12. Политическая социология Европы после экспансии

«Эту землю они изменили совершенно»¹,

НОВЫЕ КОНТУРЫ ЕВРОПЕЙСКОГО ХРИСТИАНСТВА

Среди разных аспектов латинохристианской экспансии в эпоху Высокого Средневековья одно из центральных мест занимает гео­политический. Между серединой X и серединой XTV века католи­ческий мир почти удвоился в размерах, и хотя эта религиозная экс­пансия не всегда подразумевала завоевание или иммиграцию, часто это оказывалось именно так. На Пиренеях, в государствах кресто­носцев Восточного Средиземноморья и во многих районах Восточ­ной Европы включение новых территорий в сферу господства Рим­ской церкви сопровождалось формированием новой военной и кле -рикальной элиты и расселением городских и сельских колонистов. В результате произошли изменения в самой географии власти. Те области, которые прежде страдали от язычников или мусульман­ских набегов, сами теперь стали источником агрессии. Гамбург, чьи поля еще в 1110 году были разграблены славянами-язычниками², в XIV веке уже являлся одним из ведущих городов ганзейской лиги, чьи купцы создали по всему Балтийскому побережью целую цепь немецких торговых христианских городов. Нижняя Эльба более не являлась зыбкой границей, а превратилась в оплот обширной торго­вой системы от Лондона до Новгорода. Похожим образом сараци­ны, в X веке беспрепятственно совершавшие набеги на Тирренское побережье, в 1104 году поднялись вверх по Арно и сожгли Пизу. Однако вскоре пизанцы уже сражались с мусульманами на их тер­ритории — в городах Сицилии и Африки. В 1087 году большой отряд пизанцев, амальфианцев и генуэзцев разграбил североафри­канский порт Аль-Махдия и истребил его жителей. Отчасти плоды грабежа были использованы на украшение пизанского собора Девы Марии и строительство церкви св. Сикста в Кортевеккии. Вчераш­ние жертвы сегодня становились хищниками. Барселона в 985 году была разграблена прославленным кордовским полководцем Аль-Мансуром, но к середине XIV века каталонцы уже правили целой средиземноморской империей. По всей границе латино-христиан-ского мира решительные изменения претерпевала модель взаимоот­ношений палач-жертва. Такие города, как Гамбург, Пиза и Барсело-

12. Политическая социология Европы после экспансии

319

на, перестали быть приграничными и превратились в процветаю­щие центры колонизации и торговой активности.

Начиная с XI века невиданное могущество стали обретать и мо­реплаватели Западной Европы. Они получили возможность перево­зить и «десантировать» целые армии практически в любом уголке изведанного мира. После 1016 года, когда Пиза и Генуя подчинили себе Сардинию, итальянцы неуклонно наращивали свое господство на Средиземном море. Альмерия, Аль-Махдия, Дамьетта, Констан­тинополь: армии западных рыцарей могли быть высажены в любой точке средиземноморского бассейна, даже если потом их ожидало фиаско: военное превосходство западноевропейских армий не всег­да соответствовало уровню превосходства перевозивших их фло-товЗ. С XII века немцы активно вовлекали в сферу католического влияния Балтийский регион, опираясь на свой оплот — Любек. Из устья Траве немецкие экспедиционные войска почти ежегодно со­вершали морские походы, стремясь создать на Балтике «кайму» не­мецкого христианского влияния, которая со временем протянулась от Любека до Финляндии. В этом процессе принимали участие и датский и шведский флоты. Время языческих полчищ, рыщущих по Балтике в поисках добычи, миновало. Точно так же, как владычест­во мусульман на Средиземноморье, было оттеснено и господство язычников на Балтийском море. Одной из отличительных черт Вы­сокого Средневековья как раз и стало установление господства на морях христианских флотов.

Постепенно западноевропейские купцы добрались до всех тран­зитных пунктов, где их государства и народы соприкасались с дру­гими регионами Старого Света. Немцы пересекли Балтику и до­стигли Новгорода и Смоленска. Немного южнее, в Киеве, можно было встретить итальянских купцов, добиравшихся сюда из Кон­стантинополя. Морские торговые пути венецианских и генуэзских купцов простирались от Черного моря по всей акватории Среди­земного и впоследствии через Балтику достигли Брюгге и Сауттэмп-тона. Здесь столкнулись интересы итальянских и ганзейских куп­цов. Если смотреть по карте, то торговая экспансия Высокого Сред­невековья охватывала Европу парой гигантских «клещей», держав­шихся на Гамбурге и Любеке на севере и Генуе и Венеции на юге. Итальянские «клещи» тянулись на восток в Египет и Русь, на запад — на север Африки и в Атлантику, а немецкие купцы реши­тельно проникали в Евразию по рекам Балтийского бассейна, одно­временно поддерживая активные торговые отношения с западными текстильными городами Фландрии и шерстяными рынками Англии. Торговые города Германии и Италии одновременно служили рас­пространению и интеграции экономики и культуры Запада.

Другая важная перемена геополитического характера, которая стала следствием экспансии Высокого Средневековья, вытекала из любопытной особенности латинской христианской церкви эпохи Раннего и развитого Средневековья: ее символические центры, в

320

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

321

которых генерировалось единое вероучение и формировалось ду­ховное самосознание, существовали в отрыве от политических и в меньшей степени — от экономических центров. Это особенно ясно видно на примере Рима. В начале X века город находился на окраи­не латино-христианского мира, в каких-то ста милях от опорных баз сарацинов и греческих церквей, и порт его то и дело подвергал­ся набегам мусульман-пиратов. Связи с отдаленными территория­ми, входившими в сферу влияния Римской церкви, — Астурией, Ирландией или Шотландией — были зыбкими. За XI—XII века, с утверждением латинского господства на юге Италии и островах центрального Средиземноморья, эти связи обретали все большую устойчивость. Тем не менее сам Рим, как и прилегающие глубин­ные области, никогда не занимал того центрального положения, какое сумела завоевать Северная Франция или — в экономическом плане — Ломбардия, Фландрия или Рейнланд. Паломники, совер­шавшие путешествие в Рим из Парижа, Милана или даже Лондона, попадали в город, исключительно богатый традициями античной империи, святыми реликвиями и церквями, но нельзя сказать, что они прибывали из политических, экономических или культурных окраин в центр. Если говорить с формальной и правовой точки зре­ния, то Рим не являлся метрополией в полном смысле. К слову ска­зать, когда в XIV веке встал вопрос о переносе папского престола в Авиньон, то одним из аргументов выдвигался, в частности, тезис, что Авиньон «в большей степени равноудален от современных гра­ниц католической церкви»⁴.

В Раннем Средневековье корреляции между географической пе­риферией и религиозным центром придавалось особое значение, Считалось, что центры паломничества должны лежать на краю земли. Это не только превращало их в удобные полигоны для под­спудных экспериментов, но также служило выполнению одной из традиционных функций паломничества — быть местом покаяния. Такие пункты, как Сантьяго на северо-западе Испании, или в мень­шей степени Сент-Дэвид на западном побережье Уэльса, действи­тельно находились на краю суши. Еще дальше от центров лежала сама Святая земля. Иерусалим, место зарождения и в символичес­ком смысле «сердце» христианского мира, священный город, вос­принимавшийся жителями любого западного города как представи­тель и защитник на Небесах, на протяжении многих веков служив­ший объектом христианского паломничества и ожесточенных сра­жений, лежал на самой восточной окраине латинского господства, в 2 тысячах миль от долин Рейна, Сены или Темзы и при этом за всю эпоху Средневековья находился в руках у христиан всего девя­носто девять лет. Тем не менее его физические и вербальные при­меты можно было встретить по всей Западной Европе: в честь Свя­той Гробницы или по ее подобию возводились бесчисленные цер­кви, а тамплиеры несли имя храма Соломонова во все свои поселе­ния, в каких бы областях Западной Европы они ни находились.

