorium locacionisftS. Некоторые локаторы действительно были весьма уважаемыми людьми. Богемский король Пржемысл Оттокар II пожаловал Конра­ду Лёвендорфскому новое поселение, руководствуясь тем, что «мы слышали, будто он подходящий для этого человек и имеет надлежа­щий опыт»⁴⁹. В Силезии локаторы подчас были рыцарского проис­хождения, они являлись вассалами герцогов и епископов⁵⁰. Начи­ная с середины XIII века в этой области, судя по всему, активно проявляли себя и горожане; а в одном или двух случаях можно го­ворить об исполнении этих обязанностей простыми крестьянами.

6. Новый ландшафт

159

В Богемии типичными локаторами были, к примеру, чеканщик денег и приближенный короля⁵¹. Аналогичного рода должности в Испании назывались популяторами (populatores), хотя этим же тер­мином назывались и сами поселенцы. Однако, когда в 1139 году, как следует из документов, Альфонс VII Кастильский выделил землю под строительство замка «своему популятору и слуге», то смысл совершенно ясен⁵². Такие люди, как и их «коллеги» в Вос­точной Европе, получали вознаграждение в виде земельных владе­ний в основанных и заселенных ими деревнях. Альфонс I пожало­вал одному своему местному чиновнику «две югады земли, посколь -ку ты организовал это поселение»⁵³. Успешное осуществление засе­ления еще более укрепляло позиции локатора. Не будучи землевла­дельцами, организаторы новых поселений в Остзидлунге имели в своем распоряжении от ста до двухсот акров земли и являлись про -межуточным звеном между господином и поселенцами, а также ис -полняли функции местного старосты (Schulze). Они, разумеется, пользовались в деревне самым большим влиянием.

Не всякое запланированное поселение оказывалось успешным предприятием, как показал опыт польского графа XIII века Брони-жа. Он пригласил «некоего немца по имени Франко» арендовать у него угол поместья и выяснить, «может ли он заселить его для меня немецкими поселенцами»⁵⁴. Примерно в то же время служивший у Бронижа мельник-немец Вильгельм, арендовавший у графа мельни­цу, испросил позволения «с моего согласия вызвать сюда немцев и основать и заселить немецкую деревню». Ни Франко, ни Виль­гельм, однако, ожиданий не оправдали. Первый «не сумел освоить должным образом полученную землю из-за нищеты». Второй же, вопреки обещанию построить немецкое селение, «не смог этого сделать и привлечь людей для заселения деревни». В конце концов Брониж предпочел духовное — а возможно, и материальное — удовлетворение и вместо этих бесплодных прожектов основал на своей земле цистерцианский монастырь.

Одно поселение городского типа потерпело фиаско сразу по не­скольким причинам: «между локаторами возникли распри, кто-то умер, кто-то не выдержал нищеты и продал часть своей земли за наличные»⁵⁵. Опасность неудачного заселения объясняет, почему феодалы могли вносить в текст своих договоров с локаторами пунк­ты о штрафных санкциях. Когда каноники пражского Вышеграда выделили свои земли локатору Генриху из Гумполеца, то обуслови­ли это тем, что «он в течение года должен поселить здесь земле­дельцев», а «если он не сумеет за год заселить землю держателями, то потеряет на нее всякое право, а его гаранты... должны будут уп­латить нам тридцать марок серебра»⁵⁶. Как показывают некоторые приведенные цитаты, одним из решающих факторов успешного за­селения были средства, которые локатор мог вложить в осущест­вление проекта. Новые поселения требовали не только рабочих рук, но и капитала.

160

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Среди наиболее крупных статей расходов при заселении новых земель было строительство мельницы — самого большого для Сред­них веков технического сооружения. Использование энергии воды для размола зерна в эпоху Высокого Средневековья было уже обычной практикой, хотя многие крестьяне по-прежнему предпочи­тали свои ручные мельницы. Водяные мельницы были сооружения дорогостоящие, но прибыльные, в особенности если строились фео­далом или принадлежали ему. Тогда он мог принудить своих крес­тьян свозить туда зерно на обмолот и платить за работу. В самом деле, хозяйская мельница, строительство которой финансировалось из доходов господина от различных рент, судебных сборов, барской запашки, платы за конторские услуги и военной добычи, была в те времена очень распространенным явлением. Реже встречались мельницы в общинной или совместной собственности, как, напри­мер, та, что в 1012 году аббат Карденьи купил у двадцати одного свободного крестьянина⁵⁷. Единоличный крестьянин, как правило, не мог осилить финансирование такого дорогостоящего предпри­ятия⁵⁸. Например, поселенцы Марсиллы получили от Петра I Ара­гонского разрешение «на строительство свободных мельниц» (moli-nos facere ingenues) в награду за участие в сооружении крепости⁵⁹. В деревнях Остзидлуига право построить мельницу очень часто было привилегией локатора. Епископ Бруно Оломоуцкий (1245— 1281), разработавший у себя в епархии фактически стандартную форму договора с локатором, обычно даровал локаторам право по­строить одноколесную мельницу, которая имела статус «свобод­ной»⁶⁰. Аналогичным образом, когда в 1289 году епископ Генрих Эрмландский доверил своему брату Джону Флемингу реализацию масштабного проекта заселения Пруссии, он выделил под него землю «с мельницами, которые там можно построить на правах свободных»⁶^.

ВОПРОС МАСШТАБА

Поскольку, как говорилось в предыдущей главе, средневековых свидетельств демографического характера сохранилось и вообще существовало очень мало, не удивительно, что составить статисти­ческую картину миграционных процессов крайне сложно. Нет ни списков пассажиров, ни переписей с указанием места рождения (хотя это как раз зачастую можно установить по фамилии), и даже отрывочные сведения об эмиграции редки, хотя и они встречаются. Некоторые такие примеры собраны в книге Зигфрида Эпперляйна, посвященной миграции в земли полабских славян и ее причинам⁶². Они проливают свет на некоторые аспекты этого процесса. В 1238 го­ду сервы аббатства Ибург южнее Оснабрюка навлекли на себя не­приятности, продав свою землю — как утверждалось, они держали ее в аренде и могли ею управлять, но не распоряжаться на правах собственников: «понимая, что совершили большое преступление

6. Новый ландшафт

161

против закона и своего господина, они отправились за Эльбу, чтобы уже никогда не возвращаться»⁶^. В следующем десятилетии настоятель церкви Святого Креста в Гильдесгайме, «прослышав, что наш крестьянин Альвард предложил отправиться за Эльбу», при­звал потенциального переселенца и взял с него клятву, что он не будет предпринимать на новом месте ничего, что шло бы во вред церкви⁶⁴. Иногда свидетельства носят более общий характер. Лето­писец монастыря Растеде, стоявшего на равнине недалеко от устья Везера, сетовал, что местные аристократы «столь охочи до монас­тырской земли, что практически все держатели со своим имущест­вом перебрались за Эльбу»⁶⁵.

Из приведенных фрагментов следует, что немецкие крестьяне порой отправлялись из обжитых районов Германии в новые земли за Эльбой. Однако в них нет никаких данных о масштабах пересе­ления. Попытки вычислить их на основании имеющихся сведений уже делались. Один из самых скрупулезных исследователей этого вопроса Вальтер Кун рассчитал, что численность немецких селян-колонистов, расселившихся в XII веке к востоку от линии Эльба-Зале, составляла примерно 200 тысяч⁶⁶. Свои расчеты он основывал на количестве мансов, или крестьянских хозяйств, в отношении ко -торьгх точно или достаточно обоснованно можно сказать, что они были основаны именно в ходе первой волны немецкого заселения. Освоенные в это время районы — восточный ГольштеЙн, западный Бранденбург и саксонские марки — сами затем стали источником миграционных потоков в области, лежащие далее на восток, такие, как Мекленбург, Померания, Силезия, Судетская область и Прус­сия, которые подверглись колонизации в XIII веке. Иными словами, у первопроходцев-отцов дети тоже были первопроходцы. Используя современные параллели, Кун также показал, насколько быстро росло иммигрантское население в новых землях, удваиваясь уже в следующем поколении.

