2. Аристократическая диаспора

51

.........Границы католических монархий, 1350

® Родина предков того или иного монарха

Карта 5. Распространение правящих династий в эпоху Высокого Средневековья

По карте видно, что большинство правящих фамилий в позднее -редневековой Европе имели давние франкские корни. Чтобы найти объяснение этому феномену, полезно провести различие между двумя периодами распространения франкских династий. Существо -вание французских династий в Неаполе и Венгрии, представители которых вели родословную от брата Людовика Святого Карла Ан­жуйского, явилось следствием высокой политической игры конца XIII — начала XIV века. На Сицилии правление Каталанцев стало следствием того же хода событий, хотя в данном случае скорее имела место реакция, нежели активные действия сами по себе. Ре­шающим моментом для этих новых династий является главенствую­щее политическое положение королевства Французского, завоеван­ное при Капетингах в XIII веке. В то же время другие волны рас­пространения франкских династий выросли из той аристократичес -^к°й франкской диаспоры XI—XII веков, о которой говорилось

52

Роберт Бартлетт. Становление Европы

выше, и политическое могущество династии Капетингов тут было ни при чем. В середине XIV века королем скоттов был потомок нормандского рода, сумевшего сделать свою игру на завоевании Англии 1066 года. Это же событие — Нормандское завоевание 1066 года — косвенным образом породило ситуацию, которая привела Плантагенетов на трон в Вестминстер. Королевские династии Пор­тугалии и Королевства Леон и Кастилия вели родословную от двух кузенов — из рода герцогов и графов Бургундских, которые оказа­лись в Иберии в период интенсивного франкского (главным обра­зом бургундского) влияния, ставшего отличительной чертой эпохи Альфонса VI (1065—1109). Альфонс был женат на представительни­це бургундской фамилии, дочери герцога Бургундии Констанции, и когда сородичи жены Раймон и Генрих появились в Кастилии — вероятно, в числе крестоносцев, участников похода под предводи­тельством герцога Бургундского, — он принял их весьма благо­склонно. Около 1090 года оба женились на дочерях Альфонса, то есть наследницах королевского рода. Вскоре после этого в одном источнике говорится о Раймоне «из рода франкского» (de genere Francorum)⁴⁰, наделенном большой властью в Галисии. Генрих также получил высокие полномочия в районе Браги. Вместе с сыном он храбро бился в войне с мусульманами, а в 1140 году сын его стал королем Португалии. Одновременно с ним на троне Леона и Кастилии правил его родственник Альфонс «Император», сын Раймона Бургундского. Дела у двух франкских монархов по эту сторону Пиренеев шли хорошо. Еще одна франкская фамилия, Лу-зиньяны, не только присоединила к своим владениям обширные земли и значительно укрепила свою власть в Пуату и Англии, но и утвердилась на королевском троне в Средиземноморье, а точнее, получила два королевства — Иерусалим и Кипр. Кипр они удержи­вали дольше и прочнее всего. А получили они его из рук Ричарда Львиное Сердце, который в 1191 году по пути в Палестину отвоевал его у греков, и правили там до 1267 года, когда по брачному догово­ру остров отошел антиохийскому роду Лузиньянов^¹. Династия Лу-зиньянов, корни которой находились в Пуату, правила на Кипре до самого конца Средних веков.

Следовательно, эта вторая категория служит подтверждением не только могущества Франкского королевства, но и той большой ак­тивности, какой отличалась франкская аристократия в XI—XII ве­ках. Завоевание рыцарями-франками Британских островов, участие бургундской знати в войнах Реконкисты и, наконец, доминирую­щая роль франков в крестовых походах Восточного Средиземномо­рья имели следствием становление новых франкских династии на обширной территории от Шотландии до Кипра. В некоторых случа­ях новые монархии образовывались в результате завоевания; в дру­гих происходила «прививка» франкских аристократических динас­тий к «стволу» местных правящих родов. Линастийная диффузия —

2. Аристократическая диаспора

53

вот, грубо говоря, результат экспансионистской активности франк­ской знати в Высокое Средневековье.

ПРИРОДА АРИСТОКРАТИЧЕСКОЙ ЭКСПАНСИИ

Захватив и подвергнув Константинополь разграблению в 1204 го­ду, франки и венецианцы начали распространяться по соседним районам Византийской империи, утверждая свое право на новые территориальные владения и не прекращая междоусобных распрей. Среди народов, на чью землю они вступили, были, в частности, на­селявшие Балканы валахи, которые в то время переживали период исключительного политического подъема. Из источников известно о переговорах, которые валашские вожди вели с французским ры­царем Пьером Брашо. «Господин, — сказали валахи, — мы не пере­стаем восхищаться твоей рыцарской доблестью и удивлены, что ищешь ты в этих крах и что подвигло тебя завоевывать земли в такой далекой стороне. Или нет у тебя в твоей стране земель, кото­рыми ты мог бы обеспечить свое существование?»⁴²

Современный историк вполне может задаться тем же вопросом и подивиться тому, какие мотивы двигали западноевропейской зна­тью в ее ограблении безземельных. Очевидно, сама аристократи­ческая диаспора была крайне неоднородна в плане материального богатства, власти и положения. Существовала настоящая пропасть между, скажем, графами Монферрат, которые вели переговоры с императорами и заключали брачные союзы с представителями ко­ролевской династии государства крестоносцев, и безземельными воинами, которые в 1066 году прибились к Вильгельму Завоевате­лю. Мотивы поведения тех и других необязательно совпадали. Ясно, однако, что среди этих людей было много таких, кто не имел земли на родине, и отчасти тяга средневекового рыцарства к за­хватническим походам объяснялась стремлением получить в собст­венность земельные владения. Историки нормандских завоеваний в Южной Италии рисуют яркую картину всего цикла победоносного похода, начиная от формирования войска:

((Огромная толпа родичей, земляков и жителей соседних областей следовали за ними в надежде на обогащение, и их принимали по-брат -ски, со всей щедростью, одаривая конями, оружием, одеждой и всевоз -можными дарами. Некоторым давали обширные участки земли, ставя благополучие храбрых рыцарей выше всех богатств мира. Благодаря этому все их начинания увенчивались успехом. Словно о них сказано в Евангелии: "Давай — и воздастся тебе". Ибо чем больше они давали, тем больше приобретали»⁴³.

В 1040-х годах Ричард Аверсский такой именно щедростью при­влекал на свою сторону рыцарей: «То, что он мог забрать, он отда­вал, а не оставлял себе... Вся округа была таким образом разграбле-

54

Роберт Бартлетт. Становление Европы

на, а рыцари его множились... было у него шестьдесят всадников, а стало сто»⁴⁴.

Существует мнение, что отсутствие фамильных имен европей­ского происхождения среди франкских поселенцев Утремера может означать, что «эти поселенцы были простых кровей и пото­му не стремились запечатлеть свои фамилии в названиях новых владений в Европе»⁴⁵. Эту точку зрения подтверждает и запись хрониста первого крестового похода: «Кто был беден там, того Гос -подь сделал богатым здесь... Тот, у кого не было там и деревни, здесь обрел город»⁴⁶. И слог, и образы неизменно те же, о каком бы уголке Европы ни шла речь. Первые немецкие аристократы, ут­вердившиеся в Ливонии, «сумели завоевать почет и собственность, не запятнав себя позором; и велико было их удовлетворение от своего путешествия, ибо их имущество настолько умножилось, что до сих пор плодами его с радостью пользуются их наследники»⁴⁷. Их современников, рвавшихся к земельным угольям и могуществу в Ирландии, привлекали похожие ожидания, которые дошли до нас, в частности, в виде риторики, обращенной к потенциальным участ­никам похода:

«Кто пожелает земли или денег,

Кольчугу или боевого коня,

Золота или серебра — того награжу я

Со всею щедростью;

Кто пожелает луга иль пашни —

И того награжу я богато» ⁴⁸,

Мечтой каждого пешего воина в такой армии было сесть в седло, осуществив магическое превращение из пропыленного пехо­тинца в стремительного конника, Иногда залогом успеха могла стать одна-единственная удавшаяся вылазка. Как сказано в «Песне о Силе», после взятия Валенсии, «кто пешим был, тот сел. в седло»⁴⁹. Другой мастер грабительских набегов XI века Робер Гвис-кар аналогичным образом одаривал своих соратников в Южной Италии. После одного ночного рейда в Калабрии, «захватив побед­ную добычу, он обратил своих пехотинцев в рыцарей»⁵⁰. Повсе­местно мы можем проследить один и тот же цикл: грабительский поход, раздача трофеев и даров, вербовка новых воинов и новые грабежи, с решительными прорывами к рыцарскому статусу и зе­мельной собственности.

Военная дружина была в средневековой Европе в числе главных общественных организмов. Она представляла собой отряд воинов во главе с господином, воинов, объединяемых общей клятвой, бое­вым товариществом и собственным интересом. Такие отряды ухо­дили корнями в далекое прошлое германских воинских подразделе­ний, члены которых с неизменной щедростью одаривались «мощ­ным потоком дарений»⁵¹, а в случае особой удачи в награду за вер­ную службу своему господину получали землю. Еще Тацит сформу-

2. Аристократическая диаспора

55

лировал краеугольные камни взаимоотношений господина с его верным воином: «слава и честь, проистекающая из многочислен­ности и доблести собственного войска» — и «щедрый дележ добы­чи и трофеев, добытых в сражении и грабежах»⁵². Зависимость вознаграждения от службы явствует и из более поздних источни­ков, например, из таких слов Беовульфа: «За все, что Хигелак мне дал державный, за все достояние, дом и земли, ему платил я клин -ком, сверкавшим в работе ратной»⁵³.

В то же время земля была особым видом вознаграждения, менее распространенным, а следовательно, и наиболее ценимым. Для вас -салов и придворных рыцарей земельное владение было главной целью, и они с особой настойчивостью добивались фьефов, по­скольку видели в земельном наделе необходимую предпосылку для последующей женитьбы и создания семьи. Уже в VIII веке Беда До -стопочтенный сетовал., что «всегда не хватает таких мест, где сыно­вья знатных фамилий или доблестных воинов могли бы иметь землю, а потому, достигнув совершеннолетия и будучи не в силах сохранять безбрачие, они отправляются за море, покидая край, ко­торый им надлежит защищать»⁵⁴. Из более поздних времен до нас дошло яркое свидетельство того, как придворные рыцари (tirones) французского короля прилагали усилия к тому, чтобы убедить свое -го повелителя выделить им земли за счет нормандцев.

«О государь, властелин наш, мы верой и правдой служили тебе и никогда не получали вдосталь, не считая еды и питья. Мы умоляем тебя, выступи в поход и разбей нормандского неприятеля, а нам пожа -луи нормандские владения и дай нам жен»⁵⁵.

Такие пассажи наглядно демонстрируют извечные основопола­гающие причины существовавшей практики наделения землей. Придворные рыцари и вассалы старели и, естественно, росло их желание встретить старость в собственном поместье, в окружении жены и сыновей, нежели питаться объедками с господского стола в замке. Фьеф, в том понимании, какое приобрело это слово во все более канцелярском языке нормативных текстов XII—XIII столетий (почти по определению), был явлением новым, но практика возна­граждения вассала за воинскую службу путем пожалования ему по -местья бытовала уже давно. Именно эта практика, а не какой-либо набор правовых норм, и служила пружиной, придававшей дина­мизм миру феодальных дружин.

Тот факт, что в целом фьеф был редкостью, виден, например, из труда под названием «Саксонское зерцало» (Sachsenspiegel)⁵⁶. Так назывался германский свод законов 1220 года. Между строк читает­ся постоянное давление со стороны не получивших фьефов рыца­рей: в кодексе целый ряд достаточно сложных правил касается по­рядка возвращения фьефа господину, что могло происходить не­однократно. Существовал особый порядок рассмотрения притяза­ний разных лиц на один и тот же феод, Постоянно делается мо-

56

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ральный упор на то, что господин должен даровать фьеф и что его рыцари вправе, если он не оправдывает их ожиданий, искать служ­бы у другого феодала. Атмосфера нервозности и соперничества, ко -торой был пронизан этот мир, имела такой накал, что мы и теперь ощущаем всю радость и облегчение средневекового рыцаря, когда вожделенная земля была наконец обретена. «У меня есть свой фьеф, слушайте все, у меня есть фьеф»⁵⁷ — так выразил это чувст­во в своих знаменитых строках Вальтер фон дер Фогельвайде, кото -рого можно считать не только одним из величайших лирических поэтов Германии, но и вдохновенным певцом господ.

Борьба за вассалов и земельные владения, которая ознаменова­ла XI век, может навести на мысль, что она и послужила главным мотивом для экспансии европейской знати, начало которой при­шлось как раз на этот период. Даже Жан ле Патурель, при всем его стремлении к осторожности и скрупулезности, в своем труде, по­священном анализу того, что он называет ((Нормандской импе­рией», высказал предположение, что «пожалуй, нет нужды искать других причин тому процессу, следствием которого стали завоева­ния в Британии и Северной Франции, нежели потребность в экс­пансии, характерная для развивающегося феодального общества» ⁵⁸. И еще: «Источники формирования Англо-Нормандской империи — а, возможно, и самые главные его источники — надо усматривать в давлении, создаваемом феодализмом на начальных этапах его раз­вития»⁵⁹. «Давление» или «необходимость», о которой говорит ле Патурель, по всей вероятности, заключала в себе два главных мо­мента: спрос вассалов на фьефы и господ — на воинов. Эта систе­ма характеризовалась своего рода круговоротом: чем больше земли было у господина, тем большему количеству своих людей он мог пожаловать землю, а чем больше у него на службе было рыцарей, тем больше и возможностей завоевывать себе новые земли.

Однако сам факт жесткого соперничества между феодалами, имевшими вассалов в лице конной свиты, еще не объясняет того, почему дальние походы предпринимала вся знать. Этот мир герман -ских военных отрядов и феодальных дружин (mesnie) состоял не только из победителей. В нем были и свои проигравшие: оставшие -ся без наследников старцы, загнанные в угол целые фамилии, се­ньоры, у которых ряды сторонников редели год от года. «Потреб­ность в экспансии», осуществляемая одними феодалами и их дру­жинами, естественно, означала поглощение или поражение других. На первый взгляд, темпы вырождения европейских аристократи­ческих родов в эпоху Средневековья позволяют думать, что места новичкам было более чем достаточно. Из шестнадцати малых арис -тократических родов, существовавших в Оснабрюке XII века, к 1300 году осталось только шесть, а из семидесяти рыцарских фами­лий, которые значатся в числе получивших свой лен в Айхштатте за период между 1125 и 1150 голами, тридцать исчезли уже к 1220 го­ду. За 125 лет между 1275 и 1400 годами шестнадцать из двадцати

2. Аристократическая диаспора

57

пяти крупнейших фамилий Намюра (на территории современной Бельгии) исчезли с горизонта, а из девяти уцелевших некоторые потеряли в своем социальном статусе. Одно из исследований, по­священных знати среднего уровня в Форезе на юге Франции, пока­зало что за столетие исчезло свыше половины таковых⁶^. Все это не удивительно, особенно если иметь в виду такие демографичес­кие факторы, как высокий уровень детской смертности и низкая продолжительность жизни, бурная жизнь, какую в те времена вела аристократия, и обет безбрачия, который давали вступившие на путь служения церкви и Богу. На едином структурном фоне имели место и небольшие отклонения непринципиального характера. Иными словами, в рамках самой системы могло иметь место интен -сивное соперничество, которое, тем не менее, никак не способство -вало ее расширению — подобно тому, как жидкость в закрытой колбе может образовать водоворот, даже если сам сосуд не враща­ется. Превосходным примером этого мира острой конкуренции, в котором воинские дружины ожесточенно бились между собой, ос­таваясь в пределах своих территориальных границ, служит ирланд­ское общество XI—XII веков. Таким образом, конкуренция внутри этой системы феодальных дружин если и может служить объясне­нием ее внутренней динамики, то никак не объясняет внешней экс -пансии.