Эти регионы имели огромное культурное значение, а перемены Высокого Средневековья коснулись самого их расположения: они более не лежали на дальних географических окраинах. Иерусалим практически столетие находился под властью христиан. Рим полу­чил возможность обратить свой взор на католические церкви коро­левства Сицилия и на восток, в франкскую Грецию. Сантьяго, ли­шившийся знаменитых колоколов в результате нападения в 997 го­ду мусульманского войска под командованием Аль-Мансура, полу­чил их назад из кордовской мечети, когда Кордова пала в 1236 году под ударами Фердинанда III⁵: легко уязвимый в X веке, этот свя­щенный город теперь отстоял далеко вглубь от границ христианско­го мира и был надежно защищен многомильным буфером христи­анской земли. Таким образом, к XIII веку символический центр тя­жести латинского христианства значительно приблизился к его со­циально-экономическому центру. Святые места и наиболее круп­ные города, святыни и центры производства были теперь связаны намного более тесными узами, чем в Раннем Средневековье.

Протяженная граница католической Европы, тянувшаяся от Ис­пании до Финляндии, четко делилась на две зоны. В Средиземномо­рье католики противостояли мусульманским (и греческим) общест­вам, которые были не менее богаты и имели не менее развитые го­рода и культуру. Оставаясь ярыми религиозными противниками ка­толиков, мусульмане имели с ними общее в том, что тоже испове­довали монотеистическую веру, основанную на священном писа­нии, божественном откровении и, вопреки распространенному, но не вполне компетентному мнению, отрицании идолопоклонства. Ситуация в Восточной и Северной Европе была в корне отличной. Здесь католикам противостояли менее населенные, по преимущест­ву сельские и неразвитые в культурном отношении общества, чье отсталое и неграмотное население исповедовало местные политеис­тические верования и идолопоклонство. В результате таких фунда­ментальных различий между исламом Средиземноморья и восточ­ноевропейским язычеством по-разному сложилось история как самого завоевания и обращения в христианскую веру этих регио­нов, так и последующего утверждения Церкви в культурной и идео­логической сфере.

Первое крупное следствие этих различий проявилось в том, что в Северной и Восточной Европе обращение в христианскую веру стало по сути составной часть более широкого процесса переориен­тации или, если говорить точнее, вестерниэации, усвоения принци­пов и норм романо-германской цивилизации в том виде, как они сформировались на территории бывшей империи Каролингов. Ин­теграция западных славян-язычников в католический мир в XII ве­ке совпала с появлением письменной документации, созданием ин­корпорированных городов и началом чеканки монеты. Появление письменной культуры, городов и денег составляли часть той широ­кой социально-культурной трансформации, в которой христианиза-

322

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

323

ция играла очень существенную, но не исключительную роль. Язы­ческая знать сама признавала авторитет и могущество христианско­го мира, и примечательно, что представители этой знати приняли христианство раньше, чем основная масса их населения. Один ис­точник передает спор, состоявшийся во время миссионерской кам­пании 1128 года, когда группа померанских язычников, выступав­ших за принятие христианской веры, высказала мнение, «что неве­роятно глупо отделять себя, словно младенцы — жертвы выкидыша, от лона Святой Церкви, в то время как все провинции соседних го­сударств и весь римский мир давно приобщились к христианской вере»⁶. Заметим между прочим, что этот тенденциозный пассаж вышел из-под пера христианского автора, но нет сомнения, что пример «всего римского мира» был действенным инструментом агитации. Уже в VIII веке христианским миссионерам советовали напоминать язчникам о «достоинстве христианского мира, в срав­нении с коим они представляют действительно ничтожное мень­шинство, выступая хранителями своих древних предрассудков»⁷.

В Средиземноморье ситуация была совершенно иной. Здесь, по всей видимости, подчинение мусульман христианам неизменно ста­новилось следствием военного поражения, в силу чего темпы обра­щения мусульман в христианство оставались очень низкими. По сравнению с языческими народами Восточной и Северной Европы мусульмане обладали существенно более формализованной и уни­версальной религией, действовали в соответствии с собственным священным писанием и своими законами и всегда могли рассчиты­вать на помощь или убежище у братьев по вере в соседних ислам­ских государствах. Они были представителями более широкого мира, который вполне мог соперничать с Западом в могуществе, бо­гатстве и культуре.

Различия в колониальной ситуации на этих двух участках гра­ниц католического мира усугублялись разным отношением христи­анских правителей к праву неверных на отправление своего рели­гиозного культа. В случае политеистического идолопоклонства на официальном уровне право на исконный культ никогда не предо­ставлялось. Иногда те методы, какими шло насаждение новой влас­ти, свидетельствовали о сохранении культового синкретизма, но не было случая, чтобы христианский правитель или церковные власти официально допускали послабления в отношении языческого куль­та. Подчас решительное разрушение исконной классовой структу­ры общества было как раз продиктовано стремлением защитить но­вообращенных и подавить отступников. Столкнувшись в Пруссии с массовыми восстаниями наподобие «Великого отступничества» 1260 года, Тевтонские рыцари сделали христианское вероисповеда­ние главным критерием лояльности автохтонного населения к новым властям. Зарекомендовавшим себя «благонадежными» предоставлялась личная свобода и льготные права наследования не­зависимо от их прежнего статуса по прусскому закону. Политичес-

лояльность стала отождествляться с готовностью отказаться от нехристианской религии.

В то же время в Средиземноморье мусульманским общинам за­частую предоставлялись одинаковые права с иудеями, то есть га­рантировалась возможность беспрепятственного, хотя и в опреде­ленных пределах, отправления общинного культа. При том, что в отвоеванных у мусульман испанских городах главные мечети пре­вращались в церкви, мудехары — исламские подданные христиан­ских правителей — продолжали исповедовать ислам вплоть до на­чала XVI столетия. Как написал о Валенсии историк Роберт И. Берне: «В этой христианской земле можно было чаще слышать зов муэдзина с минарета, чем звон колоколов с колоколен»⁸.

Различная политика христианских властей в отношении языче­ства и ислама имела еще одно парадоксальное последствие: корен­ное население в государствах Средиземноморья в гораздо большей степени соответствовало своему положению подданных и жителей колоний, чем во многих случаях на севере и востоке Европы. В языческой Восточной Европе выбор стоял очень остро — между со­противлением и крещением, и многие дальновидные местные ди­настии и знать выбирали второе. В Средиземноморье существовала третья возможность — жить на правах религиозной общины, кото­рая хоть и потерпела поражение, но не поставлена под запрет. В результате в таких регионах, как Скандинавия или княжества за­падных славян, при обращении в христианство сохранялась преем­ственность власти, и местные династии сохраняли свое господство. К примеру, великие герцоги Мекленбургские, правившие вплоть до 1918 года, были прямыми потомками языческого князя XII века Никлота. В Средиземноморье же власть туземных правителей не простиралась дальше пределов узаконенной, но изолированной об­щины неверных, или, как называли себя сами мусульмане, дхимми (dhimmi).

Ясно, что новые структуры и новые поселения на европейской периферии создавались по образу и подобию существовавших в центре. В Западной Германии, Франции или Англии, после того как земля была расчищена и заселена, колонистам зачастую предостав­лялись существенные привилегии, в частности, льготная рента или статус вольного поселения. Первые годы освоения порой оказыва­лись для них не менее трудными, чем для переселенцев в Остзид-лунг. Создание новых городов в центральных областях и на окраи­нах протекало по одному шаблону. Правители наподобие графа Шампани конца XII века Генриха Великодушного, расчищавшего землю под пашню и строившие мельницы, или его современника Филиппа Эльзасского, графа Фландрского, который активно чека­нил монету, осушал болота и закладывал города , энергично осваи­вали и развивали новые территории — точно так же, как их совре­менники, больше проявившие себя на границах христианского мира, например, Викман Магдебургский.