При том, что точную цифру о немецких переселенцах на восток от Эльбы получить достаточно трудно, тем не менее на основании документальных свидетельств можно вполне обоснованно говорить о том, что миграция носила широкомасштабный характер. Сохрани -лись сотни документов, регламентировавших создание новых посе­лений (Lokationswkunden). Если вернуться к вопросу миграции из Англии в кельтские страны, то такая документация отсутствует, что весьма любопытно. Некоторые авторы считают, что и в Ирландии действовали свои локаторы, но в таком случае они не оставили по себе никакого следа. Отсутствие четких записей означает, что оце­нивать значение миграционных процессов в истории Ирландии можно по-разному. Джослин Отвей-Рутвен высказала мнение, что «нормандское заселение Ирландии было не просто военным втор­жением, а частью крупномасштабного процесса крестьянской коло -низации, которая имела первостепенное значение в экономической истории Европы XI—XIV веков». Она также попыталась наглядно

162

Роберт Бартлетт. Становление Европы

показать факт существования в юго-восточной Ирландии к началу XIV века «переселенцев-земледельцев в виде мелких свободных держателей английского, а иногда валлийского происхождения, ко­торые в отдельных районах превосходили по численности коренное ирландское население». Такая ситуация, заключает она, «могла единственно возникнуть в результате масштабной иммиграции, имевшей место в течение первых двух поколений после английско­го завоевания»"'.

Позиция Огвей-Рутвен особых возражений не вызывает, однако совершенно иную теорию исповедует историк-географ Р.Э.Глас-скок, написавший в своей «Новой истории Ирландии»: «Если на местном уровне эта новая колониальная прослойка и могла иметь какое-то значение, то в масштабах Ирландии в целом ее никак нельзя считать многочисленной». Некоторые аспекты перемещения людских масс в Ирландию из Англии и Уэльса (не говоря уже о Шотландии) в конце XII—XIII веках все же поддаются подсчету. Например, мы знаем, что английские и валлийские солдаты, пере­правившиеся через Ирландское море — следом за первыми 30 ры­царями, 60 тяжеловооруженными всадниками и 300 лучниками, что в 1169 году высадились с Робертом Фиц-Стивеном, — исчислялись тысячами. Уже на следующий год Стронгбоу предположительно привел с собой отряд численностью 1200 человек^. Конечно, не все эти люди остались в Ирландии жить — если вообще уцелели, но многие действительно скорее всего там осели. Корона сформи­ровала по всей стране 400 рыцарских ленов, и даже если число ленов не обязательно равнялось числу аристократов-иммигрантов, эту цифру вполне можно использовать как ориентир. Возможно, более существен тот факт, что в стране было основано свыше 200 бургов (borough), то есть городов с правом самоуправления⁶⁹. Совершенно очевидно, что многие из них не являлись городами в экономическом смысле, но в каждом из них было хотя бы несколь­ко бюргеров, причем большинство сохранившихся свидетельств го­ворит о том, что это были иммигранты. Таков, несомненно, показа­тельный случай с Дублином {см. следующую главу). Мы также знаем, что церковные институты на юго-востоке страны тоже под­верглись англиканизации, и часто вплоть до самых низовых ступе -ней иерархической лестницы 70,

Однако все эти свидетельства могут говорить лишь о ситуации «ливонского типа»: феодальная элита из числа землевладельцев, бюргеров и христианских сановников в этническом и культурном отношении стояла особняком от огромной массы коренного сель­ского населения. Прямых указаний на иммиграцию крестьян прак­тически нет. Когда Гамон де Валонь, бывший юстициарий Ирлан­дии, был пожалован «лицензией на право привозить откуда захо­чет своих людей для освоения своей земли»⁷* или когда в тексте 1251 года идет речь о «невозделанных землях», которые юстициа-рию Ирландии предстоит «заселить»⁷², то это лишь самая общая

6. Новый ландшафт

163

картина участия лендлордов в колонизации и заселении. Иными словами, новыми поселенцами могли быть как иммигранты, так и ирландцы. Гораздо более ясным — но в своем роде уникальным — является королевский мандат 1219 года, предписывающий комен­данту графства Уотерфорд не препятствовать епископу Уотерфорд -скому в «сдаче в аренду своей земли и расселении на ней англи-

7Т

чан»^г.

Конечно, едва ли можно отрицать, что часть поселенцев направ -лялась из Англии в Ирландию и в XIII веке. Причины говорить о широкомасштабной иммиграции носят двоякий характер. Во-пер­вых, до нас дошли списки крестьян-арендаторов начала XTV века в разных районах Ирландии, причем большая часть имен в этих списках — английские и валлийские. Во-вторых, есть довольно большое число свидетельств, говорящих о распространении англий­ского языка в Ирландии на местном, то есть сельском уровне, а это было возможно только при наличии значительной крестьянской иммиграции.

Списки начала XIV века, на которых основывает свою аргумен­тацию Отвей-Рутвен, вряд ли можно считать абсолютно безупреч­ными источниками, поскольку они относятся не к началу колониза­ции, а к более позднему времени. Отвей-Рутвен сама приводит не­сколько примеров принятия ирландцами английских имен и фами­лий. К началу XIV века, то есть через 150 лет после начала колони­зации, этот процесс уже мог зайти достаточно далеко. Известно, к примеру, что через 150 лет после нормандского завоевания Англии английские крестьяне уже часто носили нормандские аристократи -ческие имена, хотя значительной миграции из северных районов самой Франции отмечено не было (см. Главу 11). Это, впрочем, ка­салось имен, ситуация же с фамилиями несколько иная. Фамилии, как правило, происходят из повседневного языка, как, например, Свифт, Арчер или Мэйсон. Некоторые {например, Девениш или Уолш) могут говорить о происхождении из конкретной местности и даже в случае простых патронимов несут по меньшей мере инфор­мацию о предыдущем поколении или двух.

Обширным и ценным сборником земельных реестров того пе­риода является так называемая Красная книга Ормонда⁷⁴, состав­ленная по заданию Батлеров и относящаяся в основном к их зе­мельным владениям. Порядка двадцати восьми отдельных землеоб-меров относятся к периоду 1300—1314 годов. Из этих записей про­ступают самые разнообразные местные ситуации. Одну категорию представляет собой Кордуфф в графстве Дублин⁷⁵. Это был неболь­шой манор, но довольно населенный. В 1311 году в нем имейся вет­хий господский дом и голубятня, сад, использовавшийся под выпас скота, двор и амбар. Господская недвижимость включала 218 акров пашни, 20 акров луга и 15 акров пастбища. Держатели поместья четко делились на две группы. С одной стороны, были свободные держатели и хуторяне, их насчитывалось семнадцать, они арендова-

164

Роберт Бартлепип. Становление Европы

ли пашню по восемь пенсов или по шиллингу за акр. Были еще двадцать семь коттариев, которые платили порядка шести пенсов за избу и по четыре пенса в погашение своего прежнего долга по от­работкам. Нет никаких упоминаний о том, была ли у них земля. Поскольку имена их не приводятся, то составить представление об их национальной принадлежности невозможно. Однако в Красной книге приводятся данные по другим манорам, где имена коттариев называются, и они в подавляющем большинстве оказываются ир­ландскими. Другая группа — вольные держатели и хуторяне-ферме -ры — имели в собственности наделы от 1 до 45 акров, в среднем по 9 акров. Большая их часть носила фамилии, которые позволяют го­ворить об английском происхождении: Лоренс Годсвейн, Роберт Ньютонский, Стивен Английский. В то же время про пятерых на том же основании можно точно сказать, что они были ирландцы. Об этом также свидетельствуют их имена — Дональд Мьюнат, Гил-мартин О'Даффган и т.п. Эти пятеро держали самые маленькие на­делы: двое — по одному акру, остальные — соответственно полто­ра, два и три с половиной акра. Из арендаторов с английскими фа­милиями только у двоих были такие же крошечные участки земли. Можно сделать вывод, что свободные держатели и хуторяне анг­лийского происхождения, составляя чуть меньше третьей части на­селения, образовывали своего рода крестьянскую элиту с высоким уровнем достатка и положением™.

В других областях доля англичан в общей массе поселенцев была более значительна. Из примерно шестидесяти бюргеров горо­да Моялифф в графстве Типперери только двое носили ирландские имена⁷⁷. Был еще небольшой перечень фамилий, преобладавших у основной массы горожан (Уайт, Бич, Стоунбрейк). В целом Моя­лифф представляется компактной и густонаселенной общиной по­селенцев. В Гоуране (графство Килкенни} также имелись свои бюр­геры, хотя их имена в документах не фигурируют, а помимо этого — около девяноста вольных держателей, имевших в окрест­ностях наделы от 20 акров до целого лена (предположительно 1 200 ак­ров). Более того, были еще 200 свободных держателей с малыми на­делами, причем в Гоуране они практически поголовно носили анг­лийские имена и фамилии⁷⁸. На самом деле, эта модель справедли­ва для всех поместий Батлеров, перечисленных в Красной книге. В тех случаях, когда в книге приведены имена военных поселенцев, свободных арендаторов и членов самоуправления, они в подавляю­щем большинстве английские. Хуторяне-фермеры и габлары (gablars), стоявшие на следующей ступеньке общественной иерар­хии, обычно тоже были английского происхождения. Коттарии но­сили ирландские имена. В отношении бетагов (bethags), то есть ир­ландских сервов, все ясно, хотя их имена упоминаются редко.