Некоторые фигуры, которых мы уже упоминали в этой главе, такие, как Готфрид Жуанвиль или Джон де Курси, были в своих семьях младшими сыновьями, но сами их семейные кланы уже имели достаточные земельные владения, и ни тот, ни другой не рвались искать счастья за рубежами родины, поскольку прекрасно обеспечивали себе существование за счет уже имеющихся земель. Зато аристократия менее знатная действительно могла оказаться перед выбором между обнищанием и авантюрой. Один из класси­ческих, а возможно, что и самый классический пример такой бы­стро размножающейся и жадной до земли небогатой знати являет собой род Танкреда Отвильского, нормандского лорда, чьи сыновья в результате захватнического похода основали на юге Италии свои княжества, вошедшие впоследствии в нормандское Сицилийское королевство. Хронист Готфрид Малатерра, соседствовавший с этим семейством еще в Нормандии, последовал за ними на юг и описы­вал, как Танкред, «рыцарь благородного рода», в первом браке имел пятерых сыновей, а после смерти жены, поскольку «его цветущий возраст делал воздержание невозможным», женился снова и произ­вел еще семерых. Все двенадцать его сыновей получили хорошую военную выучку, а также, по-видимому, и некоторое образование, насколько это было возможно в те суровые времена:

«Они видели, что соседи их старятся, а наследники начинают ссо -риться между собой, так что поместье, изначально дарованное одному, иногда оказывается поделено между многими и таким образом теряет всю ценность. Вот почему, для того чтобы избежать такой судьбы, они

58

Роберт Бартлетт. Становление Европы

созвали совет. И по общему решению первородные сыновья, будучи сильнее и старше своих братьев, первыми покинули отчий дом и от -правились искать воинского счастья в дальних странах, а со временем, волею Господа, оказались в Апулии, в Италии»⁶¹.

В южной Италии сыновья Танкреда процветали. Постепенно они установили свое господство над всем регионом, а также над островом Сицилия, ив ИЗО году внук Танкреда Роджер был коро­нован на царство на Сицилии, основав таким образом новое коро­левство, которому суждено было просуществовать вплоть до эпохи Гарибальди. В изложении Малатерры и его товарища по монашес­кому ордену Ордерика Виталия эта история особенно явственно по­казывает, что двенадцать сыновей никак не могли жить за счет на­следства. По версии Ордерика, одиннадцати своим сыновьям Тан-кред объявил, «что им надлежит покинуть отчий дом и двинуться на поиски всего необходимого, что им следовало добыть силою ума и тела»⁶2. Действительно, трудно себе представить какую-либо иную судьбу для дюжины братьев, разве что переход в более низ -кое сословие и занятие сельскохозяйственным трудом на семейном хуторе.

Истории Огвилей вторят другие современные ей свидетельства того, что аристократическое сословие страдало от перенаселения. Например, папа Урбан И, затевая первый крестовый поход, гово­рил: «Земля, на которой вы живете, со всех сторон заперта морем и окружена горными хребтами, а кроме того, сильно перенаселена... Вот почему вы пожираете друг друга и постоянно сражаетесь»⁶³. Казалось бы, вот он, главный двигатель аристократической экспан -сии. Тем не менее сами собой возникают вопросы. Даже в «цвету­щем возрасте» мало кто из нормандских рыцарей был способен произвести на свет двенадцать сыновей, которые к тому же все до -жили до взрослого состояния. В действительности установлено, что в тогдашних условиях лишь 60 процентов супружеских пар вообще оставляли после себя сыновей⁶⁴. Демография французской аристо­кратии XI века есть и навсегда останется для нас тайной за семью печатями, однако совершенно исключено, чтобы общая картина воспроизводства повторяла ситуацию в роду Танкреда де Отвиля. Следовательно, раз род Огвилей представлял собой исключение в демографическом, военном и политическом плане, было бы нера­зумно делать из этого примера какие-то обобщения и утверждать, что поразительный размах аристократической миграции и завоева­тельных походов был простой производной от перенаселения.

Конечно, самым логичным для не слишком обеспеченной воен­ной знати было искать счастья за рубежом. Однако в этом случае трудно найти объяснение тому, почему нормандские искатели при­ключений на юге Италии основывали новые королевства, а рыцари Южной Италии не предпринимали аналогичных походов на фран­цузскую территорию. В этот период части французского королевст­ва в политическом отношении были так же разрозненны, как и

2. Аристократическая диаспора

59

районы Южной Италии, и представляли собой достаточно легкую добычу — найдись до нее охотники. Если мы условились не считать серьезным аргументом необычайную плодовитость французской знати, то следует вернуться к мысли о том, что возможности для от­дельных аристократов на родине становились все более ограничен­ными. Признав убедительным этот аргумент, мы в своем поиске ра­зумных обоснований оказываемся перед необходимостью выделить в отношении рыцарского сословия послекаролингской Европы что-то существенное, нечто такое, что волновало и двигало аристокра­тами Франции и позднее Германии, причем так, как не волновало и не двигало никогда прежде.

Недавнее исследование немецких и французских историков приводит к выводу, что в X—XI веках претерпела трансформацию сама структура аристократического рода65 По мнению авторов этого исследования, на смену кланам с достаточно разветвленной системой родства, для которых одинаково важны были связи и по материнской, и по отцовской линии и которые не имели давнего ге -неалогического или территориального центра, пришли родственные группы с четко очерченными родословными, в которых на первый план уже выступило первородство по отцовской линии. Единая мужская линия наследования, по возможности отодвигающая на второй план молодых отпрысков, двоюродную родню и женщин, стала доминировать над более широкими и аморфными семейными образованиями раннего периода. Если признать такое умопострое­ние резонным, то получается, что экспансия XI, XII и XIII веков и стала одним из результатов этой трансформации. Снижение воз­можностей для некоторых представителей военной аристокра­тии — разумеется, в первую очередь злополучных младптих сыно­вей — и могла послужить стимулом для их эмиграции. На самом деле, один видный историк усмотрел привлекательность Шотландии XII века для заморских рыцарей как раз в том, что это была «земля для младптих сыновей»⁶⁶. В то же время ведущий историк госу­дарств крестоносцев характеризует иммиграцию рыцарей в Утре-мер как «работу младших сыновей или молодых мужчин»⁶⁷. Речь идет не просто об одном из многих сыновей, как в случае с Отви-лем, а о некоем сжатии структуры рода, ограничивавшем возмож­ности ряда его членов.

Несомненно, аристократические династии XIII века имели неко­торые черты, отличавшие их от родов предшествующего периода. Это, в частности, переход к передаче наследства по отцовской линии и постепенный отказ от широко разветвленной системы род­ства, особенно по сравнению с X веком. Фамильные имена зачас­тую происходили от названия принадлежащего им надела или замка, что на многие годы вперед служило верным инструментом идентификации. У них была своя геральдика, со все более сложны­ми правилами; фамильные гербы отображали происхождение рода, наглядно выделяли его старшие и младшие ветви и отдавали пред-

60

Роберт Бартлетт. Становление Европы

почтение опять-таки мужской линии родства. Дальние родственни­ки все реже привлекались к участию в таких жизненно важных для рода делах, как, например, вендетта или передача собственности. В Англии XII века после смерти рыцаря, «согласно закону Королев­ства Английского, отцу во всем наследовал старший сын» Щ В 1185 го­ду герцог, епископы и бароны Бретани договорились, что «отныне не будет различия в баронском или рыцарском держании, но стар­ший по рождению будет владеть им во всей полноте»⁶⁹. На самом деле у такой практики были свои противники. «Кто сделал братьев неравными? — вопрошал автор XII века. — Все отцовское наслед­ство отлается одному из сыновей, который отныне богат. У одного оказывается все в изобилии, он получает всю отцовскую собствен­ность, другой же оплакивает свою нищету, оставаясь без доли бога­того наследия отца»⁷⁰. Таким образом появился «дом» в узком по­нимании, то есть последовательность отцов и сыновей, сменявших друг друга во времени, но остававшихся при наследственной фа­мильной собственности. «Сужение и концентрация семьи вокруг мужской линии», судя по всему, были налицо.

Можно ли хотя бы умозрительно связать это «сужение» с на­растающим расселением западноевропейской знати по окружаю­щим областям в XI, XII и XIII веках, — вопрос сложный. Основа­тельная проверка этой гипотезы — дело будущего, она потребует многих лет кропотливого труда и все равно останется весьма спор -ной, поскольку генеалогия аристократии даже и в XIII веке чаще строится на догадках, нежели на наглядных свидетельствах. Иными словами, пока однозначного ответа на этот вопрос нет.

»Разве появление новых типов родственных отношений в арис­тократическом сословии и становление феодальной системы не протекали параллельно?» — задается вопросом один из видных спе­циалистов по истории Высокого Средневековья. Возможно, ключ к аристократической экспансии XI, XII и XIII веков кроется не в раз­витии военных структур и не в эволюции родственных связей по отдельности, а в судьбоносном сплетении этих двух процессов. Вы -сказывается мнение, что феодальные структуры требовали более надежной территориальной базы для аристократии и порождали военный класс, «более прочно стоящий на своей земле» А XI же век изображается как период «реорганизации нормандского рыцар -ства по территориальному принципу»⁷². Есть также точка зрения, что передача земельной собственности в целости от поколения к поколению явилась предпосылкой для формирования постоянных феодальных военных институтов⁷³. Но еще более важно то, что на­деленное землей рыцарское сословие XJ века представляло собой не просто новых людей, а новый тип аристократии. В документах того времени можно найти примеры превращения крестьян в кон­ных воинов, как, например, в Лимбургском акте 1035 года, в кото­ром разрешается господину делать своих холостых крестьян при­слугой на кухне или конюхами, а женатых — лесничими или кон-

2. Аристократическая диаспора

61

ными воинами (milites)⁷⁴. Даже если принять уровень естественной убыли аристократического класса за столетие равным 50 процен­там, все равно в условиях растущей экономики всем новым канди­датам на пополнение его рядов места явно не хватало. Подъем ры­царского сословия (первоначально стоявшего очень низко в сослов -ной иерархии и не имевшего земельной собственности) в сочета­нии с принципом первородства и династийности могли настолько переполнить рамки существовавшей системы, что экспансия за пределы страны становилась неизбежна. Пусть даже люди подоб­ные Танкреду де Отвилю были редкостью, все равно такие факто­ры, как сужение самого понятия рода и притязания нового рыцар­ского сословия, были вполне достаточным основанием для сущест­вования странствующего рыцарства. Возможно, те самые младшие сыновья, оплакивающие «свою нищенскую долю богатого наследия отца», и пустились в путь по морям, по долам в XI, XII и XIII веках. С уверенностью сказать этого мы не можем, но не исключено, что к XI веку франкская знать, то есть относительно малочисленная военная элита, организованная строго по принципу наследования по мужской линии и династииных домов и имеющая прочные зе­мельные корни, являла разительный контраст с тем внешним миром, куда она направила свою экспансию.

ВЛИЯНИЕ НА ПЕРИФЕРИЮ

В какой степени агрессивная политика французского рыцарства ни коренилась в земельных притязаниях феодалов, нет сомнения, что одним из ее последствий явилось распространение феодальных форм землевладения и связанных с ними правовых отношений. Ре­гионы наподобие Ирландии, Восточной Прибалтики, Греции, Палее -тины и Андалусии, до середины XI века не ведавшие фьефов, вас -салов и оммажа, в последующие столетия познакомились с ними вплотную. Так, например, случилось в Южной Италии, куда «вслед за завоеванием пришло понятие фьефа и оммажа»⁷⁵. Удачливые за­воеватели или воины-иммигранты Высокого Средневековья рассчи­тывали на вознаграждение, и чаще всего этим вознаграждением становился фьеф, то есть земля, получаемая вассалом от господина взамен на оговоренные услуги, обычно военную службу. Распреде­ление фьефов, будь то местными правителями, желающими при­влечь на свою сторону новых рыцарей, или предводителями завое­вательного похода, такими, как Джон де Курси или Альбрехт Мед­ведь, были составной частью процесса формирования колониаль­ной знати.

Например, «Морейская Хроника», документ XIII века, посвя­щенный установлению власти франков над Грецией, описывает «субинфеодацию» Морей: Вальтер де Розьер получил 24 фьефа, Гуго де Брюйер — 22, Отгон де Турней — 12, Гуго де Лиль — 8 и т.д.⁷" Ордена крестоносцев и местное духовенство также получи-

62

Роберт Бартлетт. Становление Европы

2. Аристократическая диаспора

63

ли земельную собственность. «Рыцарей, у которых было по одному фьефу, а также сержантов... [sirgentes] я называть не стану»'⁷, — заключает хронист. Однако именно этот, местный уровень инфео-дации и был самой главной предпосылкой эффективного руковод­ства в военной сфере. В Бранденбурге маркграфские министериалы (первоначально — несвободные рыцари) в XII веке получали фьеф именно в тех землях, которые были отбиты у славян-язычников⁷" Издавна населенный Альтмарк, находящийся западнее Эльбы, стал родиной целой когорты рыцарей-вассалов, которые получили землю восточнее Эльбы, заселили там замковые земли и стали со­бирать ренту. В Ирландии и Уэльсе обширные владения получили от королей английских крупные феодалы, которые затем выделяли землю своим вассальным рыцарям, то есть осуществляли процесс инфеодации на местном уровнем. От каждого крупного владения в войско «поставлялось» точно оговоренное число рыцарей: для Лейнстера эта цифра составляла 100, для Мита — 50, для Корка — 60 и т.д.⁷⁹ Англо-нормандская колония в Ирландии опиралась на людей военных, которые таким образом и оседали на новых зем­лях; «так прочно укоренились на земле (ben... aracinez) прославлен­ные благородные вассалы»⁸⁰.

Представляя собой форму правовых отношений, фьеф не столь­ко существует в природе, сколько конструируется человеком и ви­доизменяется, а не остается чем-то застывшим. Тем не менее, учи­тывая его функцию вознаграждения или оплаты услуг конного воина, следует сказать о том, что подобный рыцарский лен в Высо -ком Средневековье имел определенные пределы. Размер и характер осваиваемой территории налагали ограничения на число и размер ленов, выдаваемых рыцарям. Они были неодинаковы, поскольку различной была сама местность. На плодородных землях можно было нарезать больше фьефов, нежели на скудных: так, лены рыца -рей в графстве Дублин состояли из десяти пахотных участков, в графстве Мит — из двадцати, а в неприютном Вестмите — тридца­ти⁸^. В экономической системе с развитыми городами и торговлей, как было в государствах крестоносцев, бенефиции включали не только землю, но и денежный доход, который в начале XIII века со­ставлял обычно 400 безантов в год⁸^.