324

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

325

Однако между внешними и глубинными областями имелись два различия. Во-первых, разным был сам масштаб заселения. На Пире­неях и в Восточной Европе новые поселения подчас создавались планомерно и широкомасштабно. Речь могла идти о тысячах акров земли, о десятках тысяч переселенцев. В области Толедо к той сотне населенных пунктов, которая существовала ко времени хрис­тианской Реконкисты 1085 года, в последующие столетия прибави­лись еще 80 новых поселений ™. По оценке специалистов, под пат­ронажем Тевтонских рыцарей в Пруссии было заложено почти 100 городов и 1000 деревень, а в Силезии за XII — начало XIV века появилось 120 новых городов и 1200 деревень¹¹. В Средние века лишь немногие регионы Центральной Европы могли похвастать по­добными масштабами освоения новых территорий. В английской Книге Страшного суда таких областей не отмечено. Было подсчита­но, что в Пикардии за время Высокого Средневековья подверглись систематической расчистке от леса около 75 тысяч акров земли, то есть не более 1,2 процента от общей территории области¹². Даже если включить в расчеты те площади, которые постепенное отвое­вывались у леса и целины, но зачастую нигде не фиксировались, и принять их равными 300—375 тысячам акров (что, конечно, намно­го превосходит реальные цифры), то и тогда суммарные масштабы расчистки пашни не превысят 7 процентов от общей площади.

Другим существенным отличием внешних окраин Европы было то обстоятельство, что здесь вступало в соприкосновение население разных национальностей, языков и религий. Когда новые поселе­ния закладывались в центральных районах, переселенцы поначалу могли столкнуться с неприязненным и недоверчивым отношением, однако тесное общение, смешанные браки, совместные сделки с недвижимостью и другим имуществом, наконец, просто более близ -кое знакомство друг с другом уже при жизни одного поколения, как правило, приводили к полному стиранию различий между ко­ренным и приезжим населением. В приграничных областях это на­блюдалось достаточно часто, однако культурные барьеры между двумя категориями населения оказывались более стойкими. В этих регионах Европы долго сохранялись противоречия национального, религиозного и лингвистического характера. Новый город в Уэльсе или Силезии значительно отличался от нового города в Бедфордши­ре или Вестфалии уже в силу того, что модель для его основания была принесена извне.

Как мы только что отметили, испанская Реконкиста и — не всегда и в меньшей степени — христианское завоевание Сицилии и Сирии породили особый слой покоренного населения, исповедо­вавшего иную религию, нежели его правители и новые поселенцы. В то же время колониальное порабощение в средневековой Европе принимало не только такую форму. Породив четкое самосознание христиан в качестве populus christianus, которые, выражаясь бес­смертными словами «Песни о Роланде», были «правыми», а язычни-

ки — «неправыми», средневековый колониализм вызвал к жизни и такие явления, как расизм в его идеологическом и психологическом варианте. Конечно, были районы, где эмигранты настолько превос­ходили в численности исконное население, что главным врагом переселенцев становились пни и болота, но такая ситуация была редкостью. Поскольку в целом в ходе средневековой экспансии той эпохи огромные все более крупные этнические и языковые группы людей переселялись в новые места в качестве завоевателей либо поселенцев, то средневековая католическая Европа все чаще оказы­валась опоясана лингвистически и этнически разобщенными обще­ствами. В Восточной Прибалтике и Ирландии, к примеру, колонис­ты сформировали зажиточную правящую элиту, тогда как большин­ство населения страны сохраняло свой исконный язык, культуру и структуру общества.

Ясно, что в каждом случае местная модель межэтнических отно­шений формировалась в зависимости от масштабов и природы ино­земной иммиграции. Во многом эта модель зависела от того, явля­лись ли иммигранты завоевателями или мирными колонистами, со -ставляли ли подавляющее большинство насления или малую толику, были ли это землевладельцы или работники, предприниматели или духовенство. Одной из крупных зон этнического смешения стала Восточная Европа, которая в эпоху Высокого Средневековья пере­живала масштабные преобразования в результате массового пере­селения немцев на восток, получившего названия Остзидлунг. Общим для большинства районов Восточной Европы было то, что в ходе Остзидлунга расселение немцев происходило, как правило, в тех областях, где они никогда прежде не жили, однако складывав­шаяся в результате этническая ситуация могла быть очень различ­ной. В некоторых местах, например, имела место полная германиза­ция. Так, в Бранденбургской миттельмарке совершила вооружен­ную экспансию и установила свое господство старинная немецкая династия Асканиев, под эгидой которой немецкие крестьяне и бюр­геры стали обживать новые поселения и основывать новые города. К конце Средних веков славянский язык в Миттельмарке практи­чески вышел из употребления. С тех пор эта область постоянно входила в состав Бранденбурга или государств, которые стали его преемниками, Пруссии, Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германия. В других регионах германи­зация принимала иные формы. В Силезии, польском герцогстве под властью одной из ветвей династии древних правителей Польши Пястов, процесс германизации в культурной сфере протекал в XIII веке, и местные герцоги и отцы церкви всячески поощряли не­мецких переселенцев. Сама правящая династия тоже стала перени­мать немецкие имена и переходить на немецкий язык. К XVI веку, когда Силезия оказалась под властью Габсбургов, отдельные райо­ны герцогства были уже не менее «немецкими», как и Бранденбург. Вроцлав (Бреслау), где был созван первый немецкий рейхстаг к вое -

326

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

327

току от Эльбы (1420 г.), был несомненно городом немецким. Однако в других областях Силезии немецкие переселенцы или, точнее, их потомки, напротив, подверглись славянизации. В основных чертах историю Силезии повторяла Померания, и во всех этих случаях важным моментом было широкомасштабное переселение немецких крестьян.

Дальше на восток, в некоторых областях Польши, Венгрии и Бо­гемии, немецкая иммиграция носила более ограниченный характер и преимущественно концентрировалась в городах. Здесь большин­ство населения было сельским, а горожане составляли существенно меньшую часть, при этом аристократические и правящие династии были славянскими либо мадьярскими. Немецкие бюргеры образо­вывали привилегированный, но разрозненный класс, часто опирав­шийся на поддержку и патронаж местных королей. Например, не­мецкие поселенцы в Трансильвании были приглашены туда венгер­скими правителями Арпадами и получили от них особые привиле­гии, которые, в частности, формулировались в так называемом Анд-реануме (Andreanum) — документе, изданном Андреем II в отноше­нии его «верных гостей, немцев Трансильвании» в 1224 году¹³. Оче­видно, что модель этнических отношений в городах Восточной Ев­ропы, которые основывались посреди сельской местности, населен -ной местным крестьянством и знатью, значительно отличались от городов германизированных областей вокруг Бранденбурга и Вроц­лава. Еще один сценарий разыгрывался в Восточной Прибалтике, севернее Мемеля (ныне — Клайпеда), где политическая власть была сосредоточена в руках чисто немецкого образования — ордена Тев­тонских рыцарей. Все тамошние города были основаны немцами, а туземное прибалтийское население, принадлежавшее к финно-угорской группе, сохраняло значительное численное большинство и оставалось преимущественно сельским. Здесь отношения между не­мецким городом и не-немецкой сельской местностью складывались подобно тем, что были в Польше, Венгрии и Богемии, при том, что политическая власть безраздельно находилась в руках у немцев, и в этом смысле Восточная Прибалтика напоминала Бранденбург.

Такие переменные, как масштабы немецкой иммиграции, рас­пределение политической власти между коренными и иммигрант­скими группами населения, а также сама история обращения в христианскую веру, существенно различались. Особенно важен последний из перечисленных факторов. Герцогства и королевства Польши, Богемии и Венгрии официально приняли христианство и сформировали церковную иерархию уже до того, как началась волна немецкой эмиграции. В то же время венды, то есть западные славяне, жившие по соседству с немцами, чехами, поляками и бал-тами, сохраняли язычество еще и в XII веке. Уже в XIII веке князья и прелаты немецких колониальных территорий наподобие Бранден­бурга были готовы извлечь всю возможную выгоду из своей репу­тации поборников христианской веры, даже при том, что офици-

альное язычество западных славян завершилось в 1168 году раз­граблением храма Арконы на острове Рюген. Вскоре после этого, с началом миссии в Ливонию и расселения немцев в Восточной При­балтике, стал формироваться совершенно особый тип политическо­го образования — государство, управляемое орденом крестоносцев, вся цель существования которого заключалась в вооруженном по­давлении язычников и схизматиков. Пруссия и Ливония как раз и приняли форму немецкого теократического государства, увязшего в бесконечной войне с местным языческим населением. Очевидно, что разные формы межэтнических отношений были связаны со степенью их зависимости и тождественности религиозным проти­воречиям. Разногласия по линии христианин-язычник могли усугуб­лять, превосходить или вовсе не иметь отношения к противоречиям на основе принадлежности к немецкой нации. Колонизация могла быть, а могла и не быть синонимом обращения в христианскую веру.