Данные Красной книги и другие аналогичные исследования под­тверждают версию о том, что англо-валлийская иммиграция в южную и восточную Ирландию носила масштабный характер. К

б. Новый ландшафт

165

началу XIV века можно уже говорить о частичной англиканизации отдельных частей Ирландии, поскольку этот класс англоязычных землевладельцев, имевший прочные корни, уже начинал оставлять следы своего присутствия в культуре страны и в особенности в языке. Примером тому служат, в частности, названия полей. В 1306 го­ду был заключен договор между Давидом Ажерардом Гоуранским и Вильямом де Престоном о женитьбе их детей, сына Давида Роберта и дочери Вильяма Элис⁷⁹. Элис получала землю как в качестве при­даного, так и от будущего супруга. Вильям выделял ей 8 акров земли в Гоуране «в Шортеботтсе и Ботерфельде», а Роберту надле­жало отдать ей 60 акров из числа земель, входивших в состав «поля Баликардиссана», а также «Бродфельд» и «Кросфельд», лежавшие вдоль дороги Гоуран-Килкенни. Таким образом, мы видим, что к на -чалу XIV века поля юго-восточной Ирландии уже назывались на

•• ЯП

английский манер°Ч

В целом заселение Ирландии англичанами носило неравномер­ный характер, концентрировалось больше в городах, нежели в сель­ской местности, и на юге и востоке острова, нежели на севере и за­паде. Еще и в XVII веке в юго-восточном районе сельскохозяйст­венные угодья были английского типа, и по сей день названия той или иной местности здесь носят ярко выраженный английский ха­рактер. Региональные различия такого рода вполне объяснимы. Во-первых, колония носила черты пограничного поселения: поселенцы прибывали из английских и валлийских портовых городов, ближе всего расположенных к южным и восточным берегам Ирландии. С этими городами они зачастую поддерживали связь. Во-вторых, юго-восток Ирландии был зоной более плодородных почв. Таким образом, естественное тяготение иммигрантов к этой области Ир­ландии усиливалось раздачей вожделенной пахотной земли. В этих густо населенных районах среди иммигрантов была заметна и крес -тьянская прослойка.

НОВЫЕ ОРУДИЯ ТРУДА

Новые поселенцы представляли свежий приток людских ресур­сов в осваиваемые регионы, а предоставляемые им льготы экономи -ческого и правового порядка создавали благоприятные условия для развития производства. В некоторых случаях — но только в некото­рых — они также могли нести с собой и более передовую технику земледелия. Конечно, на Пиренеях поселенцы могли в той же мере учить, что и обучаться, и во многих областях Иберийского полуост­рова для них главной проблемой становилось поддержание эффек­тивной системы орошаемого земледелия, а не замена ее чем-то более продуктивным. Когда Хайме I Арагонский издал указ о праве пользования водой из ирригационной системы Валенсии, он под­черкнул, что это должно и впредь делаться так, «как делалось в ста-

166

Роберт Бартлетт. Становление Европы

рину в соответствии с порядками, заведенными еще во времена са-рацинов»⁸¹.

По поводу Восточной Европы горячие споры вызывает вопрос, несли ли с собой переселенцы более развитую технику сельскохо­зяйственного производства по сравнению с имевшейся у коренного населения или же их главным вкладом в экономику осваиваемых территорий были людские ресурсы. Верно, что колониальные посе­ления к востоку от Эльбы отличались удивительной правильностью и единообразием планировки, однако трудно усмотреть прямую связь между прямыми углами и урожайностью. Возможно, и это следует, в частности, из традиционной немецкой историографии, самым значительным вкладом переселенцев стал тяжелый плуг, но данные о таких существенных элементах, как орудия производства и земледельческая практика, скудны и противоречивы.

Плуг, это главное сельскохозяйственное орудие Средневековья, представляет собой достаточно сложный инструмент, который можно изготавливать и использовать различными способами. Есть существенное различие между симметричным движением арда (примитивного плуга, называемого по-французски araire, а по-не­мецки — Haken), который прорезает борозду, выталкивая грунт в обе стороны, и так называмым тяжелым плугом (по-французски charrue, по-немецки — Pflug], который отваливает почву либо в пра­вую, либо в левую сторону. Для этого необходим асимметричный лемех и отвал (которые, собственно, и являются его отличительны­ми признаками — а вовсе не его «тяжесть»: по сути дела, арды могли быть тяжелее так называемых «тяжелых» плугов)⁸².

Это фундаментальное различие в способе употребления и ре­зультате труда — не единственное, чем могли отличаться между собой плуги, Плуги могут тянуть кони либо быки. Это может быть одно тягловое животное, пара или несколько пар (в плуг, конечно, могут впрягаться и люди либо использовать для этого механизмы). Плуг может стоять на колесах или нет; может иметь или не иметь ножа — вертикального лезвия для разрезания земли впереди леме­ха; и так далее и тому подобное. Для Средневековья этот, сам по себе непростой, вопрос осложняется еще и тем, что сохранившиеся источники на этот счет скудны и туманны. Внятную историю зем­леделия приходится восстанавливать на основании мельком обро­ненных ссылок в церковных хрониках, косвенных упоминаний в отчетах, в иллюстрациях к псалтырям и календарям.

Самое раннее письменное упоминание о немецких и славян­ских плугах содержится в «Славянской хронике» Гельмольда, дати­руемой 70-ми годами XII века. В трех разрозненных местах он пишет о «славянском плуге» (Slavicum aratrum) как о единице обло­жения десятиной. В каждом случае он дает пояснение: «пара волов либо одна лошадь составляют славянский плуг»; это плуг, «состоя­щий из двух волов или одного коня»; «Славянский плуг тянут два

f - ЯЧ т-. ^^

вола либо столько же лошадей»⁰-¹. Все эти упоминания не вполне

6. Новый ландшафт

167

ясны. Помимо того, что по-разному называется число коней, тяну­щих славянский плуг — хотя это могла быть и оговорка, — остает­ся вопрос, что подразумевается под выражением «составляют сла­вянский плуг». Если за ним кроется чисто фискальный смысл, то есть «славянский плуг» попросту выступал единицей обложения де­сятиной, то мы едва ли можем делать какой-либо вывод о том, что за сельскохозяйственное орудие имеется в виду. И все же что за­ставляет Гельмольда называть этот плуг «славянским»? (Ясно, что не сами славяне придумали этот термин.) Возможно, что физичес­кой разницы между плугом, используемым немцами и славянами, и не было, если не считать того, что славяне запрягали в плуг пару волов или одного (или двух) коней, в то время как немцы использо -вали больше тягловой силы. Есть также вероятность того, что такой разницы не было вовсе, но славяне использовали плуг как единицу налогообложения, а немцы — нет. Тогда получается, что «славян­ский плуг» был «обычным плугом с упряжкой, который облагался десятиной». Выходит, что Гельмольд не столько дает нам ответ на вопрос, сколько ставит очередную загадку. Для того, чтобы соста­вить более или менее ясную картину, его свидетельство необходи­мо подтвердить другими материалами.

Документальные свидетельства конца XII—XIII века дают, с одной стороны, целый ряд синонимов к понятию «славянский плуг», а с другой — набор терминов, которые ему противопоставля­ются либо выступают антонимами. Среди наиболее часто употреб­ляемых эквивалентов — термин ункус (uncus), латинское слово, первоначально означающее «крюк». Например, епархия Ратцебург-екая, восстановленная Генрихом Львом в середине XII века, суще­ствовала за счет податей, собираемых с ункуса"⁴. Княжеские пода­ти на острове Рюген также собирались с одного плуга (ункуса)⁸⁵. В Силезии тоже территориальной единицей измерения служил ункус⁸⁶. То, что ункус является эквивалентом «славянского плуга», сомнений не вызывает: в 1230 году Тевтонские рыцари обязались платить епископу Пруссии бушель пшеницы в качестве десятины с каждого «славянского плуга» (aratrum Slavicum) в Хелминской земле⁸⁷, а тридцать лет спустя соглашение о податях в Эрмланде специально предусматривало, что «подати надлежит платить тем же образом, как они платятся в Хелминской земле», то есть с ункуса⁸⁸. Фискальный реестр Датского короля 1231 года облагал податями поселения исходя из манса или других единиц за исключением де­вяти «славянских деревень» на острове Феймарн, которые облага­лись налогом по количеству плугов (ункусов)⁸⁹. Плуг также имено­вался гакеном (Haken), это был немецкий народный вариант. В одном померанском документе 1318 года так и значилось: ((ункус, называемый гакеном»^⁰. Круг завершает Хелминская грамота 1233 года, в которой снова устанавливаются условия уплаты пода­тей — по бушелю пшеницы с «каждого польского плуга (Polonicale aratrum), который называется гакен (hake)». Таким образом, под-

168

Роберт Бартлетт. Становление Европы

тверждается, что слова «славянский плуг», «ункус», «гакен» и «польский плуг» обозначают одно и то же.