Несмотря на эти вариации, мы можем составить достаточно конкретное представление о самой концепции фьефа, ибо, как под­черкивал сэр Франк Стентон, хотя фьефы «могли иметь разную ценность [и]... размер.., различия эти были вполне определенны»⁸³. Один источник информации — это зафиксированное в списках зе­мельных управлений или явствующее из косвенных свидетельств число фьефов, получатели которых (воины-рыцари) обязаны были нести военную службу у короля или лорда. В Английском королев­стве, имевшем площадь 50 000 квадратных миль, было порядка 7,5 ты­сяч рыцарских ленов, обязанных поставлять воинов, то есть один фьеф приходился на шесть или семь квадратных миль. Нормандия,

имея площадь около 13 иысяч квадратных миль, в 1172 году включа­ла около 2,5 тысяч рыцарских владений, то есть один лен приходил­ся на пять квадратных миль. Шампань, намного меньше Нормандии по площади, но значительно более плодородная, имела 1,9 тысяч рыцарских ленов. Королевство Иерусалим включало примерно 700, хотя здесь экономическая база была существенно иной, нежели в Северной Франции. Местные бароны стремились наделять землей больше рыцарей, чем они должны были поставлять в войско сеньо -ра, и в границах конкретной территории рыцарских ленов, как пра­вило, было больше, чем требовалось рыцарей в дружину⁸⁴. Графст­во Лейнстер в Ирландии обязано было поставлять короне 100 рыца­рей, однако количество рыцарских ленов здесь равнялось 181⁸⁵. Первая цифра означала бы один фьеф на 35 квадратных миль, вто­рая — на 20. Встречаются также данные, относящиеся не к числу фьефов, выделенных рыцарям на условиях несения военной служ­бы лорду, а к количеству рыцарей, которых данная местность была способна поставить в случае необходимости. Очевидно, что эта вто -рая цифра больше. Например, в середине XII века Апулийская и Капуанская области нормандского Сицилийского королевства были обследованы на предмет того, скольких воинов они могли привести под знамена сюзерена в случае необходимости⁸⁶. По площади эти две области составляли примерно 20 тысяч квадратных миль. Было рассчитано, что они могут выделить 8 620 рыцарей, то есть один рыцарь приходился на 2,3 квадратных мили. Хотя эти цифры пред­ставляют определенные сложности для толкования, их все же можно принять за базу для некоторых выводов общего порядка, Рыцарский фьеф приходился по меньшей мере на несколько квад­ратных миль, даже в плодородной Италии, а в районах с неблаго­приятными условиями земледелия эта цифра могла возрасти деся­тикратно.

Целостность нового крупного владения могла зависеть от ус­пешного наделения землей вассальных рыцарей. Этот момент был особо подчеркнут в тексте средневекового французского автора, который описывал основание королевства Кипр. ((Теперь, — писал он, — я вам поведаю,

что сделал король Гвидо, когда обрел в свое владение остров Кипр. Он разослал гонцов в Армению, Антиохию и Акру и по всей земле, с известием о том, что обеспечит хорошими средствами к пропитанию любого, кто приедет жить на Кипр... Он дал им богатые фьефы... Наде -лил бенефициями 300 рыцарей и 200 рядовых конников.., и таким об­разом король Гвидо обжил остров Кипр; и я говорю вам, что если бы император Баддуин обустроил Константинополь так же, как король Гвидо — остров Кипр, то он бы его никогда не лишился» ⁸⁷.

В глазах этого наблюдателя решающая разница между недолго­вечной франкской колонией в Византии и более прочной на Кипре заключалась в активной раздаче фьефов.

64

Роберт Бартлетт. Становление Европы

Не только в государствах, образовавшихся в результате завоева­тельных походов, шло распространение феодальных форм земле­владения и социального устройства. Местные династии, пустившие к себе заморских правителей, тоже создавали для их поддержки систему вассальных владений. Иммиграция англо-французского и англо-нормандского рыцарства в Шотландию по приглашению местной королевской династии изучена особенно хорошо. Формы, которые приняло здесь феодальное землевладение, позволяют пред­положить, что имел место полномасштабный и осознанный перенос их с материка: «ранний шотландский феодализм, который никак нельзя назвать неразвитым или сформировавшимся только наполо­вину, на удивление оказывается практически хрестоматийной, за­конченной копией североевропейских феодальных отношений»⁸⁸. В Клайдсдейле такие рыцарские наделы в «законченной» форме по­лучила группа фламандских переселенцев. Новички могли основы­вать новые поселения, которые затем получали их имена, как, на­пример, Далдингстон (Миддотский), принадлежавший Додину, или Хьюстон (в Ренфрушире), владельца которого звали Хьюго. Порой, однако, эти фьефы приходилось «наскребать» из скудных земель­ных ресурсов. Когда король Шотландский Давид I (1124—1153), ко­торого никак не упрекнешь в недостатке воли к «масштабной фео­дализации», пожаловал Ательстейнфорд и другие земли Александру Сенмартенскому, рыцарю, прибывшему на волне переселения 30-х го­дов XII века, было специально условлено, что «владение пока надд^е -жиг держать, в виде лена и права наследования, в размере поло­винной доли рыцаря, и я буду ежегодно выплачивать ему 10 марок серебра из своей казны до тех пор, пока не смогу предоставить ему полный рыцарский надел»⁸⁹. Радикальные преобразования, кото­рым шотландское общество подверглось в результате появления большого количества иноземных рыцарей, не укрылось от внима­ния современников. Один из них полагал, что преемники Давида I были отмечены особой святостью, и связывал это с тем фактом, что они «изгнали скоттов, с их отвратительными привычками, пригла­сили рыцарей и наделили их землей»⁹⁰.

Там, где появлялись феьфы, шло и распространение феодальной лексики в языке. У всех народов, населявших периферию франк­ской Европы, в ту эпоху в языке появилось множество заимствова -ний, чаще всего срранцузских, связанных со снаряжением и привы -чками рыцарей-переселенцев, которые на протяжении XI—XIII ве­ков селились на этих землях. В венгерский язык слова со значени­ем «шлем», «доспехи», «замок», «башня», «турнир», «герцог», «фьеф» и «маршал» пришли из немецкого, причем некоторые, на­пример, «турнир», до этого были заимствованы немцами из фран­цузского⁹¹. Германское слово «всадник» (современное немецкое Ritter — «рыцарь») было в ходу в средневековой Ирландии (ritire) и Богемии (rytiry) для обозначения рыцаря⁹². Польские и чешские слова для фьефа — прямые заимствования из немецкого (от слова

2. Аристократическая диаспора

65

Lehen). Ha юге Италии нормандцы ввели в широкое употребление бывшее до этого редким слово «фьеф»⁹^. Новые волны переселен­цев привносили с собой новую терминологию, что отражало раз­личные типы общественных и правовых отношений.

Сплоченность иммигрантов зависела от обстоятельств их пере­селения. Иногда разом перебирались на новое место целые группы лордов с вассалами, как было в случае с нормандцами, осевшими в Шропшире после 1066 года, которые, как оказалось, и в своем род­ном герцогстве были связаны определенными феодальными отно­шениями⁹⁴. Нормандцы, переселившиеся на юг Италии, были связа -ны тесными семейными и феодальными узами. В более общем плане могло иметь место происхождение из одной и той же мест­ности, что уже придавало новым поселенцам большую сплочен­ность. Так, например, государство крестоносцев Триполи первона­чально было населено преимущественно выходцами с юга Фран­ции, а Антиохийское княжество — нормандцами. Из пятидесяти пяти благородных поселенцев Иерусалимского королевства первой волны, чьи европейские корни удалось проследить, двадцать три (то есть свыше 40 процентов) были выходцы из Фландрии и Пикар­дии⁹⁵. В других случаях, однако, набор в войско крестоносцев про­водился в индивидуальном порядке, и тогда только связи с местной династией сплачивали колониальную аристократию, В Венгрии се­мейства новых магнатов имели французские, итальянские, испан­ские, русские и чешские корни, с преобладанием немецких, вот по -чему там не могло сформироваться цельное мировооззрение имми -грации⁹⁶.

Судьба коренной знати перед лицом завоевания и наплыва им­мигрантов порой складывалась трагично. Ирландские правители восточных районов Ирландии целиком были вытеснены уже в ходе первой волны переселения. В Валенсии мусульманская знать какое-то время (а точнее — несколько десятилетий) после падения города в 1238 году еще сохраняа свои позиции, однако в ходе восстаний, имевших место в середине столетия, исчезла окончательно⁹⁷. В тех областях, где местные династии контролировали процесс иммигра-ции, исход обычно оказывался более сбалансированным. Например, к 1286 году пять шотландских графств находились в собственности англо-нормандских иммигрантских фамилий, однако восемь остава­лись у местных династий⁹". В Венгрии эпохи Позднего Средневеко­вья, как уже упоминалось, потомки иммигрантов занимали влия­тельное положение в обществе, но составляли, тем не менее, только 30 процентов класса крупных феодалов⁹⁹. Здесь мы имеем пример скорее «прививки», нежели отчуждения собственности. При этом даже в случаях импортируемого феодализма порой оставалось место и для исконных форм лена, с другим порядком наследования: валлийские поместья в Уэльсе и ломбардийские на юге Италии были делимыми (то есть могли дробиться между несколькими на-

66

Роберт Бартлетт. Становление Европы

2. Аристократическая диаспора

67

следниками), в то время как в нормандских владениях в тех же об­ластях установилось право первородства¹⁰⁰.

Порой частым явлением становились браки между переселенца -ми и коренными жителями. Практически повсеместно наблюдался дисбаланс в демографическом составе эмигрантов, со значительным преобладанием мужского пола, и смешанные браки обычно заклю­чались между мужчинами-колонистами и женщинами местного происхождения. По сути дела, женитьба на наследнице богатого местного рода была для многих поселенцев верным способом укре -пить свои позиции в обществе, поскольку тем самым они разом по­лучали семью, земельную собственность и покровительство. Быва­ло, что командир наемников брал в жены дочь хозяина, как в слу­чае с Робертом Гвискаром, женившимся на Зихелгайте, дочери князя Салернского Гаймара V, или с Ричардом Фицгилбертом (по прозвищу Мощный Лук), который взялд в жены дочь Дермота Мак-марроу Лейнстерского — Аойфе. Аналогичным образом, когда Пан-дульф III Капуанский пожелал отблагодарить за поддержку нор­мандского вождя Райнульфа, «он отдал ему в жены свою се­стру»¹⁰¹. На высшем уровне серьезных препятствий к смешанному браку не существовало. Из жен первых маркграфов Бранденбург-ских (которых было шестнадцать) половина была славянского про­исхождения¹⁰².

В долгосрочном плане влияние аристократической иммиграции в значительной степени определялось людскими ресурсами. Там, где иммигранты имели небольшую численность, политика экспро­приации и вытеснения могла стать невозможной. Леон-Робер Ме­нажер в своих доскональных и вдумчивых работах, посвященных Южной Италии, установил все фамилии переселенцев знатного происхождения XI—XII веков. Их оказалось 385. Даже если делать поправку на недостоверность источников, вырисовывается картина небольшой кучки нормандцев и других рыцарей с севера Франции среди подавляющей массы ломбардийцев, греков и мусульман. Од­нако если колонисты аристократических кровей и составляли явное меньшинство, то это длилось недолго. В других же областях состав населения оказался более сбалансированным — например, в Ир­ландии, где в Позднее Средневековье весьма остро встал вопрос интеграции колониальной знати или, наоборот, ее дальнейшего су­ществования в качестве изолированной элиты.

Отношения между переселенцами и коренным населением были окрашены враждебностью в различной степени — в зависи­мости от обстоятельств завоевания и прежних культурных разли­чий между этими двумя группами. Барьер между христианами и не-христианами обычно оказывался непреодолимым, однако тот факт, что мусульманская знать в некоторых регионах уцелела, показыва­ет, что истребление не всегда было единственным решением вопро­са. Отношение жадной до завоеваний аристократии Высокого Сре­дневековья к туземным народам и культурам складывалось различ-

образом. Она могла оказаться в роли чуждой и победоносной элиты, составить узкий круг безраздельных правителей, восприим­чивых, тем не менее, к местной культуре, либо смешаться с мест­ной знатью.

В некотором смысле признаком культурной адаптации служит _Тот факт, что связанные с топонимикой фамилии чаще происходи­ли от новых владений, нежели переносились со старых мест. Это особенно заметно у родов, стоявших не на самом верху феодально -го класса, а чуть ниже, поскольку на родине у них, как правило, не было таких значительных владений, чтобы приставлять их названия к своим именам. Как упоминалось выше, мало у кого из осевших в государствах крестоносцев в родовых именах были западноевро­пейские топонимы. «Тот, кто прежде носил фамилию "Реймский" либо "Шартрский", отныне стал зваться "Тирским" или "Антиохий-ским", — писал один переселенец, — и названия своих родных мест мы уже позабыли»*⁰³. Рыцари, для которых новой родиной стала Сицилия, взяли себе имена от названий своих новых владе­ний¹⁰⁴, а во франкской Греции новые господа предали забвению старые фамилии и взяли себе новые, подобно тому, как змея меня­ет кожу: «Морейские баннереты, вместе с рыцарями, стали возво­дить замки и бастионы, и каждый обустраивал новую территорию как свою собственную; как только они построили все эти укрепле­ния, они отринули свои старые фамилии, привезенные из Фран­ции, и приняли новые — по названиям местности, которую они ос­воили»¹⁰⁵. Конечно, это все второстепенные признаки, и значение их, возможно, ограничивается получившейся в результате лингвис­тической экзотикой: Симон Тивериадский, Ричард Кефалонийский. Но в конечном счете имена и фамилии равносильны удостовере­нию личности.

Изменения, происходившие в языке в колонизованных областях Европы, в итоге определялись не столько самим фактом аристокра -тической иммиграции, сколько масштабами сопровождавшего ее переселения простолюдинов. Подробнее эта проблема будет осве­щаться ниже, сейчас отметим только, что, по-видимому, не было случая, чтобы осевшие в новых местах аристократы оказывались единственным источником фундаментальных изменений в языке. Ни нормандцы в Южной Италии, ни франки в Восточном Среди­земноморье не создали нового франкоязычного региона, хотя французский язык и был у них признанным языком литературы. В Англии нормандская знать, похоже, уже через несколько поколе­ний стала считать родным языком английский.