Прямые исторические последствия миграционных и межэтни­ческих процессов эпохи Высокого Средневековья мы видим и се­годня. В наше время, когда носители немецкого языка из стран Восточной Европы продолжают переселяться в Германию, когда люди гибнут в борьбе за право Британской короны на ирландскую землю или против него, становится понятно, что фундаментальные политические проблемы XX века глубоко уходят корнями в дина­мичную эпоху завоевания и колонизации шести- или семивековой давности. Экспансия Средневековья оказала на культурное самооп­ределение и политическое будущее жителей кельтских островов или Восточной Европы бесповоротное влияние.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ОБЛАСТЕЙ

Утверждение новой аристократии, строительство замков, разви­тие городов, новые сельские поселения, развитие письменной доку­ментации — все эти процессы обусловили фундаментальную транс­формацию затронутых ими регионов по периферии католической Европы. Политические последствия были различны. О государствах завоевания в Бранденбурге и Ольстере уже шла речь в Главе 2. Од­нако помимо них были и другие примеры. По всем окраинам Евро­пы можно было встретить военизированные общественные образо­вания. Особенно ярким примером служит Орденштат — государст­во Тевтонских рыцарей, которым правила иноземная религиозно-военная аристократия, так и не сумевшая интегрироваться в мест­ное общество (с натяжкой аналогом можно считать Родос). В дру­гих регионах тоже существовали свои государства-форпосты и «ут-ремеры» — в Леванте, Греции, землях кельтов. Во многих случаях самым удачным определением такого рода областей можно считать «полупокоренные страны». Наглядным примером служит Ирландия; еще одним — Уэльс до 1282 года. Вероятно, подобным же образом

328

Роберт Бартлетт. Становление Европа

12. Политическая социология Европы после экспансии

329

можно охарактеризовать и государства крестоносцев. Главенствую­щее в политическом плане население, состоящее из ведомых рыца­рями и духовенством эмигрантов, ядро которых составляли бюрге­ры и отчасти крестьяне-фермеры, оставалось тем не менее мень­шинством и противостояло значительному большинству автохтон­ного населения, говорящего на другом языке, имеющего иную куль­туру, иную структуру общества и зачастую — иную религию. Это меньшинство было вынуждено обеспечивать себе безопасность, до­ходы и власть, подавлять или «переделывать» коренное население. Порой сразу за весьма зыбкими стенами колониальных городов и фьефов лежали независимые от них исконные государственные об­разования: гэльские или литовские королевства, греческие или ис­ламские государства, давно вынашивавшие планы реванша и воз­рождения. В подобных государствах война и соперничество между приезжими и местными, поселенцами и исконным населением вое -принимались как должное и составляли неотъемлемую сторону жизни.

Не все местные правители оказывались настроены враждебно к эмигрантам. Во многих случаях чужеземцев приглашали и поощря­ли как раз местные аристократы в стремлении обрести преимуще­ство над политическими соперниками. Альянс с могущественными иноземцами мог быть заманчивой перспективой для тех вождей, кто проигрывал в политической борьбе или желал подняться над своими пэрами. Наглядным примером такого рода служит Дермот Макмарроу Лейнстерский, который для восстановления своего ко­ролевства привел англо-нормандских наемников. Точно так же нор­мандцы захватили свой первый плацдарм на Сицилии благодаря со­действию раскольника-мусульманина эмира ибн-ат-Тимнаха Ц «Христиане совсем близко, — советовал один ливонец перед лицом натиска литовцев. — Давайте поскачем к Магистру [Тевтонского ордена]... Давайте вступим в добровольный союз с христианами и отплатим тогда за наши невзгоды»¹⁵. Связь между могущественны­ми внешними силами могла дать решающее преимущество в меж­доусобных конфликтах. Например, Генрих I Английский сумел переманить на свою сторону подающего надежды валлийского князя, пообещав вознести его «выше любого из твоего клана... так что весь клан твой станет тебе завидовать))¹⁶.

Перемены, о которых идет речь, были не только следствием за­воевания. XI, XII и XIII века отмечены плеядой энергичных прави­телей, которые осознанно проводили политику преобразований. Альфонс VI королевства Леон и Кастилия (1065—1109) женился на дочери французского княжеского рода, приветствовал приезд в его страну французских рыцарей, духовенства и бюргеров, установил тесные контакты с папством и Клюнийским орденом, переделал церковный обряд на римский лад, возможно, выпустил первую кас­тильскую монету и основал новые городские общины, наделив их городскими свободами. Давид I Шотландский (1124—1153) отчека-

нил первые шотландские деньги, учредил в стране новые монашес­кие ордена, всячески поддерживал иммигрантское сословие в лице англо-французского рыцарства и развивал торговые города. В Силе-зии основание немецких сельских населенных пунктов на базе гер­манских законов, а также создание городов с конституциями по об­разу и подобию тех, что существовали в саксонских центрах ремес­ла и торговли, происходило под покровительством герцога Генриха Бородатого (1201—1231), у которого и мать и жена были немецкие

дворянки.

В большинстве случаев такая позиция позволяла правителям со­хранить династию, даже если подвластное им общество претерпева­ло культурные и социальные преобразования. В Шотландии, Силе-зии, Померании и Мекленбурге аристократов из-за рубежа пригла­шали сами местные династии, и во всех случаях эти династии со­хранились. Такие правители плыли по волне перемен. Другие поли­тические образования, наподобие валлийского княжества Гуинет, двигались в том же направлении, но в гораздо менее благоприят­ных условиях, с опозданием и слишком медленно. Гуинетские кня­зья XIII века строили каменные замки, покровительствовали новым городам-боро и издавали хартии, так что к 80-м годам XIII века, когда княжество было окончательно завоевано, своим политичес­ким устройством оно больше, чем когда-либо, походило на противо­стоящую ему Англию. Не надо обладать каким-то особенным вооб­ражением, чтобы представить себе иной ход политического разви­тия для Уэльса — например, подобный тому, что переживали Мек-ленбург, Померания или Силезия: кто-то из рода Лливелкнов впол­не мог бы назвать себя королем Эдуардом, изъясняться по-англий­ски и приглашать в страну английских рыцарей и бюргеров. Хотя резонно предположить, что наличие обширной унитарной метропо­лии, каковой являлась Англия, в отличие от раздробленных госу­дарств типа Германского королевства делало эту альтернативу маловероятной¹⁷! Зато вполне реальный, а не умозрительный кон­траст Уэльсу представляла собой Шотландия — другое государст­венное образование кельтского происхождения, которое в XII— XIII веках пыталось встать на путь преобразований. Отличие, одна­ко, состояло в том, что в Шотландии этот процесс начался раньше, в отсутствие прямой угрозы и под эгидой могущественной динас­тии. Таким образом, в эпоху Эдуарда I неспешно развивающееся государство Лливелинов претерпевало очередную массированную агрессию, в то время как королевство скоттов уже было достаточно жизнеспособным. И выжило оно благодаря тому, что в большей степени походило на Англию. Выжило под руководством династии англо-нормандского происхождения, пришедшей в Шотландию на волне колонизации XII столетия. Давид I знал, что делал.

Иммигрантская знать может искать утверждения в новой для себя стране разными способами: путем экспроприации, путем асси­миляции либо нахождением новой экологической ниши. В первом

330

Роберт Бартлетт, Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

331

случае автохтонная аристократия истребляется, высылается или вы­тесняется на более низкую общественную ступеньку и ее место за­нимают пришельцы. Классический пример — Англия после 1066 го­да. Аналогичные ситуации имели место в отдельных районах Ир­ландии и Уэльса и в некоторых германских марках. Во втором слу­чае иммигранты сначала оседают на земле, предоставляемой им местным правителем или влиятельной церковью либо женятся на наследницах местных фамилий; они добиваются влиятельного поло­жения, опираясь на существующие ресурсы, но не вступают в смертельную схватку с местной знатью. Первоначальное утвержде­ние чужих аристократов в Шотландии и Померании служит хоро­шим примером такого варианта развития. И наконец, существует возможность, что такая знать станет поддерживать свое существо­вание за счет эксплуатации новых ресурсов, захвата для себя новых, больших или малых, владений из отвоеванных у леса или болота земель, создания новых хуторов и деревень либо за счет до­ходов от развития городов и торговли. Реальная история Высокого Средневековья дает примеры всевозможных сочетаний этих трех форм аристократической эмиграции, но в особенности последняя из трех — создание новой политической ниши для своего господ­ства — имела наибольшее значение.