Как правило, это понятие (в разных вариантах) противопостав­лялось другому. В документе 1230 года, фиксирующем соглашение между Тевтонскими рыцарями и епископом Пруссии, например, «славянскому плугу» противопоставляется «германский плуг» (ага-trum Theutonicale). Это была стандартная единица взыскания пода­тей, иногда она называется просто «плуг» (aratrum) в противопо­ложность ункусу или гакену. Один прусский документ 1293 года определяет уплату десятины в размере бушеля ржи с каждого плуга (aratrum) и бушеля пшеницы с каждого ункуса (uncus), В 1258 году термин «немецкий плуг» был употреблен в противовес «прусскому ункусу»⁹¹. В Польше это противопоставление получило еще более яркое воплощение. Синод в Гнезно 1262 года регламентировал уп­лату десятины «с каждого малого плуга, называемого раддо (radio)», и «с большого, называемого плуг (p7ug)»⁹². Во всех других случаях плуг (Pflug) противопоставляется гакену (Haken), из чего следует, что «малый плуг» и гакен — это одно и то же, а значит, ункус —

это и есть «славянский (или польский) плуг», а «большой плуг» —

~ с« ^J

это «плуг немецкий»^SJ.

В совокупности из этого документа можно сделать вывод об ощутимом различии между немецким и местным типом плуга. Од­нако еще предстоит выяснить, являлись ли эти плуги реальными сельскохозяйственными орудиями либо служили только единицей обложения. Если так, тогда надо уточнить, чем они между собой различались. Подтверждения реальных физических отличий гер­манского, или большого, плуга от славянского, или малого, хотя и мимолетны, но достаточно убедительны. В одном документе XJII века говорится об уплате шести шиллингов «с каждого дома, откуда выходит плуг», и трех шиллингов «с каждого дома, откуда выходит гакен»⁹⁴. Немногим позднее в одной прусской грамоте го­ворилось о плате поселенцев «из расчета плугов или ункусов, кото­рыми они возделывают поля»⁹⁵; и еще более недвусмысленно зву­чит реплика об «ункусе, которым пруссы и поляки привыкли обра­батывать землю»⁹⁶. Таким образом, едва ли можно сомневаться в том, что различия, о которых мы говорили, относятся и к орудиям земледелия как таковым, и к фискальным расчетам.

Последний и решающий критерий этих различий носит количе­ственный характер: немецкие, или большие плуги неизменно обла­гались вдвое большей десятиной, нежели славянские, или малые плуги. Например, уже цитированный документ 1230 года определя­ет десятину в размере двух бушелей зерна с каждого немецкого плуга и одного бушеля — с плуга славянского. Аналогичным обра­зом различаются подати, взимавшиеся в соответствии с Хелмин-ской грамотой с немецкого плуга и «польского плуга, именуемого гакеном». Из другого документа, относящегося в XIII веку, следует, что с каждого «гокена» (hoken) брали один скот (1/24 марки) и

б. Новый ландшафт

169

сноп льна, в то время как с плуга (рПиде) подать составляла два скота и два снопа льна. Еще в одном случае, как мы уже говорили, десятина с плута и гакена устанавливалась в размере шести и трех шиллингов. В целом можно сказать, что дошедшие до нас докумен -ты свидетельствуют о том, что германский, или большой плуг счи­тался более крупной единицей налогообложения по сравнению со славянским, или малым плугом⁹⁷.

Если существовали различия терминологического, физического и фискального порядка, возникает вопрос, на чем они основыва­лись. Плуг был большим и немецким, ункус или гакен — малым и славянским (либо прусским). Многие авторы уже предпринимали попытку отождествить плуг с тяжелым плугом, а гакен (ункус) — с сохой или ардом. Обоснованность такого отождествления заключа­ется в следующем: главное ощутимое отличие двух типов плуга ско -рее всего соответствовало тому, как оно видится современным крестьянам и ученым; термин «гакен» (Haken) в современном не­мецком языке означает ард или соху; вытянутые в длину поля (наи -более удобные для обработки тяжелым плугом) были признаком по­селения германского типа; «тяжелый» плуг является более произво­дительным, откуда и более высокие налоги с него. Наконец, к этому набору аргументов, основанных на средневековых источниках, надо прибавить польский документ XIV века, где ведется речь о «двадцати больших плугах и двадцати малых, имея в виду под боль­шим — лемех и резак, а под малым — радлицу»⁹⁸. Раддица (rad-licza) — это малый плуг, называемый еще «радло» (radio), У большо­го плуга был лемех и резак. Был ли резак асимметричным, а отвал — деревянным (а следовательно дешевым и не играющим особой роли), из текста не следует. Однако главное значение этих документов, если отбросить всякий прогерманский пафос, заклю­чается в том, что немцы действительно привнесли тяжелый, асимметричный плуг в славянский и прусский мир, прежде знав­ший только соху.

РАЗВИТИЕ ЗЕРНОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Новые поселенцы, новые плуги и новые мельницы означали «совершенствование пашни» (melioratio terrae), а следовательно, развитие зернового хозяйства. Значит, процесс заключался не толь­ко в окультуривании диких земель, но и в переходе к довольно спе -цифическому виду землепользования. Во многих частях Европы перемены Высокого Средневековья заключались, в частности, в от­ходе от такого природопользования, которым можно было обеспе­чить лишь незначительное население, вовлекая при этом в эксплуа­тацию широкий спектр природных ресурсов (таких, как рыба, мед, Дичь, не говоря о домашнем скоте и культурных посевах), и перехо -Де к более концентрированному по площади монокультурному типу хозяйства. Показательным в этом плане является обмен беличьих

170

Роберт Бартлетт. Становление Европы

шкурок на зерно, который производил в начале XIII века Генрих Бородатый Силезский⁹^. Если опираться на свидетельства, касаю­щиеся также других регионов, то можно сделать вывод, что резуль­татом всех этих изменений, скорее всего, явилось увеличение чис­ленности населения при массовом ухудшении здоровья.

С точки зрения князя, прелата или предприимчивого локатора, здоровье переселенцев, конечно, определяющего значения не имело. Важным было то, что планомерное освоение новых земель способствовало превращению непродуктивных прежде природных ресурсов в источник зерна и серебра. Богатеющие феодалы и рост численности крестьянского населения — вот несомненный итог массового переселения людей в эпоху Высокого Средневековья. Хотя порой новые поселения оканчивались неудачей, в целом об­становка в приграничных районах была исполнена оптимизма и ре -шимости двигаться дальше. Расширение обрабатываемых площадей и рост числа новых хозяйств непременно воспринимались как часть перспективы. «Фьючерсные» пожалования касались не только новых владений, но и доходов с них. Уже в 1175 году, когда герцог Болеслав Силезский и епископ Зырослав Вроцлавский пожаловали землю цистерцианцам Лубяжа (Lubiaz, Leubus), пришедшим из Гер­мании и предположительно ведшим за собой поселенцев, то «все подати с новых деревень, которые уже сейчас имеются в районе Легницы (Legnica, Liegnitz) или будут основаны там позднее в любое время в будущем», также отдавались им¹⁰⁰. В эпоху Остзид-лунга по всей Восточной Европе встречаются документы, регламен -тирующие права на будущие доходы «от новых полей, недавно вве­денных в оборот или которые еще только будут обрабатываться в будущем», либо «со всех земель, недавно введенных в сельскохо­зяйственный оборот»^ш*. Иногда планировалось на перспективу не только простое освоение земель. В источниках можно встретить упоминания доходов с деревень, «которые ныне населены славяна­ми, если в будущем они будут принадлежать немцам»¹⁰². В вообра­жении землевладельцев и прелатов Восточной Европы уже виде­лись картины будущего расширения пахотных земель и германиза­ции всего общества.

Духовенству той эпохи, размышлявшего об экспансии латин­ской церкви, расширение зернового хозяйства виделось чем-то ес­тественным. И собственные познания в области земледелия, и биб­лейская риторика ложились в основу строк, подобных тем, что в 1220 году вывел папа Гонорий III в связи с крещением прибалтий­ских язычников:

«Жестокосердие ливонских язычников, подобно огромной пустын -ной земле, было размягчено потоками божественной милости и возде -лан лемехом плуга священной молитвы, и семя веры Христовой благо -словенно взошло урожаем, и земля уже готова к жатве» ^шз.

6. Новый ландшафт

171

Культ и земледелие распространялись бок о бок.