Связи, которые новоявленные аристократические круги в коло­низованных периферийных районах Европы продолжали поддер­живать с родными местами, сильно различались с точки зрения их прочности и продолжительности. Порой появлялась на свет между­народная или межрегиональная знать, иногда, правда, лишь на время. Бароны, имевшие собственность на севере Франции, в Ант-

68

Роберт Бартлетт. Становление £вропы

2. Аристократическая диаспора

69

лии и кельтских странах, являют в этом смысле наглядный пример. Например, семейство де Ласи имело поместья в Нормандии, в

XI веке обзавелось крупной баронией на границе с Уэльсом, а в

XII стало собственником феодального владения в Мите, Ирлан­дия¹⁰⁶. Самые крупные феодалы из тех, кому шотландские короли пожаловали в XII веке земли в своих пределах, почти всегда вла­дели также крупными участками земли в Англии и, как прави­ло, во Франции либо где-нибудь еще. Связи между старым и новым домом выражались не только во владении собственнос­тью. Часто случалось так, что удачливые аристократы из числа переселенцев делились своими новыми доходами с церковью у себя на родине. Так, Джон де Курси основал шесть религиоз­ных братств в своих новых владениях в Ольстере, и каждое из них либо находилось в подчиненном положении от монастырей в тех областях Англии, где также имел земельные владения де Курси (то есть в северо-западном Сомерсете), либо являлось ко­лонией переселившихся оттуда монахов. Такие нити зачастую переживали своего основателя. Аналогичные связи можно про­следить и в Уэльсе, где девятнадцать бенедиктинских братств, по­явившихся в годы завоевания (1070—1150), первоначально все находились в зависимости от монастырей в Англии и северной Франции¹⁰⁷. Экспансия, выражавшаяся в завоевательных походах и поиске новых земель для освоения, надолго оставила след в гео­графии и держаний, и монастырей.

Однако долгосрочное поддержание таких связей было сопряже­но с определенными трудностями. Хотя крупные магнаты могли свободно перемещаться из одной области, где находились их владе­ния, в другую, феодалы среднего уровня чаще делали для себя выбор между ролью помещика-резидента или абсентеиста, и в последнем случае возникали проблемы с осуществлением реаль­ного управления имением, а равно и соблазны его продать. Неко­торые из мелких феодалов, последовавших за представителями рода де Ласи и решивших не оседать надолго в Ирландии, так и поступили со своими владениями в Мите, продав их местным землевладельцам¹⁰⁸. Когда постепенно происходит подобное перераспределение собственности, то со временем к аристокра­тии новоосвоенных земель термин «колониальная» подходит все меньше. Спустя несколько поколений, в отсутствие непрерывных связей с исторической родиной, потомки иммигрантов могут уже считаться такими же местными, как и коренные жители освоен­ных территорий. В другом варианте, если крупные феодалы со­храняют собственность в дальних землях, но сами там не живут, появляется на свет целый класс помещиков-абсентеистов, то есть феномен «колониального» типа отношений в сегодняшнем понима­нии. В Ирландии имели место оба явления: на уровне мелкопомест­ного нетитулованного дворянства — джентри — сформировался класс англо-ирландских землевладельцев, в корне отличный от ана-

логичного класса в Англии, а на уровне крупных феодалов значи­тельная часть ирландских земель оказалась в руках абсентеистов, таких, как Мортимеры и Бигоды, которые постоянно проживали в Англии, а в своих ирландских владениях появлялись редко либо не появлялись вовсе.

Связи между новыми и старыми землями могли и прерываться. В случае с Шотландией происходившие в конце XIII — начале XIV ве­ка войны за независимость крайне осложнили контакты между землями, оказавшимися по разные стороны границы. В Испании процесс создания транспиренейских поместий, казавшийся в нача­ле XII века самым естественным следствием участия французов в Реконкисте, так и не получил развития. Уже в 1140-е годы дома Бе­арна и Бигорра передавали свою земельную собственность в доли­не Эбро в руки тамплиеров¹⁰⁹. Общий закат французского присут­ствия в Испании во второй половине XII века означал, что здесь не удалось установить таких постоянных связей, какие мы наблюдаем в других районах Европы. Реконкиста получала все более испан­ское «звучание», и на первый план выходят перемещения и заимст­вования между Старой и Новой Кастилией, Каталонией и Вален­сией, Месетой и Андалусией, нежели контакты между Пиреней­ским полуостровом и остальной частью католической Европы. Сим -волическим смыслом наполнен факт отъезда «сонма рыцарей из-за горного хребта [т.е. Пиренеи]» перед великой победой христиан при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году¹*⁰.

География также играла не последнюю роль в установлении и поддержании прочных связей между старой и новой родиной. За­воевание близлежащих территорий, куда можно было добраться су­хопутным путем, как, в частности, в случае с Миттельмарком, при­соединенным к Бранденбургской марке, как правило, не прерывали аристократических связей, и, как уже отмечалось, рыцарское со­словие Миттельмарка в основной массе происходило из соседнего Альтмарка. Совсем другое дело с дальними заморскими походами. Подобно лучше всего изученному Утремеру, т.е. государствам крес­тоносцев, экспансия эпохи Высокого Средневековья привела к по­явлению на свет целого ряда мелких социумов, игравших роль плацдарма для дальнейшей экспансии — таких, как колониальная Ирландия или немецкие поселения в Прибалтике. Торговые и транспортные (морские) связи с родиной в этих случаях были впол­не реальны, но заморские земельные владения оставались редкос­тью. Большинство вассалов из числа переселенцев, такие, как Дит -рих Тифенауский, которому Тевтонские рыцари в 1236 году пожа­ловали замок Малый Кведен (Тыхновы) и 300 земельных участков в Пруссии, предпочел избавиться от собственности на родине¹¹¹. Дитриху принадлежали земли вокруг Гамелина и в низовьях Эльбы, которые он захватил еще до Тевтонского пожалования. В этом смысле можно говорить о том, что постепенно сходила на нет спе­цифическая иммигрантская, то есть иноземная, суть колониальной

70

Роберт Бартлетт. Становление Европы

аристократии. За исключением случаев, когда между новоявленным и коренным населением существовали этнические или религиозные противоречия, колониальная знать со временем слилась с аристо­кратией исконной, хотя память о героической истории завоевания и первопроходства могла сохраняться.

3. Военное искусство и политическая власть

«Кто станет отрицать, что замки — вещь необходимая?»¹

Средневековая аристократия была прежде всего аристократией военной. В этот высший слой средневекового общества входили хо­рошо тренированные воины, имевшие определенный комплект ору­жия и снаряжения и обученные определенным приемам ведения боя. Вот почему расширение сферы влияния франкской знати со­провождалось распространением военного искусства франков — вооружений, фортификационных сооружений, тактики и приемов ведения боевых действий — из сердца королевства Каролингов, где оно зародилось (сюда можно причислить и Англию после Норманд­ского завоевания 1066 года) в другие части Европы. Все возрастаю­щее могущество этой знати и рвение, с каким ее привлекали на свою сторону европейские правители, отчасти объясняются именно тем военным превосходством, которое давало ей передовое для той эпохи военное искусство.

Если говорить о центральной части северо-западной Европы, то здесь для ратного дела середины X — первой половины XIV века были прежде всего характерны три особенности: доминирующая роль тяжелой конницы, возрастающее значение лучников, в пер­вую очередь арбалетчиков, и совершенствование определенного типа укреплений, а именно — замков, которое, в свою очередь, со­провождалось развитием осадного дела.

Рыцари, лучники, замки. Картина, хорошо знакомая со страниц Вальтера Скотта или исторического эпоса кинокомпании «Метро Голдвин Майер», и в этом писатели-романтики и Голливуд были со­вершенно правы. Ошибочно они рисовали фон, на котором проис­ходили военные события, то есть соотношение таких категорий, как историческая необходимость, политическая воля и практичес­кие устремления.

ТЯЖЕЛАЯ КОННИЦА

Уже к началу X века главной фигурой военных действий стала тяжелая конница. В последующие века доля пешего войска возрас -тала, однако по своему тактическому значению вплоть до оконча­ния описываемого нами периода пехота так и не смогла сравниться с кавалерией. Конница практически всегда уступала пехоте в чис­ленности, и возможно, что объяснение ее доминирующей роли

72

Роберт Бартлепип. Становление Европы

надо искать в равной степени в соображениях тактического и соци -ального плана. Несомненно одно: как в X, так и в начале XIV века тяжелая конница представляла собой элитные силы армии.

Представление о военном снаряжении конницы начала рассмат­риваемой нами исторической эпохи можно получить из таких бес­ценных иллюстративных источников, как Лейденская Книга Макка­веев X века² и гобелен из Байе³, датируемый концом XI века. За­щитное снаряжение конника состояло из конического шлема, до-спеха (кольчуги или лорики) и большого щита. Наступательное во­оружение включало копье, меч и иногда булаву или дубину. Нако­нец, незаменимым в наступательном бою был тяжелый боевой конь. Тяжелой конница называлась потому, что всадники шли в бой в полном снаряжении и в первую очередь благодаря своим дорого­стоящим кольчужным доспехам. Латинские источники того време­ни употребляют в отношении конников термины armati, то есть «люди в броне», либо loricati — «люди в кольчугах».

Металлические доспехи делали всадников тяжелыми в букваль­ном смысле. Войско становилось поистине несокрушимым тогда, когда было «все в железе»⁴. Зачастую из всего имущества рыцаря кольчуга оказывалась самой ценной, и неудивительно, что, столк­нувшись с нуждой, рыцарь, случалось, отдавал ее в заклад⁵. Такое происходило нередко. Во времена, когда многие сельскохозяйствен­ные орудия еще делались из дерева — деревянным был даже плуг, от которого подчас зависела сама жизнь (лишь изредка для него выковывали железный наконечник), — рыцари были одеты в же­лезо! Это была поистине головокружительная роскошь.

На полное снаряжение армата и лориката могло уходить до 50 фунтов железаЧ Когда в 80-х годах X века Отгон II двинул в поход свое войско, включавшее около 5 тысяч всадников, тяжелая конница тащила на себе железа общим весом 125 тонн⁷, Эта цифра еще более впечатляет, если вспомнить, что в те времена германская плавильная печь за два, а то и три дня работы могла выдать всего лишь 10 фунтов металла⁸.

Специалист по экономической истории Беверидж писал:

«до Черной Смерти цены на пшеницу могли различаться в зависи -мости от урожая, но колебались, как правило, вокруг 5 шиллингов за четверть; металл на изготовление лемехов и других орудий труда шел по ценам, которые от года к году тоже разнились, но в среднем состав -ляли около 6 пенсов за фунт, то есть 50 и более фунтов за тонну. Се -годня (1939 г.) нормальная цена на зерно составляет около 50 шиллин­гов за четверть, а на сталь — около 10 фунтов за тонну. Мы видим, что цена на зерно возросла в десять раз, тогда как на металл упала в пять раз; сегодня четверть зерна стоит в пересчете на сталь в пятьдесят раз дороже, чем в те времена. Едва ли можно найти более наглядное под -тверждение тому, насколько сильно отличалась эра зерна от эпохи ме -талла»⁹.

3. Военное искусство и политическая власть

73

Тяжелые всадники Средних веков жили в эру зерна, но выгля­дели как люди эпохи металла.

Тяжелой кавалерия была и еще по одной причине — из-за бое­вых коней. Эти кони не просто должны были выдерживать вес за­кованного в латы всадника. Это были животные особой породы, ко -торых специально готовили к трудным условиям битвы. Об этих «величественных скакунах» часто пишут источники того времени¹О Их забирали в качестве трофеев, преподносили в дар, продавали, покупали и обменивали. Они были крупнее и сильнее обычных ло­шадей, предназначенных для верховой езды аристократов, и приме -нялись только в бою. Это, естественно, означало, что рыцарю тре­бовались и другие кони, и средневекового всадника скорее следует рисовать в центре небольшого отряда из людей и лошадей. Ему могли понадобиться дополнительно как боевые, так и обычные вер­ховые скакуны. В 1101 году между Генрихом I Английским и гра­фом Фландрским был заключен договор, по которому граф брал на себя обязательство поставлять в королевскую армию конников, причем каждому воину надлежало иметь трех коней¹¹. Цифра до­статочно красноречивая, хотя в документах XIII века встречается упоминание о всадниках, в чьем распоряжении находилось сразу по пять лошадей'2. Боевых коней все больше закрывали сбруей и латами, отчего кавалерия делалась еще «тяжелей».

На протяжении всего описываемого нами периода, с середины X до середины XIV века, тяжелая конница сохраняла свое неоспо­римое значение. Но не все конники обязательно были рыцарями. На самом деле, при изучении этой исторической эпохи нельзя упускать из виду такой существеннейший момент, как сложное переплетение в языке слов, имеющих общее значение «рыцарь», но с разным оттенком — чисто военным или социальным: между французскими cavalier и chevalier, немецкими Reiter и Ritter просле­живается несомненная этимологическая связь Н

Латинское miles охватывало обе категории, причем семантика этого слова историками изучена детально. В начале XI века так: на­зывали просто тяжелых всадников, иначе именуемых loricatus. Как правило, значения сколь-нибудь высокого социального положения в это понятие не вкладывалось, скорее напротив, поскольку в те вре­мена milites как раз противопоставлялись магнатам и высшей знати. Так, например, когда Вильгельм Завоеватель в 1066 году снизошел до совета с приближенными относительно своих притязаний на английский престол, отпрыск давнего рода виконт Туарский с него -дованием прокомментировал: «Никогда или псчти никогда раньше milites не призывались на подобный совет!»¹⁴

Milites были грубой и буйной толпой, и при всей их значимости для государства едва ли их стоит чересчур превозносить. Однако уже в XI веке в некоторых частях Европы это слово стало приобре­тать почтительный оттенок, и в последующие века такая тенденция лишь крепла и ширилась. В XI веке, чтобы сделать человека во-

74

Роберт Бортлетт. Становление Европы

ином, ему достаточно было вручить коня и доспехи; к XIII веку ры­царь уже входил в узкий, замкнутый круг, и рыцарство передава­лось по наследству. Само понятие рыцарь наполнилось новым со­держанием: теперь оно имело значение социальной исключитель­ности, а кроме того, носило религиозный и романтический оттенок. Важно, однако, не упускать из виду того бесспорного обстоя­тельства, что крупные перемены, которые привели к становлению нового самосознания средневековой аристократии и отчасти дали толчок развитию новой культуры и новых общественных идеалов, очень мало отразились на технике ведения конного боя. Как и в X веке, конница XIII столетия сохраняла свое решающее военное значение, но по-прежнему представляла собой небольшой по чис­ленности отряд закованных в доспехи всадников, вооруженных ме­чами, копьями и щитами. Если не считать нескольких несуществен -ных деталей, Лейденская Книга Маккавеев и гобелен из Байе рису­ют конницу — ее вооружение, защитные доспехи и, насколько по -зволяет судить изображение, боевых коней — практически одина­ково. Рыцарей и всадников в латах, сражавшихся на стороне Эду­арда I и Филиппа Красивого на закате XIII века, едва отличишь. (Конный воин XIII века изображен на рис. 4)¹⁵.

ЛУЧНИКИ

Средневековые луки были трех видов: короткий, длинный и ар­балет. Короткий лук имел длину около трех футов, тетиву при стрельбе оттягивали к груди. В средневековой Европе это оружие было распространено очень широко, его применяли в бою разные народы, прежде всего — скандинавы. В определенных обстоятель­ствах он мог быть весьма эффективен — такой лук, в частности, помог нормандцам одержать победу при Гастингсе, — но с точки зрения дальнобойности и глубины поражения он далеко уступал луку длинному.