Вслед за иммиграцией иноземной аристократии, класса строите -лей замков и конных рыцарей, кельтские земли и Восточная Евро­па пережили иммиграцию крестьянскую, возрастание роли зерно­вого земледелия, установление более четкой церковной организа­ции и развитие городов. Основание самоуправляемых городов и по­ощрение сельских поселений, развитие чеканки монеты и культуры письменной документации в обществах окраинных областей Евро­пы означали, что изменилась сама основа социальной и экономи­ческой жизни. Для многих этих обществ еще недавно ключевой особенностью являлось прямое разграбление. Грабеж был не еди­ничным проявлением преступности, а важнейшим способом полу­чения товаров и рабочей силы. Он не считался чем-то позорным, а наоборот, в случае успеха становился предметом гордости. Главной целью грабительских набегов было похищение людей и увод сосед­ского скота. Физическое истребление мужчин с неприятельской стороны в значительной степени становилось средством достиже­ния этой цели либо мерой предосторожности во избежание после­дующей мести, хотя, конечно, в нем подчас видели и своего рода развлечение. И все же главной целью военных действий, предпри­нимавшихся ирландскими королями или литовскими вождями, было пополнение поголовья скота, коней и рабов. Понятно, что прочие материальные ценности, например, меха или драгоценные металлы, тоже не отвергались, но в целом имели второстепенное значение.

В этих обществах успех на ниве грабежей способствовал соци­альному статусу. Например, у прусских язычников существовал

особый класс жрецов, чьей задачей (по словам враждебных христи­анских источников) было совершать богослужение на похоронах, «вознося хвалу покойным за их кражи и грабежи, за их подлые деяния и всевозможные пороки и грехи, которые они совершали при жизни»¹⁸. Жизненно важным было также возвращение в об­щественный оборот богатства, накопленного в результате граби­тельских набегов. В Ольстере эту задачу выполняли специальные празднества. Как писал об этом один английский автор, «на протя­жении всего года они копили добычу от своих грабежей и разбоев, которая потом расходовалась в довольно экстравагантных пасхаль­ных пиршествах... Они ожесточенно состязались между собой в приготовлении обильных яств и щедром угощении»¹⁹. После появ­ления в XII—XIII веках новых крестьянских хуторских хозяйств и торговых городов на содержание военного и церковного правящего класса могли направляться сборы в виде ренты, десятины и подо­рожных пошлин. В результате прямые грабежи постепенно стали терять свое значение. Следовательно, новые правители могли те­перь довольно благодушно осуждать местную практику обогаще­ния. Пруссы были принуждены отказаться от своих хвалебных эпи­тафий. Жители Ольстера, как описывает наш английский источник, «после их покорения лишились, наряду со свободой, и этого испол­ненного предрассудков обычая».

Если рыцари из числа иммигрантов не так стремились к грабе­жу, как к получению феода, то Церковь видела в новых землях ис­точник десятины — гарантированных податей со стороны оседлого христианского населения. По всем окраинам христианского мира Высокое Средневековье ознаменовалось новым усилением налого­вого гнета. Хотя принудительный сбор десятины был закреплен за­конодательно еще при Каролингах, а в Англии — при королях Уэс-секса, судя по всему, за пределами англо-франкского региона она была введена только в XII—XIII веках. В Шотландии указ, которым вводился принудительный сбор десятины, приписывается Дэви­ду I²⁰. Некролог Кэтала Кровдерга О'Коннора Коннахтского, скон­чавшегося в 1224 году, сообщает, что «именно при этом короле впе­рвые в Ирландии стала собираться десятина во имя Господне»²¹. Насаждение десятины в Моравии связывают с деятельностью епи­скопа Бруно Оломоуцкого (1245—1281), с которым мы уже знакомы по его усилиям по заселению и освоению своих владений²². В этих кельтских и славянских землях введение регулярной и обязатель­ной десятины происходило уже в христианском обществе и в сово­купности с другими нововведениями и преобразованиями XII— XIII веков придавало им черты, все более роднившие их с соседя­ми — прямыми наследниками каролинской традиции. В то же время разрастался и сам католический мир, по мере чего десятиной облагались все новые территории и народы, никогда прежде не знавшие такой повинности. Во время немецкой колонизации язы­ческой Вагрии «в этой славянской земле была увеличена десяти-

332

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

333

на»²³. В некоторых областях восточнее Эльбы появление дохода в форме десятины и вытеснение славян немцами рассматривались как эквиваленты: «После того как славян изгнали, с земли стали по­лучать десятину», — говорилось в одном из документов Ратцебург-ской епархии²л

По мере того, как снижалось значение прямого грабежа и его место занимал сбор ренты, в экономике все больше отходило на второй план использование рабского труда, которое прежде играло первостепенную роль. Судя по всему, в этом отразились и измене­ния военного плана. С одной стороны, в регионах, являвшихся прежде традиционным полем для охоты за рабами, теперь эта охота существенно затруднялась возведением замков. Замки предоставля­ли реальную защиту потенциальным жертвам. Таковы были послед­ствия строительства каменных замков в Ливонии, предпринятого по инициативе миссионера Майнгарда, или появления множества новых замков в Нортумберленде в конце XI века. К тому же стро­ительство замков приводило к более интенсивной эксплуатации местной рабочей силы и укрепляло господство феодалов в сельской местности. К примеру, в Венгрии «новый тип замка... ассоциирует­ся с властью феодала над крестьянами... Замок перестал служить только оборонительным сооружением, но стал престолом для зем­левладельца»²⁵. Получается, что строительство замков давало гос­подство над сельским населением, что снижало потребность в раб­ском труде. Набеги за рабами, которые предпринимали немцы в X веке, поляки — в XI, скопы — в XII или литовцы — в XIII, были необходимы тогда, когда в домашнем хозяйстве, ремесле или земле­делии важная роль отводилась рабскому труду. Еще в 1170 году на рынке рабов в Мекленбурге продавалось 700 датчан²⁶. По мере того, как значение рабства ослабевало, все большую роль начинал играть контроль над оседлым, лично свободным крестьянством. Замки были идеальным инструментом для подчинения и эксплуата­ции такого населения.

Изменения в вооружении и методах ведения войны были тесно связаны с новыми объектами и задачами военных действий, кото­рые можно назвать «целями войны». Некоторые войны, наподобие тех, в которых в XI веке участвовали шотландские отряды Маль­кольма III, велись в расчете не на завоевание или захват в постоян­ное владение, а скорее на получение надежных «охотничьих уго­дий», источника рабов, добычи и дани. Порой над районом набегов мог устанавливаться более длительный контроль с целью сбора дани, захвата заложников и, по возможности, набора живой силы в свое войско. Однако в целом можно сказать, что завоевание, то есть продолжительное подчинение одной группы правителей дру­гой, получило развитие именно в эпоху Высокого Средневековья. Мы знаем уникальный эпизод, знаменующий момент перехода от одного этапа к другому. Саксы на протяжении столетий совершали набеги на славянские земли, грабили их и уводили рабов. Иногда

это удавалось лучше, иногда — хуже. С начала XII века их успехи на этом поприще множились, и в 1147 году, в так называемом «крестовом походе против славян», большой отряд саксов вторгся в полабские земли вендов и принялся, по обыкновению, убивать, жечь и уводить в рабство. В конце концов саксы сами подивились своим действиям. «Разве, — вопрошали они, — мы грабим не нашу собственную землю?»²' И были правы. Такие плодородные земли могли сослужить им лучшую службу в качестве места для длитель­ного завоевания, нежели просто арены для периодической резни и доходного грабежа.