Во вновь освоенных областях Европы естественным для посе­ленцев было рисовать прошлое как период примитивного варварст -ва, по контрасту с нынешним порядком. Мотив доземледельческого прошлого или прошлого со слаборазвитым земледелием, эпохи диких и непроходимых лесов, имеет особое значение: подчеркивая прежнее запустение осваиваемых территорий, можно было добить­ся большего эффекта в описании того, как «новые поля» поднима­лись в «местах, где некогда царили ужас и запустение»¹⁰⁴, а соот­ветственно и оправдать собственнические притязания переселен­цев. «Генрихова хроника», появившаяся в цистерцианском монас­тыре в Силезии, описывает, как «первый аббат этого монастыря и его помощники... прибыли в эти места, тогда еще совсем дикие и покрытые густыми лесами; они вспахали землю мотыгой и плугом, питаясь смоченным в поту хлебом, чтобы только поддерживать силы»¹⁰⁵. На ил. 7 представлено датируемое XIII веком изображе­ние как раз такого героического цистерцианца, который входит в лес, вооруженный топором и мотыгой. В случае с Генриховом, од­нако, есть одно осложнение, ибо существуют свидетельства — в частности, в других разделах самой Хроники, — наводящие на мысль, что на тот момент поселения в районе монастыря уже суще -ствовали. Монахи смело предали забвению прежних поселенцев, создавая миф о себе как о первопроходцах в необитаемой глуши.

Точно так же настойчиво подчеркивают примитивность про­шлой жизни, до колонизации, цистерцианцы Лубяжа, первого мо­настыря этого ордена в Силезии, которые в конце XII века привели с собой в Польшу немецких поселенцев. Оглядываясь назад на пер­вые дни своего пребывания в новой земле, они подчеркивали, что до начала их активного освоения польский ландшафт был невозде­ланным и скудным. Один лубяжский монах так рисовал в стихах пейзаж доцистерцианского времени:

«Земля не знала землепашца и лежала покрытая лесом,

И польский народ жил в бедности и праздности,

Обрабатывая песчаную почву одним только деревянным плугом

без железного наконечника,

И умея запрячь в него только двух коров или быков. Во всей земле не было ни большого, ни малого города, Только сельские рынки, невозделанные поля да часовня возле замка. Ни соли, ни железа, ни монет, ни металла, Ни хорошей одежды, ни даже обуви Не знал этот народ, они лишь пасли свои стада. Вот что предстало взору первых братьев» ¹⁰⁶.

Оценка, какую монах дает этому примитивному образу жизни, явно негативная. Он перечисляет то, чего недоставало полякам в те Далекие времена. У них не было преимуществ, какие давали города, торговля, добыча и обработка металла. Земледелие у них было раз-

172

Роберт Бартлепип. Становление Европы

вито очень слабо. В целом впечатление от их образа жизни — это крайняя отсталость и нищета. Пассаж завершается такими же ин­тонациями, какие мы наблюдаем в труде колониста значительно более поздних времен, епископа Юкатанского Диего де Ланда, когда он перечисляет достижения, которые испанцы принесли в Новый Свет. Среди этих новшеств были кони, домашние живот­ные, железо, механизмы и деньги. Теперь, заключает он, ((индейцы живут как люди»¹⁰⁷. Как и в этой, относящейся к XVI веку, версии цивилизационной миссии переселенцев, «прошлое», рисуемое в лу-бяжском и генриховском тексте, служит контрастным фоном для совершенно иного «настоящего». Если верить лубяжскому автору, то именно «пот» и «труд» цистерцианцев совершил чудо: «они со­вершенно преобразили (tota referta) эту землю»¹⁰⁸. Не только со­временные историки создали образ цистерцианцев как первопро­ходцев и колонизаторов, уже в Высоком Средевековье это было частью их автопортрета.

Таким образом, авторы, подобные названным выше, рисовали себя как носителей продуктивного труда и передовой техники зем­леделия, которые они принесли праздным народам на слабо возде­ланную землю. Несомненно, именно Высокому Средневековью Ев­ропа обязана существенным расширением обрабатываемых площа­дей. Однако процесс распространения зернового хозяйства имел еще одно следствие — создание новой экологической ситуации. Осваиваемые районы прежде имели значительные лесные ресурсы. Необрабатываемая земля не была бесплодна: среди ее богатств были рыба, дичь, яйца, мед, орехи, ягоды, камыш, солома, дрова, торф, древесина и дикие пастбища. Леса не были просто потенци­альной пашней. Как заметил в середине XIV века король Богемии, «плотность и потрясающая высота деревьев в наших лесах занима­ют не последнее место среди богатств нашего королевства Богем­ского»¹⁰⁹. Необходимо было соблюдать некий баланс между возде­ланной и невозделанной землей, в противном случае результатом мог стать определенный ущерб. Когда архиепископ Гамбург-Бре-менский в 1149 году затеял расчистку и заселение расположенного в его владениях болотистого участка, ему пришлось компенсиро­вать ущерб каноникам Бремена, которые добывали себе в этих мес -тах дрова¹¹⁰. Они не собирались даром отдавать ценный источник топлива. Еще более красноречивый эпизод произошел сорока года­ми позже в английской местности Фенланд. В Линкольншире гол­ландцы заняли соседний район Кроулэнд, желая «сделать общин­ным выпасом кроулэндское болото. Ибо их собственные болота вы -сохли, и они превратили их в отменные и плодородные пашни. Вот почему они больше, чем кто-либо, испытывают недостаток общин­ных пастбищ»¹¹'. В действительности, тот факт, что монокультур­ное земледелие приводило к истощению земель, уже отмечался в научной литературе. Именно его считают причиной общего кризи­са сельского хозяйства. Постан высказывал гипотезу, что «постоян-

6. Новый ландшафт

173

ное сокращение пастбищ могло представлять угрозу самому земле -делию», и даже готов был говорить о «срыве всей системы естест­венного обмена» в конце Средних веков, поскольку чрезмерный упор на зерновое хозяйство привел к столь существенному сниже -нию плодородия почв, что урожайность зерновых стала падать¹¹². Свидетельства снижения урожайности, которыми мы располагаем, не настолько очевидны, чтобы безоговорочно принять позицию По -стана, однако нет сомнений в том, что в Средние века произошел переход к монокультурному злаковому земледелию¹¹^. Существует также предположение, что ощутимое, порядка двух дюймов, сниже -ние среднего роста человека, отмеченное между Ранним и Поздним Средневековьем, тоже явилось следствием изменения рациона пи­тания в результате перемен в структуре сельского хозяйства¹¹⁴. Земледелие, по сравнению с животноводством или охотой, произ­водит продукты, более богатые калориями, и значит, благодаря ему можно прокормить более многочисленное население. Однако пи­тающиеся таким образом люди зачастую оказываются менее здоро -выми и развитыми физически, а кроме того рискуют оказаться за­висимыми от одного источника питания.

НЕПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ

Картина крестьянской миграции и поселений, которую мы до сих пор рисовали, в значительной степени основывается на сохра­нившихся в той или иной форме письменных источниках Средне­вековья. Такого рода свидетельства небеспредельны. Расчистка земли под пашню и закладка новых деревень протекали постепен­но, часто усилиями самих крестьян, и нет ничего удивительного в том, что средневековые монастырские и церковные хроники упо­минают об этой работе довольно редко. Они больше внимания уде -ляют политической и церковной жизни: войне, церемониалу, борь­бе за те или иные должности, строительству и оформлению цер­квей. Документальные свидетельства представляют намного более богатый источник информации, нежели повествования историков, и, как мы видели, соглашения между феодалами и локаторами либо переговоры по вопросам обложения десятиной новых земель иног­да фиксировались в документах. В ряде случаев такие документы сохранились до наших дней. Даже если это так, то период XII— XIII веков представляет эпоху, когда значительная часть практичес­ких нововведений и организационных моментов могла регламенти­роваться без письменного оформления, и этот факт, в сочетании с бессистемным характером сохранившихся письменных свиде­тельств, означает, что документальные свидетельства той эпохи фрагментарны и редки.

В этих обстоятельствах естественно обратиться за помощью к свидетельствам другого рода. Они относительно многочисленны и позволяют составить более систематическое представление об ис-

174

Роберт Бартлетт. Становление Европы

6. Новый ландшафт

175

следуемом предмете. Однако и в них есть свои подводные камни. Говоря упрощенно, существует три основных типа неписьменных источников: 1) результаты археологических раскопок и исследова­ний; 2) морфология деревень и полей; 3) топонимические названия.