Последний достигал в длину почти 6 футов, и тетиву полагалось оттягивать до самого уха. Зародилось это оружие в Южном Уэльсе. Его эффективность в бою так описывали источники конца XII века:

«В войне против валлийцев один из воинов был сражен стрелой, выпущенной валлийским лучником. Стрела вошла ему в бедро, пронзи -ла верхнюю часть ноги, защищенную сверху и снизу железными щит -ками, проткнула подол его кожаной туники; затем стрела вошла в ту часть седла, которую называют покрышкой, и наконец, вонзилась в коня, причем так глубоко, что животное пало замертво» ¹⁶.

Этим оружием в конце XIII и XIV веке английские короли во­оружали своих воинов, оно обеспечило их славные победы в Сто­летней войне. Однако до той поры применение длинного лука но­сило крайне ограниченный, сугубо местный характер. В то время в

3. Военное искусство и политическая власть

75

Европе основным, то есть самым эффективным оружием был не длинный и не короткий лук, а арбалет¹⁷.

Уже в X веке встречаются упоминания о применении арбалета на севере Франции, однако о массовом его использовании можно говорить лишь с конца XI века. Византийская принцесса Анна Ком-нина описывала оружие крестоносцев как «варварский лук, абсо­лютно неведомый грекам»¹", который производил совершенно «дья­вольский» эффект (daimonios). Ей вторило обеспокоенное западное духовенство. Латеранский собор 1139 года постановил; «Отныне мы запрещаем, под страхом отлучения от церкви, применение против христиан и католиков этого смертоносного оружия арбалетчиков и лучников, ненавистного Господу»¹⁹.

Однако церковные запреты не возымели большого действия. К концу XII века крупные отряды конных арбалетчиков, которые князья включали в свое войско, являлись едва ли не самым эффек­тивным и устрашающим инструментом ведения боя. В 1241 году, когда германский король Конрад IV готовился отразить монголь­ское нашествие, он начертал сжатый перечень тех неотложных мер, которые надлежало принять князьям. В списке из пяти пунк­тов нашлось место и такому лаконичному предписанию: «Пусть будут у них арбалетчики»²^.

Арбалеты, при их достаточно невысокой скорострельности, были необычайно эффективны благодаря страшной пробивной силе. Среди останков, обнаруженных в ходе раскопок на поле битвы у Висбю, на острове Готланд, (1361). встречаются черепа, пронзенные пятью или шестью арбалетными болтами (стрелами)²¹. Это означает, что болт прошел через шлем либо другой головной убор, закрывавший головы идущих в бой ютландских крестьян, и пробил черепную коробку. От арбалета не спасали ни кольчуга, ни шлем. Рыцари — предводители конницы тоже стали уязвимы. Французский король Людовик VI был ранен стрелой из арбалета, Ричард Львиное Сердце от такой стрелы пал в сражении.

Об эффективности этого оружия наглядно говорят некоторые эпизоды гражданской войны в Англии 1215—1217 годов²². Несколь­ко вождей восстания баронов пали именно под арбалетным обстре -лом: арбалетчики обрушили на них град стрел, воспользовавшись стенами замка как укрытием. Когда в 1215 году гарнизон мятежни­ков в Рочестере капитулировал, король Джон (Иоанн Безземель­ный) повелел освободить тяжеловооруженных всадников из числа взятых в плен за выкуп, но «за исключением арбалетчиков; арба­летчиков, которые за время осады уничтожили слишком много ры­царей и всадников, он приказал вести на виселицу». Эта незавид­ная участь ждала их в уплату за ту роль, которую они сыграли в бою. В решающем сражении при Линкольне в 1217 году именно «смертоносные стрелы» 250 королевских арбалетчиков решили исход дела, когда беспощадно валили боевых коней рыцарей, «как свиней на бойне».

76

Роберт Бартлетт. Становление Европы

В определенном смысле арбалетчики были изгои — церковные источники склонны ставить их в один ряд с наемниками и еретика­ми, — но это были изгои-профессионалы. Внушающие повсюду страх и ненависть, они тем не менее получали хорошее вознаграж­дение за свой ратный труд. На рубеже XII и XIII веков пеший арба­летчик во Франции зарабатывал вдвое больше, чем простой пехоти­нец²³. Европейские правители зачастую привлекали в свои армии арбалетчиков на особых, заманчивых условиях, которые могли фик­сироваться документально. Так, например, за службу арбалетчику (per arbalisteriam} иногда давали участок земли²⁴. В Силезии немец­кий воин мог владеть достаточно крупным участком пригодной для обработки земли, «за которую он служит арбалетчиком, в соответ­ствии с грамотой»²⁵. В феодальных бухгалтерских книгах XIII века регулярно встречаются записи о расходах на выплату жалования арбалетчикам, приобретение арбалетов и десятков тысяч болтов к ним²⁶.

Арбалет стал одним из главных военных достижений эпохи между серединой X и серединой XIV веков; появилось новое ору­жие, которое вызвало в обществе не только моральный шок, но привело к формированию нового корпуса профессиональных во­инов и открыло новые возможности перед европейскими правите­лями.

На этот же период приходится еще одно нововведение в воен­ном деле, пожалуй, даже более значительное — появление и разви­тие нового типа фортификационных сооружений.

ЗАМКИ

«Поскольку не все они владели замками, Гуго Абвильский стал мо -гущественнее любого из равных себе. Ибо он мог делать что пожелает, ничего не страшась, полагаясь целиком на защиту стен своего замка, в то время как другие, если и пытались что-то предпринять, легко стано -вились жертвой более сильного соперника, поскольку укрыться им было негде»²⁷.

В приведенном отрывке речь идет об основателе династии гра­фов Понтье, который в последние десятилетия X века выдвинулся на фоне своих основных соперников. Как видим, здесь ясно гово­рится, что решающим фактором возвышения стало наличие у него замка. Именно замок оказался его главным преимуществом. Подоб­ное соперничество в X и XI веках разыгрывалось по всей Европе, и верх неизменно одерживал тот, кто мог эффективно распорядиться своим замком, подобно Фридриху Швабскому, который, по меткому выражению его родственника Отгона Фрейзингенского, «таскал замок на хвосте своего коня»²⁸.

Процесс распространения замков в Европе в X—XIII веках имел фундаментальное военное и политическое значение, и при оценке новаторской роли замка как фортификационного сооружения от

3. Военное искусство и политическая власть

77

исследователя требуется максимальная точность. Это задача непро­стая. В Европе военные укрепления существовали на протяжении тысячелетий, причем в самых разнообразных формах. Ни один набор критериев не дает возможности с абсолютной четкостью провести грань между крепостями Раннего Средневековья и замка­ми Средневековья Высокого. Всегда будут оставаться какие-то со­мнения, в чем-то будут усматриваться совпадения и элементы сход­ства. Тем не менее, если принять за удовлетворительную ту методи­ку оценки, которая позволяет отмечать наиболее распространенные различия, то можно сказать, что замки, во множестве появившиеся в Европе в X—XII веках, характеризовались двумя отличительными особенностями: они имели малые размеры, но большую высоту.

Небольшие размеры замка наглядно подтверждаются примера­ми, когда они возводились внутри прежних фортификационных со -оружений более внушительных габаритов. Одним из таких приме­ров служат нормандские замки, воздвигнутые в Англии после за­воевания. В Олд-Саруме, например, нормандский замок стоит по­среди старых земляных укреплений, которые почти в тридцать пять раз превосходят его в поперечнике²⁹. Подобный контраст заметен повсеместно. В Оверне, во Франции, небольшие замки нового тыся­челетия зачастую строились внутри старых общинных укреплений, которые могли иметь в двадцать раз больший диаметр³^. На севере Германии мощные саксонские сооружения VIII века подчас имели очень большие параметры. В одном случае, в Скидриобурге, размер таких укреплений составлял 1000 на 800 футов³¹. Величина же зам­ков, воздвигнутых впоследствии на месте или внутри прежних обо­ронительных сооружений, всегда оказывалась существенно скром­нее. Так, например, около 980 года — тогда уже стали появляться замки нового типа — епископ Ольденбургский построил замок в Незенне, в Голыптейне, и сооружение имело поперечник от 50 до 150 футов³². Существенное различие в размерах связано, в частное -ти, с разным назначением этих сооружений. Скидриобург был большой общинной крепостью, которая возводилась для зашиты сразу целой общины. Незенна же строилась с иной целью — защи­тить от вражеского нападения прежде всего епископа, то есть фео -дала, а заодно и его приближенных и воинов — milites. (Другие примеры см. на рис. 2)³³.

В силу малых размеров и скорее господских, нежели общинных, функций обслуживание замков требовало меньших усилий, а следо -вательно, и множиться они могли куда стремительнее, чем более громоздкие крепостные сооружения прежних времен. XI и XII века становятся эпохой новых замков, о чем свидетельствуют разбросан­ные по всей Европе бесчисленные Ньюкаслы (Newcastle), Шатоне-фы (Cfiateauneu?) и Нинбурги (Nienbwg). На начало XII века в Анг­лии, судя по всему, насчитывалось до 500 замков, причем все они были воздвигнуты за предшествовавшие 50 лет. Несложные расче­ты показывают, что в среднем замок стоял через каждые десять

78

Роберт Бартлетт. Становление Европы

миль. Аналогичные цифры можно привести и в отношении некото­рых районов Северной Франции. В местах, где ощущалось мощное военное даление, например, вдоль границ Англии и УэльсаГили саксонского государства со славянским миром, частота фортифика-

об-

Рис, 2. Сопоставление некоторых типов средневековых укреплений по площади

Наиболее характерная черта замков - большая высота - была отчасти следствием их малой площади. Замки не п^едсттр^

МОЩНЫХ ОООрОНИТеЛЬНЫХ ВаЛОВ, Которые МОГЛИ бы ОСТТтгтытч.

приятеля. В их функции как оборонительных сооружений не вхо-

3. Военное искусство и политическая власть

79

дило служить укрытием для целой общины перед лицом вражеско -го набега, а следовательно, в них не предполагалось наличие места для большого числа защитников. Замки строились с таким расче­том, чтобы держать оборону в них могли некрупные отряды, вот для чего их и строили небольшими, но высокими. Высота, во-пер­вых, делала замок недосягаемым, а во-вторых, превращала его в самую высокую точку округи. Укрывшись за стенами замка, гарни­зон становился почти неуязвимым, однако мог по-прежнему дер­жать ситуацию под контролем, ибо имел прекрасный обзор мест­ности: «главная башня — что царица, она устремлена ввысь и вла­ствует над округой»³⁵.

Для того, чтобы добиться необходимой высоты, проще всего было поставить замок на холме или вершине горы. Таким именно является расположение обширного множества замков, среди кото­рых, в частности, так называемые «гоэнбурги» (Hohenburg) цент­ральной и южной Германии. Если естественного холма в окрест­ностях не было, его всегда можно было насыпать, и на протяжении XI—XII веков Европа постепенно покрывалась искусственными возвышениями, увенчанными замками. В те времена на Британских островах, во Франции и северной Германии появились сотни руко­творных холмов с диаметром основания в среднем около 100 футов, а вершины — не более 30 футов. Верхняя небольшая площадка (так называемый «мотт» — motte) служила основанием для башни, бла­годаря чему достигалась еще большая высота. Будучи самой высо­кой точкой в окрестностях, неважно — на естественном или искус -ственном возвышении, башня (донжон) являлась завершающим штрихом, последним рубежом обороны, который не только делал защитников замка недосягамыми для нападавших, но давал им пре­красный обзор и удобную позицию для обстрела неприятеля³⁶.

Имея крайне малые размеры, башня, в особенности, если речь идет о раннем периоде и о замках феодалов (в отличие от королев­ских или княжеских), оставалась последним оплотом защитников, притом самым неприступным. Она представляла собой следующий шаг в решении задачи концентрации оборонительных сооружений, которая и лежала в основе всей истории европейского замка. Опи­сывая в посвященной жизни Людовика Толстого «Книге о делах уп­равления...» нескончаемую череду боев за замки, Сугерий изобра­жает донжон как конечную цель нападавших: в Креси король «занял замок и захватил неприступную башню с такой легкостью, словно это была обыкновенная крестьянская хижина»; в Ле-Пюизе командир гарнизона, руководствуясь тем, что «стены замка не могли служить достаточно надежным укрытием, поднялся наверх в мотт, то есть в деревянную башню»; в Манте «король, облаченный в доспехи, ворвался в замок, стремительно пробился со своим отря­дом к башне и взял ее в окружение»-*?. Захватить боевое снаряже­ние донжона, его личный состав, оружие и припасы — такова была

80

Роберт Бартлетт. Становление Европы

главная цель штурма, равносильная в наши дни взятию штаба про­тивника.

Небольшие по размерам и сравнительно незамысловатые по конструкции замки X—XI веков (получившие в английской литера­туре название motte-and-bailey) открывали тем не менее большие возможности. Мы уже отмечали, что тот, кто умел извлечь преиму­щества из этого нового типа фортификационных сооружений, по­лучал превосходство над политическими соперниками, возвышался над другими феодалами, мог завоевать себе главенствующее поло­жение или упрочить его, если оно уже имелось. Прекрасная иллю­страция этого процесса содержится в тексте Альперта Мецкого под названием «О разных временах» (De diversitate temporum), где описывается борьба феодалов нижнего Рейна в начале XI века. «В 200 шагах от Мааса, — писал он, — есть болото, посреди него — небольшой и почти недоступный холм... Для любого, кто желал бы изменения существующего положения вещей (studenti novis rebus), это было удобное место для строительства замка»³⁸. «Новое положение вещей» (novae res) было в те времена расхожим сочетанием для обозначения самых решительных, можно сказать революционных, перемен, и приведенный отрывок показывает, что в сознании людей того времени замок олицетворял собой новые возможности для изменения военного и политического устройства.

Как видно из приведенной цитаты из Альперта, такие перемены имели, среди прочего, и чисто географический аспект. По стране передвигались люди в поисках определенного типа ландшафта: им требовалось место, «пригодное для строительства замка». Все ос­тальное уже не имело большого значения: привлекательным для строителей замков начала XI века могло стать любое возвышение, даже посреди топи. Возможно, такая унылая местность впервые от­крывала людям свои потаенные преимущества. Конечно, немалое число замков строились для получения контроля над уже обжитым районом либо возводились в городах (зачастую — ценой сноса какой-то части предыдущих построек). И все же в целом о процес­се распространения замков в Европе следует сказать, что его харак­терной чертой была ориентация в первую очередь на необжитые земли. Этот момент явственно прослеживается в отчетах о стро­ительстве замков в Германии Генрихом IV в 60—70-х годах XI века. «Он выискивал в незаселенной местности высокие холмы, укреп­ленные уже самой природой, и строил там замки», — писал сак-сконский клирик Бруно³⁹. Из своих экспедиций в глухие районы король тоже умел извлечь пользу. В 1073 году, оказавшись перед лицом мятежа, Генрих сумел скрыться «в диких лесах, которые были ему знакомы по прежним поездкам по стране, когда он по­дыскивал подходящие участки для строительства замков». Откры­вавшиеся благодаря замкам новые возможности, а соответственно, потребность в возведении все новых и новых укреплений этого типа, заставили короля взглянуть на Саксонию по-иному. Отныне

3. Военное искусство и политическая власть

81

его взор привлекали не обжитые сельскохозяйственные районы, а суровые леса и горы. Примеров можно было бы привести множест­во. Таковым, в частности, может служить замок Окхэмптон на краю Дартмура, который словно взирает сверху вниз на прилегаю­щее селение*³. Уместно привести также пример предков тюринг-ских ландграфов, которые вырубили под свои владения чащобу во­круг замка Шауэнбург, высоко в Тюрингенском лесу⁴¹. Список можно продолжать, но сказанного уже достаточно, чтобы составить представление о роли, какую играли в то время замки.