КОЛОНИАЛИЗМ СРЦДНИХ ВЕКОВ И НОВОГО ВРЕМЕНИ

Совершенно очевидно, что протекавшая в Высокое Средневеко­вье «экспансия Европы» имела черты, роднившие ее с заокеанской экспансией Нового времени. Одновременно она имела и ряд прин­ципиальных отличительных особенностей. Одна из таких черт осо­бенно резко отличает ее от, скажем, европейского империализма XIX и XX веков, по крайней мере если исходить из классического определения этого явления. Принято считать, что империализм Но­вого времени усугубил крупномасштабную глобальную дифферен­циацию: индустриальные регионы, жадные до сырьевых ресурсов и новых рынков, оказались в постоянной зависимости от регионов, выступающих в роли поставщиков сырья и потребителей готовой продукции. Конечно, эта картина грешит сильным упрощением, но в общем и целом она верна, что можно, в частности, подтвердить даже краткой историей каучука и меди в Новое время.

Колониализм Средних веков был в корне иным. Заселяя Ирлан­дию, Померанию и Андалусию, англо-нормандцы, немцы и кастиль­цы не создавали какую-то новую модель регионального подчине­ния, а воспроизводили существующую у них на родине. Основывая города, церкви и поместья, они бесхитростно копировали ту соци­альную структуру, с какой были хорошо знакомы у себя дома. Ито­гом этой колониальной политики было не создание «колоний» в смысле зависимых территорий, а распространение — методом кле­точного деления — культурных и общественных моделей, сущест­вовавших в сердце католического мира. Новые территории были изначально тесно интегрированы в старые. Путешественники Позд­него Средневековья, отправляющиеся из Магдебурга в Берлин и от­туда во Вроцлав, либо из Бургоса до Толедо и оттуда в Севилью, едва ли замечали момент пересечения каких-либо социо-культур­ных границ.

В этом и заключается причина, по которой при описании экс­пансии Высокого Средневековья формулу «ядро-периферия» нельзя считать вполне удачной, хотя без нее и трудно обойтись. С одной стороны, в определенном смысле схема «центр-окраины» достаточ-

334

Роберт Бартлетт. Становление Европы

но обоснованна: к началу XIV века потомки французских фамилий правили Ирландией и Грецией, немецких — Пруссией и Бранден-бургом, английских — Ирландией и Уэльсом, итальянских — Кри­том, кастильских — Андалусией. Очевидно наличие центробежного передвижения людей и власти, которое не уравновешивалось ника­ким движением в обратном направлении. С другой стороны, выра­жение «ядро-периферия» может отчасти ввести в заблуждение, по­скольку чаще оно подразумевает постоянную или долговременную функциональную субординацию периферии по отношению к цент­ру. А именно такой субординации в средневековом колониализме не было. Это были процессы воспроизведения, копирования, но не дифференциации.

Главными агентами этой экспансии методом воссоздания из­вестной модели были не могущественные монархии (устоим перед искушением назвать их государствами), а консорциумы, «предпри­нимательские» союзы франкского рыцарства, католического духо­венства, купечества, горожан и — без права голоса — крестьянст­ва. Много говорилось о том, что соратниками по таким колониаль­ным начинаниям, как англо-нормандское вторжение в кельтские земли или расселение немцев по Восточной Европе, становились чаще всего случайно, на один раз. В результате образовалось мно­жество независимых или фактически независимых государствен­ных образований на окраинах Европы — княжества Виллардуэнов в Морее, первых нормандских княжеств на юге Италии, автоном­ной Валенсии под властью Сида, Лейнстера под властью Стронгбоу, Ольстера под властью де Курси или Бранденбурга под властью маркграфов. Только в нескольких случаях экспансия принимала форму расширения королевств — так было, прежде всего, на Пире­нейском полуострове. При том, что для испанской Реконкисты во­прос расширения границ монархии имел первостепенную важ­ность, даже здесь оставалось место для значительных, автономных городских общин, со своими фуэрос, отрядами ополчения и систе­матическими приграничными боевыми действиями локального ха­рактера²⁸.

Ситуация на восточных границах Германского королевства ясно показывает, что и в отсутствие централизованного руководства экс­пансия вполне могла быть успешной. В XII—XIII веках завоевание и колонизация практически удвоили сферу немецкого присутствия и политического влияния. Участие германских королей в этом про­цессе было минимальным. В X веке наоборот, успех территориаль­ной экспансии на восточных границах обеспечило полновесное участие со стороны правящей династии Отгонов. В этот, более ран­ний, период главным залогом успеха рискованного завоевательного похода становилась концентрация ресурсов под монаршим руковод­ством. В Высокое Средневековье продвижение немецких феодалов и поселенцев в глубь Восточной Европы проходило под водительст­вом сразу нескольких лидеров.

12. Политическая социология Европы после экспансии

335

В действительности усиление некоторых ведущих королевств Западной Европы, наблюдавшееся на рубеже XIV века, фактически несколько затормозило экспансию католической Европы. В XI— XII веках аморфные вооруженные стычки локального значения со­храняли массу энергии, то есть людской силы, ресурсов и полити­ческой воли, для кампаний, направленных вовне франкского мира. К XIII столетию крупные державы уже стремились к монопольному осуществлению своих агрессивных замыслов и подчас главные свои усилия направляли друг на друга, нежели на внешнюю территори­альную экспансию, хотя их могущество намного превосходило мощь королевств предшествующего периода. Карл Анжуйский, чьи далеко идущие притязания на господство реализовались в Сицилии, Морее и Иерусалимском королевстве, оказался по сути чересчур занят борьбой со своими западными соперниками, чтобы стать опо­рой католическим государствам восточного Средиземноморья. Когда в 1291 году Утремер окончательно пал под ударами мусуль­ман, две великие державы, Франция и Арагон, схватились в смер­тельной битве за господство. Французский король Филипп Краси­вый был самым могущественным правителем христианского мира, однако он никак не стремился к экспансии этого мира. Пример его современника Эдуарда I Английского, чье завоевание Уэльса и включение его в состав королевства можно рассматривать как за­ключительный аккорд англо-нормандской экспансии в этой части кельтского мира, показывает, что в тех случаях, когда крупные уни­тарные государства XII—XIV столетия действительно концентриро­вали усилия на экспансии, они могли добиваться сокрушительных по своей эффективности результатов. Однако более типичной для того периода оказалась нескончаемая борьба между западноевро­пейскими державами, получившая название Столетней войны.

Таким образом, не аппарат королевской власти, а консорциум рыцарства, духовенства и купечества стал главным инструментом экспансионистского движения XI—XII веков в его наиболее типич­ных формах. Классическим случаем предприятия, осуществленного таким консорциумом, был крестовый поход в Восточном Средизем­номорье. Политическая карта Леванта в XII—XIII веках претерпела изменения не в силу искусства государственного управления, яв­ленного королем или императором, а благодаря своеобразному объ­единению усилий западных феодалов и рыцарей, независимого и послушного Риму духовенства и итальянского купечества, различав­шихся не только происхождением и положением в обществе, но и своими побудительными мотивами. Современники рисовали армии первого крестового похода как воинство «без господина и без князя», сражавшееся «без короля и без императора»-^. Однако со­здание Утремера явилось самым поразительным примером того, как воины-аристократы, клерикальная элита и городское купечест­во латинского Запада умели объединять свои силы, подчас безо вся­кого монаршего руководства, в деле создания новых государствен-

336

Роберт Бартлетт. Становление Европы

12. Политическая социология Европы после экспансии

337

ных образований и новых поселений. Колонизация Восточной При­балтики дает пример рождения совершенно новой общественно-по­литической модели — так называемого Орденштата (то есть «Ор­денского государства») — в результате деятельности немецких куп­цов и миссионеров, жадных до земли феодалов и крестьян, руково­димой и направляемой властью одного из международных военных орденов.