Археология

Археология как метод исторического исследования имеет колос -сальные перспективы, особенно в отношении тех эпох, которые еще относительно мало изучены археологами, как, в частности, и Средние века. Через сто лет, если археологическая наука будет раз­виваться теми же темпами, картина средневекого городского посе­ления станет намного богаче и точнее, чем сегодня. Сейчас же имеющиеся у нас сведения довольно скудны. Количество раскопок или районов интенсивного археологического изучения Средних веков хотя и возрастает, но все еще достаточно скромно. Особенно это касается сельских поселений, которые имеют меньшее общест­венное значение, а потому их финансирование зачастую представ­ляет не менее сложную задачу, чем само их обнаружение. Даже ученые самой активной школы раннесредневековой археологии в бывшей Восточной Германии к 1983 году полностью раскопали лишь две лужицкие деревни. В недавнем исследовании, посвящен­ном области Гавелланд к востоку от Эльбы, говорится: «Из 149 позднеславянских поселений нет ни одного, которое было бы подвергнуто систематическому изучению». В исследовании по сре­дневековой ирландской археологии, опубликованном в 1987 году, сказано, что «к настоящему времени раскопки произведены только в отдельных частях четырех средневековых поселений сельского типа». Всего же к 1973 году в Центральной Европе широкомасштаб­ные раскопки велись лишь в отношении примерно семидесяти ере -дневековых сельских поселений, и это при том, что эпоха Средне­вековья охватывает целое тысячелетие 1Ц

Необычный пример раскопок средневековой колониальной де­ревни, демонстрирующий, в частности, громадный потенциал архе -ологических исследовании вообще, представляет собой экспедиция, предпринятая чехословацким археологом Владимиром Некудой, ко­торый в 1960-х годах работал в Пфаффеншлаге в юго-западной части Моравии¹¹⁶. Он обнаружил деревню из шестнадцати домов, стоящих в линию по обоим берегам реки. Типичный дом имел раз -меры 60 на 30 футов, стоял на каменном фундаменте и был внутри поделен на три комнаты, в одной из которых стояла печь. Описы­ваемое поселение относится к периоду интенсивной колонизации и расчистки лесов под пашню, которые достигли пика в XIII веке, и среди находок обнаружен асимметричный лемех плуга. Здесь мы имеем пример наиболее полно и досконально исследованного ново -го поселения колонистов эпохи Высокого Средневековья. По этому

примеру можно составить представление о тысячах других поселе­ний, еще не подвергшихся изучению.

Раскопки представляют собой наиболее достоверный и содержа­тельный тип археологического исследования, но одновременно они требуют много времени и средств. Полезную информацию могут давать и многие менее трудоемкие способы. Некоторые чрезвычай -но просты — например, методичное обследование полей, позволяю­щее обнаружить следы земляных работ, древних межей или борозд, фрагменты керамики и другие видимые глазу нити к разгадке исто -рии поселения. Продуктивность даже этого, сравнительно простого типа исследования наглядно видна из работы, проведенной в забро -шенных английских городских поселениях Питером Уэйд-Мартин-сом, который пешком исходил всю Восточную Англию, собирая фрагменты керамики¹¹⁷. Ему удалось доказать, что англо-саксон­ские поселения концентрировались вокруг церквей (ныне забро­шенных), а разбросанность строений в населенных пунктах появи­лась уже позднее. Конечно, подобные исследования в большой сте -пени зависят от сохранности керамики — самых древних остатков человеческого жилья, и обобщенная интерпретация добытого таким способом материала требует достоверной хронологии самой этой керамики. Существует разработанная типология установления воз­раста керамики: датировка находок производится на основании формы (размера, толщины, крутизны изгибов и т.п.) и внешних признаков примененнного материала. Хотя в будущем могут по­явиться более сложные химические и физические методы изучения керамики, мы пока живем в настоящем и во многих случаях архео­логические исследования опираются именно на типологию керами­ки. Однако в трудах археологов зачастую улавливается неуверен­ность самих авторов в надежности таких методов датировки. А со­мнение среди экспертов, естественно, рождает и сомнение среди неспециалистов.

Морфология деревень и полей

Изучение морфологии населенных пунктов и полей -— то есть размера, формы, планировки домов, сельскохозяйственных постро­ек, дорог, обрабатываемых полей — является сложным процессом, даже если касается современного, сохранившегося до наших дней ландшафта. Куда сложнее анализировать ландшафт, оставленный далекими предками. Из Средневековья до нас не дошло практичес -ки никаких карт, а те, что сохранились, либо слишком крупномас­штабны, либо схематичны (или и то и другое вместе), чтобы пред­ставлять серьезную ценность для изучения поселений и полей. Ис -торики населенных пунктов вынуждены использовать более позд­ние планы и карты, относящиеся к XVIII—XIX векам, и проециро­вать их данные на Средние века. Такая методика таит свои опас­ности. Здравый смысл подсказывает, что за пять столетий, лежащих

176

Роберт Бартлетт. Становление Европы

между 1250 и 1750 годами, произошло множество изменений, и этот вывод подтверждается сохранившимися записями об измене­ниях в застройке улиц и деревень, в планировке поселений и полей.

Одни ученые на первый план ставят возможности, открываемые этим методом, другие склонны подчеркивать его несовершенство. В этом плане четко прослеживаются различия в национальных на­учных школах. Если в Германии история подобных исследований насчитывает уже сто лет, то английские ученые проявляют в этом вопросе исключительную осторожность. Так, за 12 месяцев в 1977/78 году увидело свет сразу два издания: в Штутгарте вышел учебник, посвященный морфологии поселений в Центральной Ев­ропе, содержащий, в частности, диаграмму с отображением восьми возможных этапов развития девяти разных типов поселений¹¹⁸, а в Англии был издан исследовательский труд по экономике средневе­ковой Англии, в котором, в частности, содержалось такое катего­ричное высказывание: «Классификация деревень по типам обрече­на на крайнее упрощение. Вероятно, лучше оставить их в их перво -зданном многообразии и пестроте»^J19. В Англии вообще очень мало ученых, занимающихся морфологическими исследованиями. К тому же экстравагантность используемой ими терминологии (например, не слишком изящное Green Village — «Зеленая деревня» — как прямая калька с немецкого АпдеШог^Щ говорит о том, как англий­ские ученые еще только пытаются усвоить те принципы исследова­ний, которые для немецких историко-географов уже давно стали привычными. В то же время скептическое отношение к таким ис­следованиям нельзя считать чисто интуитивным, ведь хитроумные морфологические схемы работают тогда, когда исследователь исхо­дит из наличия принципиальной преемственности между Средневе -ковьем и современным периодом, а такую преемственность не всег­да можно установить со всей обоснованностью. Один английский автор упоминает «постоянные изменения в плане застройки, кото­рые видны из результатов раскопок средневековых деревень», опи­раясь на пример Хэнглтона в Сассексе, где на месте четырех домов XIII века столетием позже был воздвигнут единый хозяйственный комплекс из трех зданий, «причем их граница шла точно по одному из прежних домов» 121,

Несмотря на известные допущения, попытки воссоздания сель­ского ландшафта средневековой Европы, безусловно, следует про­должать. Во всяком случае, планировка сельскохозяйственных уго­дий очень мало подвержена изменениям. Будучи раз определена, она не меняется без весомых на то причин, и выгоды от каких-либо крупных шагов по переустройству должны быть слишком очевид­ны. Более того, хотя хорошие карты местности для XIII— XVIII веков являются редкостью, сохранилась масса записей отно­сительно конкретных поместий, взимания ренты, обмера земли, су­дебных и налоговых реестров и т.п., которые проливают свет на

6. Новый ландшафт

177

раннюю историю поселений и земельных наделов, даже тех, что впервые появились на картах лишь в XVI или XVII веке. Например, Вольфганг Пранге сумел воссоздать вероятностную средневековую модель деревни Клинкраде в Лауэнбурге — два ряда по четыре пол­ных манса вдоль довольно короткой улицы¹²². Для этого он взял карту 1770 года и удалил с нее те участки, которые появились толь­ко в XVI—XVII веках (что следовало из реестров поместья). Взаимо­связь между современной и средневековой моделью деревни и морфологии полей такая же, как в случае с распространением ру­кописи какого-нибудь средневекового автора тогда и сейчас. Ны­нешняя ситуация, то есть набор библиотек, в которых этот труд может находиться, не похожа на средневековую, но и не является по отношению к ней чем-то чуждым, бессмысленным или противо­положным. Иными словами, она вполне может служить вспомога­тельным инструментом для воссоздания средневековой модели.