Небольшое и устремленное ввысь укрепление, распространив­шееся в Европе в X—XI веках, явилось новым словом в оборонном зодчестве — даже при том, что вскоре в строительстве замков на­стал новый этап и их стали возводить из камня. Эти две стадии сле­дует рассматривать по отдельности, ибо, хотя эволюцию замка от земляных и бревенчатых сооружений XI века к каменным крепос­тям XIII века можно считать абсолютно естественной, тем не менее технические возможности и вытекающие из них политические пос­ледствия, характеризовавшие каждый из этих этапов, были в корне различны. Мы можем лишь в самых общих чертах проследить раз­витие оборонного строительства от деревянного сооружения к ка­менному, протекавшее на протяжении XI, XII и XIII веков. Из камня замки возводились и в X веке, но вплоть до XII века они ос­тавались редкостью. Каменный замок знаменует собой совершенно новый этап в фортификационном деле. Массивные каменные замки конца XII—XIII веков в военном и политическом отношении представляют собой в корне отличное явление от бесчисленных земляных насыпей, увенчанных деревянной башней, которые преж­де были распространены по всей Европе. Их сооружение было на­много дороже и занимало гораздо больше времени. Насыпать холм и возвести на нем донжон можно было очень быстро. Когда в 1066 году нормандцы высадились на британском берегу, они за две неде -ли до сражения при Гастингсе успели соорудить два таких укрепле­ния. В то же время такие замки, как Дуврский (конец XII века) или замок короля Эдуарда в Уэльсе, возводились десятилетиями. Мно­жились и расходы на строительство. За период 1168—1189 гг. Ген­рих II истратил на строительство Дуврского замка около 6,5 тысяч фунтов. В среднем его расходы на строительство замков составляли порядка 700 фунтов в год. В годы правления его сына короля Джона (Иоанна Безземельного) эта сумма стала достигать тысячи фунтов в год, а при сыне Джона — Генрихе III (1216—1272) возрос­ла до полутора тысяч в год⁴². Всех их, однако, оставил позади вели­чайший строитель замков Эдуард I, который в одном только Уэльсе за 27 лет израсходовал на возведение замков 80 тысяч фунтов. Аля сравнения скажем, что при Эдуарде рыцарь на войне получал 2 шиллинга в день (т.е. 1 фунт в 10 дней)⁴³.

Для того, чтобы взять приступом более мощные каменные замки XIII века, с высокими башнями, несколькими концентричес -

82

Роберт Бартлетт. Становление Европы

кими рядами стен, сложными системами запора ворот и условиями для самых изощренных приемов оборонительного боя, уже недоста­точно было одной отваги и решимости Людовика Толстого. Разви­тие фортификации требовало адекватных перемен и в осадном деле. XII и XIII века стали не только эпохой повсеместного распро­странения и последующего совершенствования каменных замков, но и параллельного развития осадных орудий и всей техники осады. На смену принципу упругости, применявшемуся в гигант­ских катапультах, осадных луках и других метательных орудиях X—XI веков, пришел принцип противовеса. К началу XIII века в Англии, Франции, Италии и Германии получили распространение стенобитные машины под названием требюше (см. рис. З}⁴⁴. Про­цесс строительства такой машины с необходимыми чертежами опи -сал французский инженер и зодчий Вийяр де Синекур⁴⁵. Самые крупные требюше могли метать 500-фунтовые снаряды на расстоя­ние до 300 ярдов. К этому же периоду относится ряд нововведений в области подкопного дела, регулярное использование специалис­тов, которых сегодня мы назвали бы саперами и военными инжене -рами, и распространение целого набора штурмовых орудий — тара­нов, «кошек» и проч. Осадное дело стало настоящей наукой. К при­меру, в 1181 году осада обнесенного стеной Гальдерслебена увенча­лась успехом благодаря тому, что нападавшие догадались устроить на реке запруду и таким образом город оказался затоплен⁴⁶.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ФРАНКСКОГО ВООРУЖЕНИЯ

Главными отличительными особенностями военного искусства так называемой центральной части Западной Европы в середине X — середине XIV веков являлись, таким образом, упор на тяже­лую конницу, наращивание огневой мощи стрелков, в особеннос­ти — арбалетчиков, распространение замков, сначала земляных и бревенчатых, а впоследствии — каменных, и параллельное совер­шенствование осадных механизмов.

Если обратиться к политическим последствиям такого развития военного дела, то следует прежде всего провести четкую границу хронологического и географического порядка. Описанная выше военная технология в одних частях Европы получила развитие раньше, в других — позже. Так, например, деревянный замок с донжоном на севере Франции или в Рейнской области Германии появился в начале XI века, а в Англию был. занесен только во вто­рой половине столетия. Арбалетчики тоже начали применяться раньше на континенте, нежели за Ламаншем. Как и Англия, Саксо­ния также с запозданием, по сравнению с северной Францией или западной Германией, переняла некоторые нововведения в военном деле, в первую очередь — возведение замков. В общем и целом различие следует провести между теми частями Европы, где замки и тяжелая конница к началу XII века уже получили признанние, и

3. Военное искусство и политическая власть

83

тем, где это произошло позднее. Если составить карту распростра­нения нового военного искусства в несредиземноморской Европе на рубеже XII века, то на ней будут выделяться три зоны. В первую войдут уже упоминавшиеся северная Франция, Германия и Англия. В этой части Европы стержнем развития военного дела стали тяже -лая конница, замки, осадные орудия и лучники, причем роль пос­ледних неуклонно возрастала. Были и еще две зоны. В одной глав­ным действующим лицом военной кампании оставались пешие воины, сюда входили Шотландия, Уэльс и Скандинавия. Здешние армии сражались преимущественно в пешем строю, вооруженные копьями и луками, топорами и мечами. Когда в 1247 году англий­ский король наложил на валлийское княжество Гуинет рекрутскую повинность, он определил ее в размере 1000 пеших воинов и 24 хо­рошо вооруженных всадников — пропорция говорит сама за себя⁴⁷. Последняя, третья зона, которую следовало бы выделить на такой карте, — это район распространения кавалерии, но уже не тяжелой, а легкой. Ядро этого района составляла Восточная Европа, включая земли западных славян, балтов и венгров. Аналогичные ме­тоды ведения войны практиковались и в Ирландии. Ирландские конники вообще были значительно легче конного войска в любой другой части Европы, они не знали ни стремян, ни седла как тако­вого и по сути являлись верховыми копьеносцами⁴". Конница в странах Восточной Европы тоже была более легкой по сравнению с немецкой или французской. Немецкий современник с интересом отмечал, что славяне Померании обходятся только одним конем и

носят все свое вооружение сами — ни запасных лошадей, ни ору-

id женосцев⁴"

Отличной была ситуация в Средиземноморье, куда армии фран -ков действительно принесли свое вооружение и тактику ведения боевых действий. В государствах крестоносцев, Сицилии и Испа­нии, возводились замки и сооружались мощные осадные орудия⁵⁰. Тяжелая конница людей Запада произвела большое впечатление на греческих и мусульманских очевидцев того времени. Один ислам­ский источник рассказывает, как в 1148 году в Дамаске «конница неверных выжидала, чтобы вступить в бой и продемонстрировать свою прославленную мощь»⁵¹. В Испании высокое седло и длинные стремена христианских рыцарей считались исключительно удобны­ми для наступательного боя⁵Я Менестрель Амбруаз приводит слова мусульманского эмира, который так описывал европейских рыца­рей — участников Третьего крестового похода: «ничто не может противостоять им, ибо закованы они в броню — монолитную, проч -ную и надежную»⁵³. Арбалет тоже стал отличигельной чертой за­падных рыцарей в районах Средиземноморья, а в Испании, как и на севере Европы, арбалетчики освобождались от податей и получа­ли щедрые имущественные пожалования⁵⁴.

Тем не менее контраст в этом плане между западными и иными армиями в Средиземноморье был менее разительным, а военное

84

Роберт Бартлетт. Становление Европы

превосходство западных рыцарей менее явным, нежели в других регионах Европы. Противостоявшие войску франков коренные на­роды и государства имели древние традиции строительства камен­ных укреплений и изощренных осадных орудий. И в исламской, и в греческой армии была своя тяжелая конница, у мусульман к тому же был в ходу весьма эффективный в бою сборный лук («склеен­ный клеем», по выражению Фульхерия Шартрского⁵⁵). Менее вы­раженный разрыв в соотношении сил в Средиземноморье нашел выражение и в результатах военнных кампаний. Со временем му­сульмане сумели выбить христиан из Палестины и Сирии, а в 1200 году уже двинулись в поход на Испанию. В XIII веке греки вернули себе значительную часть территории, которую потеряли в результа -те Четвертого крестового похода. И только на море превосходство западных армий носило решающий и продолжительный характер.

Однако в остальной части Европы в обеих названных выше зонах — с преобладанием пешего войска или легкой кавалерии — наблюдался резкий контраст с «центральным районом» — Фран­цией, Германией и Англией. Здешние военачальники, несомненно, были знакомы с кольчугой, но латы все же оставались редкостью. Тут не было «армий, целиком в железе». При том, что оборонитель­ные укрепления существовали, замков в том смысле, о котором шла речь выше, не возводилось; и, хотя воины южного Уэльса были во­оружены длинными луками, а скандинавы стреляли из коротких, арбалета в этих краях не знали. Таким образом, картина несреди­земноморской Европы к началу XII века как мира рыцарей и зам­ков, арбалетов и осадных машин, постепенно тускнела по мере приближения к северным и восточным окраинам континента. И одним из важнейших достижений XII—XIII веков надо считать как раз раздвижение границ этого мира рыцарей и замков. Распро­странение новых методов ведения военных действий имело глубо­кие политические последствия. Оно по сути дела перевернуло весь кельтский, скандинавский и восточноевропейский мир.

Новое направление в развитии военного искусства находило себе дорогу тремя взаимосвязанными способами. На первое место надо поставить прямое завоевание. Рыцари и строители замков центральной части Западной Европы, со своими арбалетчиками, применяли всю имеющуюся военную мощь для расширения границ своих владений на запад и восток. Нормандское вторжение в Бри­танию и немецкие завоевания в Восточной Европе сопровождались переносом новой тактики ведения войны и нового вооружения на завоеванные районы. Второй канал распространения достижений ратного искусства был напрямую связан с первым. Перед угрозой вторжения более сильного противника местные правители и знать, опасаясь за свою власть, прибегали к самому верному способу от­пора агрессии — подражанию. К середине XIII века правители, на­пример, Уэльса или Померании уже практически не уступали своим врагам в вооружении и тактике военных действий (как и во

3. Военное искусство и политическая власть

85

многом другом). Третий канал распространения нового военного искусства был, по сути, разновидностью только что описанного. Многие правители кельтского мира, Северной и Восточной Европы переняли получившие к тому времени распространение в Англии, франции и Германии военные и организационные нововведения не в порядке вынужденной меры самообороны, а в рамках осознан­ной, целенаправленной политики укрепления своего могущества. Вспомогательной мерой в этой политике было наращивание подвласт­ных им людских ресурсов. Таким именно образом — в результате за­воевания, путем подражания либо в ходе планомерного развития — на протяжении XII, XIII и первой половины XIV веков новые методы ведения военных действии постепенно распространились за пределы Англии, Франции и Германии и укоренились на всем латинском Запа­де, а кроме того — среди некоторых языческих народов.

Наилучшим примером первых двух способов такого проникно­вения, завоевания и подражания, может служить история Восточ­ной Прибалтики. Установление в начале XIII века власти германцев над этими землями описано хронистом Генрихом Ливонским, кото­рый известен своим детальным отражением военных вопросов и самым глубоким интересом к вооружению и военному искусству в целом⁵⁶. Его свидетельства не оставляют сомнений, что существова­ние германских колоний в Восточной Прибалтике (носившей в те времена название Ливония) зиждилось на их военном превосходст­ве как в техническом, так и в тактическом отношении.

Первый германский миссионер в Ливонии, Майнгард, пришедший сюда в 80-е годы XII века по следам немецких купцов, оказался еван-г'елистом проницательным и даже расчетливым. После того, как ли-вонцы пережили ожесточенный набег со стороны литовцев,

«Майнгард назвал ливонцев глупцами за то, что у них не было фор -тификационных сооружений. Он пообещал, что построит им замки, если они примут решение стать сынами Господа. Те согласились и по -клялись принять крещение. И вот на следующее лето из Готланда были доставлены каменщики».

Вскоре в Ливонии впервые появились каменные замки, воздвиг­нутые иностранными строителями. Для местных народов, которые до этого знали лишь укрепленные сухой кладкой земляные стро­ения, каменная кладка на известковом растворе явилась откровени -ем. Таким образом, Майнгард подметил военное превосходство своего народа, немцев, и попытался использовать его в своих целях, то есть для обращения ливонских язычников в христианскую веру. В итоге, однако, его одурачили: едва заполучив себе новые замки, ливонцы поспешили вернуться к язычеству.

Эта история, изложенная на первых страницах «Хроники» Ген­риха Ливонского, служит прологом к той теме, которая проходит красной нитью через все его сочинение, — военному превосходст­ву немцев и постепенному распространению их ратного мастерства

86

Роберт Бартлетт. Становление Европы

среди их врагов. Каменные замки представляли лишь один элемент этого превосходства — у немцев на вооружении были еще и мощ­ные доспехи. Это давало им не только физическое, но и психологи­ческое преимущество. Так, перед лицом превосходящих сил литов­цев, немецкий князь Конрад «... и сам, и его конь закован в латы, как рыцарь, двинулся в бой против бесчисленных литовцев во главе тех немногих немецких воинов, которые у него оставались. Тогда неприятель дрогнул, ослепленный блеском доспехов, Господь на­слал на него ужас, и литовцы расступились перед немецким вой­ском». Отметим, что именно «блеск доспехов» (nitor armorum) по­верг врага в панику. Когда группа немецких рыцарей «двинулась в самую гущу вражеских воинов, те испугались вида их закованных в броню лошадей». Конечно, преимущества, которые открывало в бою применение доспехов, не ограничивалось только внушаемым неприятелю ужасом. Генрих Ливонский отмечает полное отсутст­вие у местных воинов надежного защитного снаряжения, что дела­ло их исключительно уязвимыми в бою. В одном из сражений «не защищенные доспехами неприятельские воины падали под градом стрел, которые разили их во все части тела». Генрих точно фикси­рует подмечаемые им различия: эстонцы «не носили лат, поскольку не имели такой привычки к доспехам, какая была у других наро­дов».