Интересы рыцарства, купечества, крестьянства и духовенства, которые могли входить или не входить в состав таких союзов, ко­нечно, не всегда совпадали. В языческой Восточной Европе миссио­нерское духовенство поднимало свой голос против чрезмерной алч­ности и беспощадности светских завоевателей, чья неуемная жад­ность и жестокость вызывали у коренного населения лишь протест против обращения в христианство, не оставляя шанса для мирного совершения крещения. Тевтонские рыцари могли торжественно со­общать немецким купцам, как они «сражались за расширение нашей веры и вашей торговли»³⁰, однако соотношение коммерчес­ких интересов крестоносцев с общими задачами их движения в каждом конкретном случае принимало иную форму, так что эта взаимосвязь могла быть не только взаимовыгодной, но и взаимораз­рушающей. Недвусмысленным примером служат неоднократные и тщетные попытки папы римского запретить итальянским купцам продавать военное снаряжение в исламские страны. К примеру, Александрия была не только крупным мусульманским центром, но и однм из крупнейших торговых городов Средиземноморья. И ве­нецианский, генуэзский или пизанский торговец едва ли стал бы участвовать в ее разграблении заодно с франкскими рыцарями — скорее он предпочел бы вести там торговлю под защитой мусуль­манского правителя. Зачастую франкские рыцари восточного Сре­диземноморья не могли похвастать независимостью или каким-то влиянием в отношении итальянских купцов, контролировавших их морские перевозки. В 1298 году в ответ на жалобу одного венеци­анского купца, что он был ограблен каким-то генуэзцем, кипрский король возразил, что «не вмешивается в отношения генуэзцев и ве­нецианцев»³¹. Со стороны этого франка-крестоносца было весьма дальновидно держаться в стороне от каких бы то ни было конфлик­тов между итальянскими купцами.

Отсутствие идейно-политического руководства в колониальных предприятиях подтверждается не только выдающейся ролью на­званных нами эклектичных союзов, ставших по сути агентами экс­пансии, но также явственной природой тех форм, в каких эта экс­пансия осуществлялась. За исключением Ирландии — которую, по­жалуй, можно было бы назвать колонией в современном смысле — центробежное движение эпохи Средних веков никогда не имело своим следствием долговременное политическое подчинение одного региона другому. Королевство Валенсия, Иерусалимское королевст­во и владения Тевтонских рыцарей в Пруссии и Ливонии были не

зависимыми территориями под властью западных или центрально-европейских держав, а их самостоятельными копиями. Легкость, с какой рождались, не будучи им подчинены, слепки с существую­щих государств в виде «новых колоний святого христианства», про­истекала прежде всего из самого факта существования на латин­ском Западе интернациональных клише, матриц, которые могли ти­ражироваться совершенно независимо от базовой политической модели.

Нарастание экспансии и углубление культурного единообразия латинского Запада в эпоху X—XIII веков отчасти было связано с развитием в Западной Европе правовых и институциональных мо­делей, которые легко переносились и адаптировались к иным усло­виям, сохраняя устойчивость к внешнему воздействию. Видоизме­няясь и выживая, эти слепки, в свою очередь, преобразовывали и сами условия своего нового существования. Поддающиеся класси­фикации схемы, такие, как инкорпорированный город, университет и международный религиозный орден, сформировались на Западе именно в период между серединой XI и началом XIII веков. Можно предположить, что многие составляющие их элементы существова­ли и прежде, но не были «скомпанованы» или взаимосвязаны так, как это случилось теперь. Сплав монастырского устава и рыцарско­го этоса породил военный орден; освобождение от податей и рынок вызвали к жизни свободный город; духовенство и гильдии дали жизнь университету. Общими для этих форм были их единообра­зие и способность к воспроизведению. Они стали своеобразными векторами экспансии, поскольку могли создаваться и процветать где угодно. Они показывают, как поддающаяся кодификации и трансплантации модель становилась переносчиком новых форм со­циальной организации по всей Европе независимо от централизо­ванной политической тенденции. Эти формы, в свою очередь, были идеальным инструментом для тех светско-церковных союзов, о ко­торых шла речь.

Эти социальные формы имели две жизненно важные особен­ности: они были конституированы и интернациональны по характе­ру, причем между этими чертами усматривалась взаимосвязь. Бла­годаря своему правовому оформлению эти социальные структуры поддавались кодификации и могли переноситься в другие, подчас чуждые условия и сохраняться там в силу известной независимости от внешних обстоятельств. Город, как следовало из бесчисленных городских хартий, штатрехте и фуэрос, представлял собой схему, комплекс определенных норм, которые вполне можно было адапти­ровать к местным условиям, не растворяя в них до неузнаваемости. Как отмечалось в Главе 7, германский городской закон являл мо­дель для городов, расположенных далеко в глубине Восточной Ев­ропы, нормандские обычаи переносились в Уэльс, а фуэрос католи­ческой Испании утверждались в городах Реконкисты. Подобно го­родам, свои нормативные и специфические особенности имели и

338

Роберт Бартлепип. Становление Европы

новые монашеские ордена XII века. По сравнению с их клюнийски-ми предшественниками цистерцианцы вышли на новый уровень правовой регламентации всей жизни ордена и организации между­народного масштаба. Цистерцианская монастырская система связы­вала в единую сеть сотни религиозных общин от Ирландии до Па­лестины. Как и в случае самоуправляемого города, новые ячейки цистерцианского братства воспроизводились с уверенностью в том, что они не только сумеют адаптироваться к среде, но и будут ее ме­нять. В этом и заключалась формула победоносной экспансии.

Успех этих моделей в каком-то смысле сродни алфавиту. Из разных видов письменности, выработанных в ходе истории, алфа­вит является самым безликим, В отличие от пиктограмм буквы в ал­фавите не несут никакой символики сами по себе, помимо своей роли букв. Они даже не передают звуков, как в силлабической сис­теме письма. Алфавит — это предназначенная для передачи звуков система кодировки минимальными средствами. Но в этом и его ве­ликая сила. В силу того, что элементы этой системы имеют малый набор значений, они могут сочетаться в бесконечном количестве комбинаций. Китайский иероглиф исполнен глубокого культурного значения, с ним ассоциируются определенные звуки и понятия. На­чертание иероглифа и его созерцание могут быть своего рода рели­гиозным действом. И этих многоплановых символов тысячи и тыся­чи. В алфавите же, напротив, нет и тридцати букв, и ни одна из них не имеет какого-то внутреннего смысла. Но как раз благодаря этому обезличиванию символов мы имеем необычайно практичную систему письма. Именно алфавитная система преобладает в мире, все больше прокладывая себе путь и в сердце Востока.

В каком-то смысле нечто подобное происходило и в средневеко­вой Европе. Раннее Средневековье было эпохой разнообразных и богатых локальных культур и социумов. XI, XII и XIII века — это история того, как на смену разнообразию приходило единообразие, причем приходило различными путями. Распространявшиеся в опи­сываемую эпоху культурные и политические модели были похожи на алфавит тем, что не имели привязки к конкретной местности: западный город и новые монашеские ордена являлись оттисками, клише, а это означало отсутствие какой-либо местной окраски и узких территориальных рамок. Бенедиктинцы и правящие династии Раннего Средневековья имели глубокие локальные корни, но новые организмы Высокого Средневековья переносили свои семена по воздуху. Подобно алфавиту, эти внетерриториальные, конституиро­ванные модели несли минимум базовой информации, но обладали зато максимальной практической мощью. С другой стороны, сухие модели, которые распространялись на такие расстояния, преобразо­вывая локальные миры, имели происхождение из конкретного места и времени, из какого-то своего локального мира. Алфавит за­родился в торговых городах Леванта, инкорпорированный город и рыцарские ордена — в недрах богатой на новшества посткаролинг-

12. Политическая социология Европы после экспансии

339

ской Европы. История распространения жизнеспособных новых моделей в XII—XIII веках является одновременно историей того, как отдельные цивилизации и социумы из множества существовав­ших в Средние века добивались превосходства над другими.

Нельзя сказать, чтобы этот процесс культурной диффузии и ас­симиляции протекал абсолютно гладко и беспрепятственно. Он не только встречал сопротивление, но и вызывал определенное напря­жение. Если франкские рыцари и католические священники несли свои культурные и социальные идеалы и привычки в разные регио­ны мира, то не было недостатка и в противодействии со стороны местных культур. Существовало и культурное сопротивление, и культурная ассимиляция. Для многих завоевания и экспансионист­ские движения Высокого Средневековья означали потерю, боль и трагедию. «Как? Разве не они запятнали нас бесчестьем? — вос­клицал исламский поэт Ибн Хамдис Сицилийский. — Разве не эти христианские руки превратили мечети в церкви...? Я вижу свою родину поруганной латинянами — ту, что была столь славна и гор­делива под властью моего народа» 32. Валлийскому клирику Риги-фарку, свидетелю нормандского завоевания Южного Уэльса в конце XI века, принадлежат похожие строки:

«Народ и пастырь обесчещены

Словом, душой и делами французов.