Один вопрос вызывает особые споры. Это вопрос существова­ния взаимосвязи между морфологией поселения и типом земледе­лия, с одной стороны, и этническим происхождением жителей, с другой. Немецкие историки традиционно брали за аксиому сущест­вование чисто немецких и чисто славянских по типу деревень, в то время как исторические географы Британских островов часто исхо -дят из существования несхожих кельтских и англо-саксонских по­селений. В исследованиях последнего времени такой схематизм ста­раются избегать. «Размер и тип поселений, — пишут авторы одного из недавних исследований по сельской истории средневековой Анг­лии, — определялись скорее топографией, нежели национальной принадлежностью их обитателей» ¹²Л Уже в 1915 году российский историк Егоров, явно руководствовавшийся своими мотивами (ибо перед ним стояла задача свести к минимуму масштабы Остзидлун-га), писал, что «конфигурация местности, почвенные условия, вне­запное изменение русла реки, даже проведение искусственных путей сообщения влияют на полевые и поселковые формы не менее, нежели национальные и расовые особенности». Далее он по­казывал, что в германизированной Дании поселения славянского типа в виде образующей подкову группы домов — так называемый Рундлинг (Rundlincft — встречаются достаточно часто, тогда как в славянской Померании или Мекленбурге они, напротив, довольно редки¹²⁴.

Разумеется, это тот случай, когда первоначальный «этнический» подход к объяснению типов поселений и пашни нарочито вписыва­ется в общую концепцию национальной самобытности. Кельтские или славянские поселения, судя по всему, имели небольшие разме­ры, неправильную форму и были застроены бессистемно, тогда как английские и немецкие были крупные, с правильной планировкой и границами. Понятия порядка и силы оказываются тесно связаны с более нейтральными — формы и размера. В XIX — начале XX века эти понятия оказались символами политического национа-

178

Роберт Бартлетт. Становление Европы

лизма. Очевидная неспособность средневековых кельтов или славян строить большие деревни и разбивать прямоугольные в плане поля легли в основу представления о том, что они также были неспособ­ны и на создание собственного передового государственного строя и нуждались в опеке и наставничестве со стороны более организо­ванных соседей-германцев.

При рассмотрении вопроса о поселениях и национальной при­надлежности полезно провести разграничение между Британскими островами и Европой к востоку от Эльбы. В первом случае предпо -латаемая взаимосвязь типа планировки с этнической принадлеж­ностью поселенцев совпадает с таким выраженным отличием вос­тока от запада, как количество годовых осадков, температуры, ре­льеф и тип почв, причем совпадение это простирается столь далеко, что поиски иных обоснований для базовых различий двух зон ста­новятся излишними. В Восточной Европе, напротив, различия между предположительно немецкими и славянскими поселениями в меньшей степени совпадают с климатическими и природными. Правильные и прямоугольные в плане вальдхуфендорферы (Wald-hufendorfer) перемежаются другими, менее правильными формами типа сакдорф (Sackdorf), или деревнями куль-де-сак (cul-de-sac), или рундлинг (ЛшмШпдг)¹²⁵. Таким образом, здесь мы не имеем столь же убедительного объяснения морфологических различий с точки зре­ния природных условий. Больше того, то обстоятельство, что опре­деленный вид застройки и планировки полей ассоциируется с не­мецким поселением, само по себе не означает, что в основе этих различий должна была лежать разная национальная принадлеж­ность, поскольку немецкая колонизация земель полабских славян в XII—XIII веках по сути дела была не чисто немецкой, а протекала в порядке планомерного переселения. Логическая связь между гео­метрически правильной планировкой поселений и разбивкой новых полей с процессом планомерной колонизации представляется доста­точно обоснованной. Тот факт, что многие колонисты говорили по-немецки, требуется, конечно, учитывать, но их национальная при­надлежность еще не объясняет характер морфологии ландшафта. Вышло так, что новый, планомерно создаваемый ландшафт стал не -мецким, но ключевым в этом утверждении является слово «плано­мерно».

Таким образом, для Европы восточнее Эльбы справедлив вывод о реальной взаимосвязи между немецким типом поселения и кон­кретным видом застройки и разбивки полей. Этот вывод неодно­кратно получал наглядное подтверждение. Особенно разительным представляется разграничение вальдхуфендорфера, то есть такого типа деревни, где хозяйственные постройки отстоят друг от друга на равном расстоянии и расположены вдоль улицы, а поля, в виде широкой полосы земли, тянутся позади них. Вальдхуфендорф впе­рвые появился в лесистой местности западной Германии, а впослед­ствии стал характерен для Остзидлуига. Эта форма поселения иде-

6. Новый ландшафт

179

ально подходила для освоения новых земель, поскольку поселенцы могли постепенно вводить в сельскохозяйственный оборот все новые площади, с каждым новым сезоном расчищая новые акры пашни. Многие хозяйства вальдхуфендорфов действительно упира­ются в нерасчищенные участки леса, наиболее удаленные от глав­ной улицы поселка. Крестьянский надел в таком поселении — манс — зачастую имел стандартные размеры, порядка 300 футов в ширину и более мили в длину, и ширина этих наделов, а соответст­венно и расстояние между домами, говорит о том, что деревни были сильно вытянуты в длину и, случалось, плавно смыкались с соседним поселением¹²⁶.

Топонимика

Изучение географических названий представляет собой доста­точно увлекательное занятие, для медиевиста сродни филателии, но помимо этого оно еще является источником определенных истори­ческих сведений. Названия населенных пунктов дают представле­ние о том, на каком языке говорили жившие там люди, поскольку почти все они содержат или включают элементы обыденной, то есть неономастической лексики. Таким образом, даже в отсутствие каких-либо других свидетельств из самих географических названий ясно, что, например, Камберленд на северо-западе Англии некогда населяли люди бриттского происхождения, ибо иначе трудно было бы найти объяснение таким здешним названиям, как Бленкарн (от британского Ыаеп, т.е. «вершина», и com, т.е. пирамида из камней) или Кумдивок (от cwm — «долина» и dyfoc — «черный»)¹²⁷. По этой причине споры об относительной значимости, скажем, франк­ских поселений в Галлии или поселений викингов на Британских островах и в Нормандии в значительной степени основывались именно на географических названиях.

С другой стороны, даже простая операция определения языка жителей по названию места чревата неожиданностями. Ясно, что географические названия подчас используются и носителями дру­гих языков, которые берут старое название и переносят на другое место. Например, «Лондон» — название кельтское, но Лондон в провинции Онтарио вовсе не был основан носителями кельтского языка. В других случаях престижность того или иного населенного пункта в культурно-символическом плане может привести к заимст­вованию его названия вне зависимости от языковой принадлежнос -ти населения. Так, в Афинах в штате Джорджия греков крайне мало. Однако помимо этого, довольно специфического случая адап­тации носителями одного языка названий, происходящих из друго­го, существует более существенная проблема — датировка назва­ний. Пусть топонимика Камберленда свидетельствует о том, что не­когда здесь жили кельты, — по ней мы никак не узнаем, когда именно это было.

180

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Датировка географических названий проводится достаточно редко. В этой датировке подчас можно установить какие-то кон­кретные моменты — например, первое упоминание названия в каком-либо документе, которое дает достаточно верное представле­ние о terminus ante quern. Однако после этого все умопостроения сводятся к догадкам. Порой делается попытка датировать географи­ческое название исходя из историко-лингвистических критериев, путем установления конгениального этому названию языкового ок­ружения, а соответственно и времени. Например, слово mar, озна­чающее «трясину», встречается в немецких географических назва­ниях западнее Эльбы, например — Веймар, но восточнее Эльбы их нет¹²⁸. Логическое тому объяснение — что это слово во времена колонизации земель полабских славян, то есть в XII веке и позже, уже вышло из употребления. Из этого можно сделать вывод, что названия типа Веймар должны относиться к более раннему перио­ду. Аналогичным образом можно проанализировать имена людей, давших названия географическим пунктам, наподобие имени Цулис фон Ведель (Zulis von Vedel) в названии Цульсдорф (Zuhlsdorf), о чем уже говорилось в Главе 2. Другое крупное направление топо­нимических исследований предполагает отбор отдельных классов или групп географических названий, например, содержащих эле­мент —ing или —rode, и установление их сравнительной хроноло­гии. Допустим, окончание —ing в названиях часто встречается в местности, характеризующейся плодородной, легкой в обработке почвой, где имеются ранние археологические свидетельства, посвя­щения старинным церквям и документальные записи. Отсюда ре­зонно предположить, что эти названия датируются более ранним периодом, чем те, в которых такого окончания нет. Анализ, прове -денный Адольфом Бахом в отношении области Таунус в восточной части среднего течения Рейна, показал что поселения, в названиях которых был элемент —heim, обычно располагались на плодород­ных лессовых или глинистых почвах не выше 650 футов над уров­нем моря. Те, чьи названия включали элемент —hausen, лежали за пределами этой плодородной зоны и, как правило, на высоте от 1000 до 1300 футов. А селения, названия которых оканчивались на —rod, —ham или —scheid, появились в письменных источниках позже (после 1100 года) и находились выше отметки 1300 футов¹²⁹. Конечно, эти рассуждения нельзя считать чем-то непреложным, но надо согласиться, что имеющиеся свидетельства в большинстве слу­чаев подтверждают вывод Баха о том, что «в общем и целом в исто­рии тех или иных названий бывает период, когда они оказываются в моде» 130.