Уязвимость не защищенных доспехами или легко вооруженных прибалтийских воинов сочеталась с превосходством немцев в мета­тельном вооружении. Решающее различие двух войск заключалось в наличии у немцев арбалетчитков. Они могли оборонять крепость или корабль; они могли сражаться на поле боя; они были незамени -мой силой при штурме вражеских укреплений. Описан случай, когда неприятель обошел крепость стороной только потому, что на­встречу ему выступили арбалетчики. Это произошло в 1206 году, когда русские переправились через реку Двину и подошли к кре­пости Укскюлль, построенной немцами незадолго до этого. «Неко­торые получили серьезные ранения от стрел арбалетчиков... Им стало ясно, что в крепости засели немцы, и они предпочли двинуть­ся дальше по реке... Русским было неведомо искусство стрельбы из арбалета».

Немцы имели превосходство и в осадном деле. При штурме кре­пости Межотне в 1220 году

((одни воины строили башню, другие возводили патерель, третьи вели огонь из арбалетов, четвертые построили "ежей" (передвижные укрытия) и начали подкоп под крепостной вал. Были еще такие, кото -рые носили из леса бревна и кидали их в ров, после чего перетащили через него башню, тогда другие тоже принялись копать, укрываясь под нею.., наконец была воздвигнута большая машина, и в форт полетели огромные камни. Их размер поверг защитников крепости в великий ужас»,

3. Военное искусство и политическая власть

87

Сочетание осадных башен, подкопов и метательных орудий было на редкость эффективно. Самый большой страх наводили на обороняющихся массивные метательные орудия. Среди местных приемов ведения боя достойного ответа этим новшествам не суще­ствовало. При осаде Феллина ((немцы соорудили машину и, метая камни денно и нощно, сокрушили укрепления и положили бесчис -ленное множество людей и животных, которые скрывались внутри крепости, ибо эстонцы никогда не видели ничего подобного и не укрепляли домов так, чтобы они могли выдержать подобный штурм», «...ибо эстонцы никогда не видели ничего подобного» — в этой фразе, как в капле воды, отражен тот разрыв, какой существо­вал в развитии военного дела в сердце Европы (в лице Франции, Германии и Англии) и на ее географических окраинах. Именно на­личие этого разрыва позволило небольшой кучке немцев навязать свое владычество куда более многочисленным коренным народам Восточной Прибалтики. Однако Генрих Ливонский в своей «Хрони­ке» не только описывает военные победы немцев; в его труде нахо­дит отражение и сопротивление местных племен немецкой экспан­сии. В процессе этого сопротивления прибалтийские народы и сами овладевали новыми тактическими приемами.

Коренным народам новая военная наука давалась нелегко, и не -которые первые попытки сопротивления оказались настолько не­удачными, что походили скорее на фарс. Так, во время осады Холма в 1206 году «русские тоже соорудили небольшую машину по примеру немецкой, но, будучи незнакомы с техникой метания кам­ней, они направляли их назад и поранили многих своих воинов». Столь бесславные попытки привели к тому, что после первых не­мецких вторжений потребовалась жизнь почти целого поколения, чтобы коренные народы к 20-м годам XIII века стали наконец овла­девать и метательными орудиями, и арбалетом. Если немцы (или датчане, которые в тот период тоже вторгались в земли Восточной Европы) стремились установить свое владычество в .этом регионе, им было необходимо для этого опираться на местное население. Коренные жители были нужны им не только как производители сельскохозяйственной продукции, уплачивающие дань и десятину, но и в качестве военных союзников. Чужестранцев для поддержки независимого военного формирования было явно недостаточно. В то же время, для того чтобы рассчитывать на действенную под­держку местных дружин, им требовалось хотя бы минимальное знакомство с передовыми достижениями военного искусства их не­мецких завоевателей. Таким образом и происходил толчок к рас­пространению новых военно-технических знаний.

Способ, которым получили осадные орудия эзелийцы (один из народов, населявших современную территорию Эстонии), показы­вает, какими именно каналами шло это распространение. Эзелий­цы, которых можно считать одним из самых воинственных и ди­ких народов из всех, с кем пришлось столкнуться завоевателям, в

Роберт Бартлетт. Становление Европы

20-х годах XIII века готовились к крупномасштабному отпору за­хватчикам, и их приготовления включали среди прочих такие меры, как снаряжение специальных миссий к одному из соседних племен, уже овладевшему осадными орудиями благодаря опять-таки своим иноземным завоевателям:

«Некоторые из них отправились в Варболь изучать технику патере -ля, машины, которую принесли народу Варболя покорившие его датча -не. Они возвратились в Эзель и принялись строить патерели и другие машины и обучать других. Каждый из них делал для себя машины».

Вскоре они обучили этому искусству другие эстонские племена и русских. Если в начале своей «Хроники» Генрих Ливонский на­зывает применение осадных машин «немецкой техникой» (ars Theutonicorum), то к концу его труда появляется еще и сочетание «эзелийская техника» (ars Osiliarum).

Распространение немецкого военного искусства проходило и другими путями. Особенно это относится к начальному этапу, когда завоеватели нуждались в местных силах не только в качестве вспо -могательных и подчиненных им отрядов, но и в роли независимых союзников. Среди самых заманчивых приманок, которые они могли предложить потенциальному союзнику, было преподнесение в дар каких-либо новых средств ведения войны. Так, епископ Риги, пред­водитель немцев в Ливонии, отправил в дар соседним русским кня­зьям закованных в латы боевых коней и военных советников. Пра­витель другого соседнего королевства — Кукенойса (Кокенгузена) получил «двадцать крепких воинов, в доспехах и на коне, рыцарей, арбалетчиков и каменщиков для укрепления его крепости».

Коренные племена знакомились с новым оружием не только в виде орудий своих поработителей или даров союзников. Они добы­вали его и на поле боя, снимая с тел убитых вражеских воинов. Многие местные воины обзавелись кольчугами, сняв их с немецких трупов. При взятии крепостей в их руки попадали доспехи, кони и арбалеты. Какие-то фортификационные сооружения немцы укреп­ляли, но затем оставляли под натиском местных народов, теперь от­бить их назад становилось сложнее. В целом можно сказать, что к 1220-м годам немцы в некоторых областях оказались перед лицом противника, который использовал оружие и технику ведения боя, все в большей степени походившую на их собственную.

Из этой истории явствуют два вывода. Первый — что немцы об­ладали военным превосходством, основанном на наличии у них тя­желой конницы, каменных замков, арбалетов и осадных орудий (плюс к их преимуществам в кораблестроении). Второй — что раз­рыв в военном искусстве не был таким разительным, чтобы корен -ные племена не могли со временем ликвидировать отставание. До некоторой степени ситуация была схожа с более поздней колониза­цией Америки и Африки, однако в этом случае техническое пре­восходство завоевателей было не столь подавляющим.

3. Военное искусство ц политическая власть

89

Похожим образом развивались события в Уэльсе и Ирландии в XII и XIII веках. Здесь, как и в Восточной Прибалтике, первоначаль­ное вторжение иноземцев стало возможным благодаря военному превосходству завоевателей. Например, практика строительства замков была привнесена сюда именно захватчиками, и классичес­ким первым шагом англо-нормандских авантюристов, прибывавших в Уэльс или Ирландию в XII—XIII веках, было возведение централь­ного замка. «После того, как нормандцы победили англичан в бою, — писал о Уэльсе один наблюдатель XII века, — они присо­единили к себе и эту землю, укрепив ее многочисленными замка­ми»⁵⁷. Этот процесс ярко предстает в валлийской хронике под на­званием Brut у Tywysogion:

«Король послал к Гилберту фиц-Ричарду, который был храбр, зна -менит, и могущественен, и дружен с королем, — то был человек, слав -ный любыми своими делами, — и обратился к нему с просьбой при -быть к нему. И он явился. И король обратился к нему. "Ты всегда, — сказал он, — желал получить от меня часть земли бриттов. Теперь я вверяю тебе территорию Кадугана. Иди и возьми ее". И он с радостью принял ее из рук короля. И тогда собрал войско и со товарищи пришел в Середиджен. И захватил его и возвел там два замка» ⁵⁸.

Таким образом валлийцы познакомились с замками как инстру­ментом завоевания — в точности как Англия столетием раньше, а Ирландия полстолетием позже. В Ирландии закованные в тяжелые доспехи англо-нормандцы столкнулись с противником, не имевшим такой мощной защиты: «Иноземцы и ирландцы из Тимхэра [Тары] вступили в неравный бой: рубахи из тонкого атласа были на сынах Конна, иноземцы же были монолитной фалангой из металла»⁵⁹. Когда О'Конноры в 1249 году напали на Этенри и «увидели, как из города на них надвигается жуткая конница в кольчугах, страшный ужас охватил их, и они обратились в бегство»⁶⁰.

Тем не менее, как и в Ливонии и в других частях Восточной Ев -ропы, превосходство завоевателей в военной технике не было не­преодолимым и продолжалось не вечно. Хотя один валлийский автор XII века описывал, как англо-нормандцы «возводят замкк по образу и подобию французских»⁶¹, к концу столетия валлийские князья сами применяли осадные орудия и строили каменные замки62. Осмотические процессы, такие, как смешанные браки, прием гостей, наличие пленников на службе при дворе местных правителей, изгнание и временное союзничество, ломали барьеры между захватчиками и коренным населением. Превосходство в ис­кусстве фортификации и боевых доспехах, не говоря уже о пре­имуществе нетехнологического порядка (более высокие уровень жизни и численность населения) позволили англо-нормандской знати, в некоторых случаях при поддержке крестьянских поселе­ний, осуществить вторжение в Уэльс и Ирландию. Однако покоре­ния местного общества или замены его новым удалось избежать.

90

Роберт Бартлетт. Становление Европы

3. Военное искусство и политическая власть

91

Таким образом, Уэльс периода конца XI — конца XIII веков был в некотором смысле наполовину завоеванным государством. Анало­гично складывалась судьба Ирландии, однако здесь процесс приоб­рел постоянный характер. В обоих случаях на судьбе страны отра­зилось военное превосходство врага, которого хватило для установ -ления своего колониального правления, но не для того,чтобы запо­лучить все.

Успехи англо-нормандских завоевателей были не безграничны. Одной из причин этого было то обстоятельство, что их военное ис -кусство не всегда и не в любых условиях оказывалось превосходя­щим. Например, тяжелая конница хорошо подходила к равнинной местности, но в гористом рельефе Уэльса или на ирландских боло­тах воин в тяжелой кольчуге мог оказаться и бесполезен. В одном случае описывается, как кто-то из англо-нормандских предводите­лей побуждал своих людей побыстрее выбраться из узкой долины, где им грозила внезапная атака противника:

«Лорды и бароны! Слушайте все!

Быстрей пройдем эту долину,

Чтобы достичь холма,

И оказаться на твердой почве и открытой местности» ⁶³.

Неровности рельефа часто снижали эффект от применения за­падноевропейской тяжелой конницы, причем не только в Уэльсе или Ирландии, но и в Восточной Европе"⁴. Показательна в этом от­ношении гибель Вильгельма Голландского в 1256 году. Он атаковал фризов — «неотесаный, дикий и необузданный народ», чьи воины носили легкие доспехи и бились в пешем строю, вооруженные дро­тиками и топорами, и те коварно заманили его в замерзшее болото. Вильгельм, «в шлеме и кольчуге, верхом на огромном боевом коне, закованном в броню», провалился под лед и метался в ледяной воде, пока фризы не прикончили его⁶⁵.

Несмотря на подобные ограничения, есть все основания счи­тать, что в военном отношении центральные районы Западной Ев­ропы имели значительное превосходство. Это особенно наглядно видно из тех случаев, когда правители областей, расположенных на географической периферии, проводили осознанную политику ос­воения новых военных приемов. Это третий из упоминавшихся выше методов распространения передового военного искусства.

Если исконные правители поощряли преобразования в своем обществе, то у них появлялась возможность сохранить власть перед лицом внешней угрозы. То была своеобразная прививка нового к старому стволу. Этот процесс протекал в нескольких странах — Шотландии, западнославянских княжествах Померании и Силезии, в скандинавских государствах, но сопровождался переменами раз­ного характера. В некоторых случаях местную знать надо было по­давить и каким-то образом трансформировать либо нейтрализовать. Могли предприниматься усилия по поощрению притока иноземных

переселенцев. Могла быть сформирована новая аристократия. Су­щественные изменения подчас претерпевали и отношения с внеш­ними государствами.

Классическим примером страны, которая под руководством своей правящей династии, осознанно поощрявшей иммиграцию извне, видоизменилась сама, служит Шотландия. Этот процесс включал, в частности, полную трансформацию военной и полити­ческой системы скоттов. Картину того, как это происходило, можно воссоздать, рассмотрев три последовательных фазы многолетней истории шотландских набегов на север Англии. В годы правления Малькольма III (1058—93), а затем в 1138 и 1174 годах армии скот­тов подвергли Нортумберленд разграблению. В исполненных боли отчетах английских хронистов об этих трех эпизодах, естественно, традиционно присутствует мотив невзгод. Но есть и существенные различия, указывающие на перемены в военной и политической

сфере.

Когда воины Малькольма III в конце XI века в легких доспехах двинулись на юг, их целью было жечь, грабить и порабощать. Ус­пешный набег был большим шагом вперед в экономическом плане, поскольку служил источником пополнения поголовья скота и люд­ских ресурсов. «Молодые мужчины и женщины, и все, кто с виду подходил для тяжелой работы, были уведены в стан неприятеля... Шотландия наполнилась английскими рабами и служанками, так что отныне не осталось такой деревни и даже дома, где бы их не было»⁶⁶. Среди богоугодных деяний английской жены Мальколь­ма III, королевы Маргарет, было освобождение и выкуп таких ра­бов⁶⁷.

У англичан, оказавшихся перед лицом такой угрозы, было две возможности. Во-первых, они могли перебраться в другое место, более надежно защищенное. Хорошо укрепленный Дарэм в годы нашествия скоттов был наводнен беженцами. До нас дошло описа­ние того, как в 1091 году, к вящему неудовольствию автора-церков­ника, стада скота заполнили церковный двор и монастырская служ­ба была едва слышна за плачем детей и причитаниями матерей. Од­нако не у всякого поблизости было такое надежное укрытие, да и там, где было, места для всех не хватало. Альтернативой было бро­сить насиженные места и бежать в дикие места, ища защиты в горах и лесах⁶⁸. В 1091 году «некоторые попрятались в укромных местах в лесу и горах». В 1070 году скопы сделали вид, что возвра­щаются на свою территорию, дабы выманить беженцев из их укры­тия и заставить вернуться в родные селения, а потом разграбить ⁶Я Когда скрыться от врага в лесу или таком центре, как Дарэм, ока­зывалось невозможно, единственным убежищем становилась цер­ковь, где можно было хотя бы рассчитывать на каменные стены и могущество местного святого. Примерно в 1079 году воины короля Малькольма подошли в Гексаму:

92

Роберт Бартлетт. Становление Европы

((Народ Гексама знал о ярости короля, но что им было делать? Их было слишком мало, чтобы оказать сопротивление, ни крепости, где укрыться, ни союзников, от кого ждать помощи. Единственная их за­щита заключалась в силе их святых, которую они так часто ощущали на себе. И они собрались в церкви»⁷⁰.