Они взваливают на нас бремя дани, присваивают наше добро.

При всей низости, из них один способен приказами своими

Повергнуть разом в дрожь туземцев сотню,

И взором навести ужасный трепет.

Мы уничтожены, увы, безмерно наше горе!»³³

Коренные народы, подвергшиеся насилию со стороны католи­ческой военной аристократии, не только предавались горестям. Иногда сила реакции со стороны коренного общества была такова, что позволяла создавать жизнеспособные государства, выковывав­шиеся в самом процессе сопротивления. Литовское государство по­явилось в ответ на немецкую угрозу и оказалось настолько жизне­способным, что пережило даже Орденштат и к концу Средневеко­вья стало господствовать в Восточной Европе. Перед лицом угрозы немецких рыцарей на Балтике, язычники-литовцы предприняли от­ветные действия не только в виде ожесточенного военного сопро­тивления, но и создав более централизованную государственную структуру с унитарной династийной системой правления. Рождение этого динамичного и экспансионистского по природе политическо­го образования было тесно связано с открытой пропагандой искон­ной религиозной традиции. Некоторые исследователи даже склон­ны считать это государство язычников крупнейшим в Европе сере­дины XIV века. Причем государство это вовсе не было вчерашним днем: например, военные орудия в нем были не менее передовые,

340

Роберт Бартлетт. Становление Европы

чем в других армиях. Литовские боги были старые, а литовские пушки — вполне новые³⁴.

В других регионах реакция коренного населения была если и не столь яростной, но не менее упорной. В таких странах, как Ирлан­дия, где завоеватели оказались неспособны установить неоспори­мое господство, сложилась непростая ситуация: завоевание части страны вызывало сильное сопротивление автохтонных правителей, однако полностью вытеснить агрессора им было не под силу. Мест­ные правители севера и запада острова в кульминационный период англо-нормандской колонизации сохраняли автономию, а затем, с конца XIII века, начали теснить власть англичан. В XIV—XV веках ассимиляция изменила направление на противоположное: началась «кельтизация» английского населения Ирландии, к ужасу колони­альных правителей. В «полупокоренном» государстве Ирландия вза­имные заимствования протекали как в военной, так и в культурной сферах. К XV веку ирландцы уже возводили каменные замки, зато у многих англо-нормандцев, как ни странно, рвения поубавилось³⁵.

В Испании покоренные мусульмане, мудехары, обычно покоря­лись новой власти лишь на том условии, что им будет предоставле -на свобода совершать свои религиозные обряды и независимость судопроизводства. В некоторых городах имели место массовые де­портации, а главные мечети были превращены в соборы. Но вплоть до эпохи Колумба там сохранялись значительные общины мусуль­манского меньшинства — пусть даже они все больше говорили по-испански и носили христианские имена. Это мусульманское мень­шинство и в христианских государствах Запада продолжало отправ­ление своего культа. Мусульмане были отстранены от участия в по­литическом управлении государством и ущемлены в социальном и правовом отношении, но несмотря ни на что эти общины сохрани­лись.

Литва, Ирландия, мудехары. Самые отдаленные окраины Евро­пы переживали процессы гомогенизации и поляризации. Те же самые силы, что влекли англичан, померан или датчан к более еди­нообразной цивилизационной модели, на дальних окраинах могли становиться причиной появления более явных культурных водораз­делов. К XIV веку обширная часть Европы, включая Англию, Фран­цию, Германию, Скандинавию, Северную Италию и Испанию, об­рела относительно высокую степень культурной однородности. В то же время для периферийных областей повсюду было характерно смешение разных, зачастую противоборствующих языков, культур, а иногда и религий. Повсеместно в этих приграничных областях межнациональные отношения играли роль, которая была немысли­мой для более однородных в культурном отношении центральных областей. И это не были отношения равных этнических групп: это было господство и подчинение, владычество и сопротивление.

Это книга о том, как тот же процесс, в ходе которого в Европе сформировалась и утвердилась единая цивилизационная модель,

12. Политическая социология Европы после экспансии

341

привел к образованию по периферии континента пояса разобщен­ных в языковом и этническом отношении социумов. Формирование все более гомогенной цивилизации параллельно с окончательным культурным размежеванием наверняка хорошо знакомо тем, кто за­нимается исследованиями более поздней истории, включая совре­менность. Есть здесь и связующая нить. Уже было достаточно убе­дительно показано, что мировоззрение и институты европейского национализма и колониализма зародились в средневековом общест­ве: завоеватели Мексики были знакомы с проблемой мудехаров, а колонизаторы Вирджинии имели опыт покорения Ирландии.

Нет сомнения, что католические общества Европы еще до 1492 года имели богатый опыт колониальных кампании. Они были знакомы с проблемами и перспективами заселения новых террито­рий, они уже сталкивались с проблемами, возникающими при взаи­модействии народов с несхожими культурными традициями. Конеч -но, в их опыте еще не было таких драматичных, «как гром среди ясного неба», ситуаций, какими сопровождались контакты 1492 го­да, И в экологическом, и в историческом плане средневековый ла­тинский мир тесно соприкасался и подчас служил продолжением соседних цивилизаций и социумов. Как бы то ни было, от Пиреней­ского полуострова на восток, через Средиземноморье, и на север — вплоть до Полярного круга широкой дугой шла граница католической Европы, граница, которая начиная с X века неустан­но раздвигалась.

Завоевание, колонизация, христианизация. Механизмы освое­ния новых территорий, способность к сохранению культурной самобытности посредством нормативно-оформленных структур и поддержания национального мировоззрения, организационные за­дачи и перспективы развития — все это вынуждало оказывать со­противление всему незнакомому и чуждому, подавлять это чуждое или сосуществовать с ним, будь то законы, религия, пушки или флот. Европейские христиане, совершавшие плавание к берегам Америки, Азии и Африки в XV и XVI веках, вышли из общества, которое уже являлось колонизаторским. Европа, зачинатель одного из главных мировых процессов завоевания, колонизации и преоб­разования цивилизационных моделей, одновременно и сама была продуктом этого процесса.

Сокращена^ использованные в Примечаниях и Библиографии

Примечания

АО

Helbig & Weinrich

Ausgewahlte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters

Helbig &

Weinrich Herbert Helbig and Lorenz Weinrich (eds.)r Urkunden und

erzahlende Quellen zur deutschen Ostsiedlung im Mittelalter

(AQ 26, 2 vols., Darmstadt, 1968-70)

J.-L. Regesta pontificum Romanorwn... ad annum... 1198,

ed. P. Jaffe, rev. S. Loewenfeld et a!. (2 vols., Leipzig, 18858)

Lacarra Jose Maria Lacarra (ed.), 'Documentos para el estudio

de la reconquista у repoblacion del Valle del Ebro', Estudios de Edad Media de la Corona de Aragon 2 (1946), pp. 469—574 (docs. 1—93), 3 (1947-8), pp. 499—727 (docs. 94—286), 5 (1952),j pp. 511—668 (docs. 287—400); repr. in 2 vols. Textes medievales 62—3 (Saragossa, 1982-3)

MF Mitteldeutsche Forschungen

MCH Monumenta Germaniae historica

MPH Monumenta Poloniae historica

n.s. new series, новые выпуски

PL Patrologiae, cursus completus, series latino,

ed. J.-P. Migne (221 vols., Paris, 1844-64)

Po. Regesta pontificum Romanorum inde ab annum...

1198 ad a. 1304, ed. A Potthast (2 vols., Berlin, 1874-5)

RHC.Occ. Recueit des historiens des croisades. Historiens occidentaux (5 vols., Paris, 1844-95)

RS Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores ('Rolls Series')

(251 vols., London, 1858-96)

SRC Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum separatim

editi (MGH)

SS Scriptores (MGH)

UB Urkundenbuch