Географические названия подвержены изменениям. В против­ном случае как исторические свидетельства они потеряли бы зна­чительную часть своей ценности для исследователя. В то же время эта их особенность требует очень осторожного отношения. В райо -нах новых поселений и колонизации новые названия населенных

6. Новый ландшафт

181

пунктов образовывались разными способами: для новых поселений придумывались новые названия, старые же могли быть переимено­ваны или получить слегка видоизмененные имена. В тех областях, где бытовали не один, а два или несколько языков, один и тот же населенный пункт мог иметь два или много вариантов названия. Иногда встречаются случаи эквивалентов, зафиксированных в письменных источниках, как в случае с Ольденбургом в Голыптей-не: «Ольденбург, именуемый на языке славян Стариград, то есть "старый город"»¹³¹. Свидетельством того, какие широкие масштабы принимали переименования, может служить документ Генриха IV Силезского, изданный в пользу госпитальеров в 1283 году. Этим актом Генрих восстанавливал прежние привилегии госпитальеров и перечислял поименно их владения:

«...Ибо мы знаем, что некоторые поместья были отчуждены госпи­тальерами и обменены на другие, которых не было в старом списке привилегий, отчасти из-за того, что эти поместья, носившие польские названия, впоследствии получили немецкие законы и заслужили не -мецкие названия, и из-за того также, что некоторые поместья, располо -женные посреди лесов, невозможно было отнести к поселениям в со -ставе одной деревни в силу их больших размеров, но многие деревни и поместья были там основаны и получили разнообразные имена» ¹³².

Далее в грамоте приводится список, в котором упоминаются «Хозеновиц, называемый ныне Круцердорф Левковиц, ныне назы­ваемый Дитмарсдорф, Кояковиц, впоследствии разделенный на две деревни, называемые Верхний и Нижний Концендорф». Здесь, судя по всему, мы имеем пример чисто лингвистической замены славян -ского названия немецким наряду с реальным перемещением или реорганизацией селения. Поглощение прежних деревень новыми поселениями нашло отражение еще в одном силезском источни­ке — «Генриховой хронике», в которой упоминается, как польский феодал Альберт Лыка получил в собственность две деревни из тридцати мансов и присовокупил их к уже имевшимся, «отчего на -звания этих деревень навсегда исчезли»¹³³. Трудно сказать, подра­зумевало ли «присовокупление» этих поселений их фактическое разрушение или перемещение домов и людей, хотя археологичес­кие данные говорят о том, что такое случалось¹³⁴.

Новым поселениям в осваиваемых колонистами областях требо -вались новые названия. Бывали случаи, когда документ фиксировал именно момент дачи имени. Так, Ратцебургский десятинный реестр 1229—1230 годов, содержащий список держателей фьефов в епар­хии Ратцебург, имевших право собирать десятину с определенных деревень, то и дело содержит такие формулировки: «Деревня Танк-мара: Танкмар 1 (т.е. десятина с одного манса). Деревня Иоганна: Иоганн I»¹³⁵. Ясно, что Танкмар и Иоганн, давшие деревням свои имена, еще были живы — не исключено, что это было первое поко­ление иммиграции. Аналогичным образом Штурмистон в Гламорга-

182

Роберт Бартлетт. Становление Европы

не, по всей видимости, своим названием был обязан Готфриду Штурми, который «построил поселок в глуши, где никто до него не возделывал землю»¹³⁶. Когда Випрехт Гройцшский привез поселен­цев для расчистки лесов в землях полабских славян, он «повелел им дать свое имя деревне или земле, которую они возделали своим

117

трудом»^10Г.

По всей вероятности, чаще всего новые географические назва­ния появлялись путем наименования поселения в честь первого че­ловека, взявшего в руки плуг в этих местах. Однако существовали и другие формы ономастических нововведений и изобретений, и они тоже приоткрывают завесу над процессом заселения новых терри­торий. Земли полабских славян предоставляют в этом смысле наи­большее разнообразие вариантов. В некоторых местах появляются двоякие поселения. Так, в Ратцебургском десятинном реестре фигу­рируют «Немецкий Гаркензее» и «Славянский Гаркензее»: по-види­мому, речь шла о соседних деревнях, где жили коренные жители и переселенцы. В других областях встречаются названия населенных пунктов в честь групп переселенцев. Флемдорф и Флемингшталь указывают на фламандское происхождение колонистов, Франкен-дорф или Франкенберг — на франкское¹³⁸. Подчас названия про­сто переносились со старых территорий на новые, иногда с при­ставкой «Новый», иногда и без нее. Подобным примером служит Бранденбург, от которого пошли названия Ной-Бранденбург — город, основанный в 1248 году на спорной северной границе земель маркграфов, и еще один Бранденбург — в Пруссии.

Карта географических названий любой области непременно включает названия, разбросанные во времени от доисторического периода до самого недавнего прошлого. Области новых поселений эпохи Высокого Средневековья в этом отношении особенно нагляд­ны. Так, в Новой Кастилии географические названия распадаются на три группы. Одни имеют очень давние корни, либо еще дорим-ские, хотя чаще всего латинизированные по форме, либо римские (например, Сигуэнца, Орэха). Другая группа названий — результат арабского влияния, выразившегося прежде всего в наличии араб­ского артикля аль- (например, Алкалья, «крепость») либо приста­вок —- бен- («благородный»), дар- («дом»). Наконец, кастильские по­селенцы дали названия многим населенным пунктам (как новым, так и старым, в порядке переименования) на своем же языке, за­частую образуя их от характерных примет конкретной местности, как в случае с Фуэнтельвьехо («старый ручей»), Вальдефлоресом («долина цветов»), и т.п.¹³⁹ Альфонс X Кастильский (1252—1284) проводил осознанную политику присвоения новых кастильских на­званий населенным пунктам во вновь отвоеванных областях. Об одном из его земельных дарений было сказано: «Он пожаловал ему деревушку, которая во времена мавров называлась Коркобина, а король Альфонс назвал ее Молина»¹"®. Следы этой практики назва-

6. Новый ландшафт

183

ний и переименований, существовавшей у средневековых поселен -цев на периферии латинской Европы, сохранились до наших дней.

Ясно, что если сравнивать значение документальных и археоло -гических свидетельств, а также морфологических или топонимичес -ких исследований, то лучшим способом осмысления истории сель­ского поселения будет комплексное применение всех вышеназван­ных методов исследования. Здесь особенно важное значение при­обретает кумулятивный эффект свидетельств разного рода. Хоро­шим примером того, как могут быть прояснены некоторые момен­ты благодаря добросовестному и примененному с большой долей воображения методологическому плюрализму, служит исследова­ние, проведенное Гербертом Гельбигом в отношении моделей посе­лений в регионе, населенном лужицкими сербами в Германии¹⁴¹.

Карта 6. Топонимика и типы палей а Крайс-Пирне (по Гельбигу I960)

184

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Он подошел к проблеме, сочетая результаты топонимического ис­следования, археологических раскопок, документальных свиде­тельств и анализа типов полей и деревень. Упрощенная карта, где отображены результаты его исследований одного региона — Крайс Пирне на Эльбе выше Дрездена, ясно показывает хоть и не абсо­лютную, но очень наглядную корреляцию между географическими названиями и типами полей и деревень (карта 6). Поселения, имею­щие менее правильные очертания, и поля, составленные из ферлон -гов, соответствуют областям с преобладанием славянских названий, тогда как вальдхуфендорфы (и некоторые другие геометрически правильные формы) соотносятся с названиями немецкого проис­хождения. Естественно предположить, что большая часть ранних славянских поселений концентрировались вдоль Эльбы, и там на­звания населенных пунктов и форма полей до сих пор носят отпе­чаток той самой, раннесредневековой модели. Немцы же расчища­ли для обработки землю на задах старых поселений, отвоевывая ее у лесов и формируя вальдхуфендорфы. Таким образом, планомер­ное переселение немцев, которое на основании письменных свиде­тельств можно отнести к XII веку, наглядно запечатлено и на карте. История сельского поселения — та тема, которая требует не­спешного и трудоемкого накопления данных — фрагментов кера­мики, упоминаний в документах, картах полей и т.п. В то же время это та область научного исследования, где есть реальная перспекти­ва получения обширной информации совершенно нового характера благодаря применению новых научных методов — таких, как хими­ческий анализ керамики или исследование растительных и живот­ных остатков. В случае развития пограничных научных дисциплин и комплексной методологии исследования, результатом, без сомне­ния, станет более полная, яркая и наглядная картина новых ланд­шафтов Высокого Средневековья.