В те времена на севере Англии замков почти не было. Замки, конечно, не могли бы вместить все население округи, однако они безусловно способствовали бы более достойному отпору завоевате­лям. Не имея же замков, население вверяло себя «защите мест, осе­ненных присутствием святых мощей»⁷!. (Другие средневековые ис­точники отмечают, что те районы, где не было замков, нуждались в особенно энергичных святых, как покровителях, так и мстителях⁷².) Ситуация менялась стремительно. По сути дела, перемены нача­лись уже во времена Малькольма III, причем происходили они по обе стороны границы. Во-первых, после нормандского завоевания по всей северной Англии начали возводить замки. Уже в 1072 году один такой замок был построен в Дарэме. Он предназначался не для того, чтобы защищать крестьянскую скотину или плачущих младенцев, а чтобы «епископ и его люди могли надежно укрыться в случае нападения». В 1080 году был возведен Ньюкасл, а в 1092 — Карлайл. В начале XIII века епископ Дарэмский основал замок в Норэме на Твиде «для отпора бандитским набегам и вторжениям скоттов»⁷³. Вторым, но не менее важным этапом стали события в самой Шотландии. Сыновья Малькольма III, в особенности Давид I (1124—1153), видели военное превосходство соседей и соперников с юга и начали проводить осознанную политику насаждения в Шот­ландии в качестве своих вассалов англо-нормандских рыцарей и ба­ронов⁷"*. В противоположность Уэльсу и Ирландии «нормандское завоевание» Шотландии было по сути приглашением, и только. Ко­роли скоттов могли отныне опираться не только на легковооружен­ное местное войско, но и на чужаков — тяжелых всадников и стро -ителей замков. Среди самых известных исторических источников, иллюстрирующих этот процесс, — грамота 1124 года о пожалова­нии королем Давидом земли Аннандейл на юго-западе Шотландии Роберту Брюсу, англо-нормандскому аристократу, один из потомков которого впоследствии правил на шотландском троне⁷⁵. Здесь, вдоль границ мятежной провинции Галлоуэй, было заложено об­ширное феодальное владение с замками башенного типа, причем хозяин этой земли поддерживал самые тесные связи с королем. Преимущества этого процесса в глазах короля были тем более оче -видны, чем явственнее ощущалась угроза извне местной знати и населению Галлоуэя. Уже в 1124 году под текстом грамоты постави­ли свидетельские подписи не местные магнаты, а переселенцы англо-нормандского происхождения.

Если перейти к рассмотрению шотландского вторжения 1138 го­да, то совершенно очевидными оказываются политические и воен­ные последствия распространения новых военных технологий как в

3. Военное искусство и политическая власть

93

Англии, так и в Шотландии⁷⁶. В некоторых случаях набеги этого года носили характер примитивного разграбления и взятия рабов, хорошо знакомого отцу короля Давида: «Все мужчины были убиты, а девушки и вдовы, обнаженные и связанные, толпами угнаны в Шотландию в рабство». Тем не менее времена менялись. Известно, что король Давид свою часть рабов вернул, хотя не исключено, что это лишь штрих к портрету конкретной исторической личности и не стоит делать обобщений. Источники выделяют как особо жесто­ких поработителей пиктов, то есть коренных шотландцев⁷⁷. Однако армия скоттов в 1138 году состояла не из одних пиктов или воинов из Галлоуэя, «прославившихся» тем, что мозжили младенцам голо­вы о порог⁷⁸, но и значительное количество недавно осевших в этой стране нормандских рыцарей. Армия скоттов образца 1138 го­да становилась все более похожа на аналогичные войска англо-нор­мандской Англии.

За время, прошедшее после 1070 года, изменились и методы ве­дения войны. Строительство замков на севере Англии означало, что захватчики столкнулись с новыми трудностями, Рыцари, засевшие в английских замках, могли совершать неожиданные вылазки и обра­щать скоттов в бегство⁷⁹. Их необходимо было нейтрализовать. Воз­можно, что для этого могла потребоваться длительная осада. В одном случае король Давид держал в осаде замок Уорк на протя­жении трех недель, применяя «арбалеты и механизмы» °^. Замки яв­ляли собой новую цель и новый инструмент ведения войны. Они таили в себе не только новые сложности, но и новые возможности. Д\я Малькольма III, в конце XI века, вопрос «захвата» Нортумбер­ленда вряд ли бы стоял. Он мог жечь, грабить, порабощать. Он мог взыскать дань или отступного либо взять заложников. Но как толь­ко его люди возвращались в Шотландию, все его внешнее могуще­ство сводилось к потенциальной угрозе соседним народам. Когда же на Севере были отстроены замки, захват этой земли стал более реальным: отныне он означал захват и удержание замков. За не­сколько лет до вторжения 1138 года Давид I как раз это и сделал: «огромным войском он занял и удерживал пять замков»⁸¹. В число этих пяти входили Карлайл, Ньюкасл и Норэм — те самые замки, которые были воздвигнуты для отпора скоттам. Парадоксально, но фортификационные сооружения, призванные защищать от вторже­ния, сделали это самое вторжение и завоевание куда более реаль­ным и продолжительным. Замки стали инструментом для осущест­вления владычества.

Напряжение и трудности, с которыми сталкивалось королевст­во, оказавшись перед лицом описанного выше военно-политическо -го процесса, наглядно проявились на поле боя при Норталлертоне, где в 1138 году состоялась так называемая «битва Штандартов» между скоттами под водительством короля Давида и англо-норманд­скими войсками Северной Англии. Перед самым сражением в стане скоттов произошла отчаянная ссора. Король и его норманд-

94

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ские и английские советники решили выставить в авангард «так много рыцарей в доспехах и лучников, как только возможно». Тот­час же возроптали воины Галлоуэя: «Чего, о король, ты робеешь, и почему так страшат тебя эти железные доспехи, что ты видишь вда­леке?.. Мы уже побеждали людей в кольчугах». Один из шотланд­ских эрлов даже похвалялся: «О король, зачем ты идешь на поводу у этих чужеземцев, когда ни один из них, при всей их броне, в се­годняшнем бою не останется стоять передо мною, хоть я и без до­спехов!» В ответ один придворный нормандец обвинил эрла в бах­вальстве, и ситуация разрядилась только тогда, когда король согла­сился поставить отряды Галлоуэя вперед.

В сражении сразу стало ясно, какие трудности для противника таят в себе новые методы ведения боя. Воинские порядки отлича­лись разительно. Передовые отряды скоттов образовали галлоу-эйцы, «незащищенные и голые», с копьями и щитами из воловьей кожи. За ними двигались войска под командованием сына короля, в составе рыцарей и лучников. Собственная гвардия короля включала английских и французских рыцарей, зги больше походили на про­тивника, нежели на передовые отряды своего войска*Ч

В «битве Штандартов» галлоуэйцы отважно и решительно шли вперед, воодушевляя себя боевыми возгласами, но их остановили плотные ряды закованных в броню рыцарей и град стрел — «север­ные мухи с жужжанием вылетали из колчанов и обрушивались на них, как ливень». «Сплошь покрытые стрелами, как еж иголками», лишившись сраженных в бою командиров, остатки шотландского войска дрогнули. Вскоре англичане перешли в наступление, рыцари шотландского короля увели его с поля боя, и вся армия скоттов об­ратилась в бегство. До самой границы ее атаковали еще и местные племена, которые давно страдали от шотландских грабежей и набе -гов. Король Давид, должно быть, мечтал, чтобы у него было больше иностранных рыцарей и баронов, а военные преобразования шли быстрее — тогда они могли бы продвинуться дальше.

Его внук Вильгельм I Лев (1165—1214} продолжил политику ко­роля Давида. «Он всячески привечал, любил и держал при себе иноземцев. Своих же земляков он никогда не жаловал». В 1173— 1174 годах он вторгся в Англию в попытке захватить Нортумбер­ленд, где надеялся «заполучить замок и его главную башню». Виль­гельм начал осадную войну. Его осадные орудия, однако, были не­совершенны (одна метательная машина поубивала нескольких соб­ственных воинов — этот случай похож на описанную выше исто­рию с прибалтами, прозошедшую 30 годами позднее), однако в целом война была похожа на тогдашние военные действия во Франции или Германии. Помимо не защищенных доспехами мест­ных ополченцев, в его армии были собственные рыцари и много­численные французские наемники. Когда читаем о сражении при Альнвике, где король был взят в плен, то узнаем о том, насколько мужественно проявил себя король скоттов. В отношении него упот-

3. Военное искусство и политическая власть

95

ребляются эпитеты pruz и hardi (мудрый и храбрый) — классичес­кая похвала рыцарю тех времен. Рыцари Шотландии называются «славными вассалами» (mult bons vassaus), о них сказано, как, сра­жаясь с английскими рыцарями, они проявляли взаимное уваже­ние, как были вынуждены сдаться и ожидать выкупа. Один поеди­нок между рыцарями двух армий описан в таких выражениях:

«В тот день особо отличился Вильгельм де Мортимер. Как разъ­яренный вепрь, носится он в гуще противника. Он наносит серию мощных ударов, но в ответ получает не менее сильные. Вдруг он ока -зывается лицом к лицу с бесстрашным рыцарем, лордом Бернаром де Бейлиолем... Он повергает его вместе с боевым конем наземь, но осво­бождает под честное слово, как полагается между рыцарями. Лорд Бер -нар проявляет себя наилучшим образом, он достойный противник. В конце сражения слава достанется тому, кто лучше бьется мечом и по -ложит больше врагов»⁸³.

Единственное, что отличает в данном эпизоде шотландских ры­царей от английских, это то, что они находятся в противоборствую­щих станах. Если верить одному источнику, то король Вильгельм по ошибке сначала принял наступающих англичан за своих людей, возвращающихся из очередного набега⁸⁴. Вот наглядный показатель того, насколько внешне стали похожи конницы двух армий. И этот момент отлично уловили галлоуэйцы. Для них английская знать и пришлые аристократы нормандского происхождения являли собой такого же противника, как армия с южных рубежей. Как только они услыхали о захвате короля Вильгельма в сражении при Альнви -ке, они поднялись, разрушили все новые замки, выстроенные в Гал-лоуэе, и поубивали всех чужаков, каких сумели отыскать ⁸^. Эта их акция показывает, насколько напряженная борьба развернулась в Шотландии в результате появления там, пускай по приглашению правящего дома, новой знати, владевшей передовым военным ис­кусством. Тем не менее будущее было за чужаками. В XIII веке именно армия закованных в латы воинов и арбалетчиков обеспечи­ла шотландцам превосходство над «незащищенными и голыми» жи­телями острова Мэн⁸⁶. К XTV веку потомки нормандских рыцарей уже владели шотландской короной.

Процесс, протекавший в Шотландии между XI и XIV веками, имеет параллели и в других странах. Так, Померания, которая в конце XI века была страной легкой конницы, набегов за рабами и политически раздробленного общества, за XII—XIII века измени­лась кардинально. Пригласив многочисленных германских рыцарей, даровав им землю и заполучив их к себе на военную службу, мест­ная правящая династия тем самым укрепила собственное могущест­во и получила возможность, наподобие Шотландии, противостоять натиску извне. В грамотах померанских князей первой половины XIII века год от года растет число свидетельских подписей немец­ких рыцарей, и они все больше напоминают документы типа жало-

96

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ванной грамоты Аннандейля, упомянутой в Главе 2. Написанный в другое время и в другом месте, этот документ был сродни грамотам, порожденным схожими мотивами и побуждениями.

В скандинавских королевствах, как и в Шотландии, прогресс в военной области совершался без завоевания извне. Датские граж­данские войны 30-х годов XII века знаменуют появление немецкой тяжелой конницы и осадной техники в Скандинавии: в 1133 году в Роскильде саксы построили осадные машины, и на следующий год триста немецких «сильнейших воинов» (milites... fortissimi) прини­мали участие в битве при Фотевике⁸⁷. Однако внедрение военных новшеств и привлечение иноземных рыцарей явно проходило под контролем местных правителей. Хотя между сторонниками передо­вого военного дела и консерваторами шла ожесточенная борьба⁸⁸, скандинавские правящие династии и знать на всем протяжении пе­риода военной модернизации сохраняли свою власть и независи­мость.

Привлечение в свое войско нормандских рыцарей королями Шотландии, так же, как германских — правителями Померании или Дании, может иметь двоякое объяснение. Во-первых, и это причина более общего плана, найм иностранных воинов сам по себе имел определенную привлекательность в глазах любого сре­дневекового правителя. Ни один из них не стремился развивать на­циональную государственность, зато все жаждали укрепления и расширения своего военного могущества. Самым простым спосо­бом добиться этого и был набор воинов с их последующим возна­граждением. Никаких причин ограничивать этот набор политичес­кими барьерами не было. В действительности для правителя в нем были реальные преимущества. Иноземные воины, во всяком случае поначалу, оказывались в полной зависимости от того монарха, ко­торому служили. Они никак не были связаны с местной аристокра­тией, не были привязаны к этой земле, а потому их преданность не подвергалась сомнению, и они не могли составить серьезного со­перничества власти. Они были мобильны, стремились проявить себя и заслужить награду. Вот почему не приходится удивляться, что военные дружины многих крупных правителей Средневековья в значительной степени состояла из иностранных воинов. Однако в таких областях, как Шотландия или земли западных славян, эти со­ображения общего порядка подкреплялись еще и некоторой специ­фикой: здесь чужаки были носителями более совершенной техники ведения войны. Это объясняет приход англо-нормандцев в Шотлан­дию и ту роль, какую сыграли в XII—XIV веках в Польше, Богемии, Венгрии и других землях Восточной Европы немецкие гости (hos-pitesj°®. Говоря словами одного венгерского проповедника, «по мере того, как из разных земель приходят поселенцы, они несут с собой разные языки и обычаи, разные умения и виды оружия, ко­торые служат украшению и славе королевского дома и смиряют

3. Военное искусство и политическая власть

97

гордыню внешних правителей. Королевство, в котором есть только один народ и одна традиция, обычно слабое и непрочное»⁹⁰.

Конечно, было бы упрощением пытаться объяснить изменения на политической карте Европы 1300 года одним только воздействи­ем конкретного вида военного искусства. Часто решающими оказы­вались другие факторы. Нельзя упускать из виду многочисленные соображения политического и культурного толка, не говоря уже о демографических и экономических факторах. Для Шотландии, в противоположность Уэльсу и Ирландии, решающим в жизнеспособ­ности государства оказалась достигнутое на раннем этапе динас-•тайное единство. В Восточной Европе политическое будущее целых народов порой определялось временем их обращения в христиан­скую веру: те, что были крещены раньше, то есть до 1000 года, вступили в Позднее Средневековье в качестве монархий, у других была иная участь. Как можно было бы ожидать, военные процессы скорее взаимодействовали с политическими, нежели определяли их. Тем не менее один из важнейших элементов общеисторического процесса той эпохи заключался в распространении тяжелой конни -цы, замков и передовой баллистической техники из районов их происхождения между Луарой и Рейном в земли, а значит и армии ирландских королей и литовских герцогов.