11. Европеизация Европы

«Мы избегаем многих неудобств, когда придаем деяниям нашего времени бессмертие силой пера»¹.

Выражение «европеизация Европы» на первый взгляд может по -казаться парадоксальным. Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что такие термины служат удобным, стенографи­чески-кратким обозначением весьма разноплановых и комплексных процессов. Если взять похожий термин — «американизация» — применительно к послевоенной Европе, то очевиден масштаб таких взаимосвязанных тенденций: от вполне ясного, но ограниченного воздействия военной оккупации к более расплывчатому, но и более широкому процессу сначала культурной и социальной имитации, а уже от него — глобальной конвергенции. Из этого следует (и лиш­ний раз подтверждается приведенной аналогией), что такие терми­ны, как «американизация» и «европеизация», не всегда имеют в виду строгую географическую привязку к Европе или Америке. «Америка», подразумеваемая в термине «американизация», не есть строгое географическое понятие; это система. Точно так же и «Ев­ропа» — это система, составной образ ряда государств, из которого что-то заимствуется. Выражение «европеизация Европы» должно означать, что Высокое Средневековье принесло разительные пере­мены в сам объект заимствования и масштабы его распростране­ния.

Когда мы говорим, что Европа — это система, это не просто метафора. Европеизация Европы, в том смысле, в каком она озна­чала распространение конкретной цивилизационной модели путем завоевания и влияния, имела своим истоком и вполне определен­ные области континента, а именно Францию, Германию к западу от Эльбы и северную Италию, то есть регионы, имевшие общее исто­рическое прошлое в составе франкской империи Каролингов. Та­ким образом, культурная гомогенизация Европы отчасти являлась производной от военной гегемонии, о которой шла речь в предыду­щих главах книги. Именно из этой части Западной Европы во всех направлениях снаряжались захватнические походы, результатом ко -торых к 1300 году стало целое кольцо покоренных государств на пе­риферии латино-христианского мира. Казалось бы, легче всего рас -сматривать эту экспансию под чисто военным углом зрения, однако не менее важным является процесс культурной трансформации, протекавший параллельно с военной экспансией и заимствованием, не будучи их прямой производной.

11, Европеизация Европы

295

Примечательно, что историки Средних веков используют тер­мин «европеизация» чаще всего тогда, когда пишут о регионах, где культурная и социальная трансформация во времена Высокого Средневековья протекала вне зависимости от иноземного вторже­ния или завоевания. Венгерский историк Фюгеди пишет: «Мы ис­ходим из того, что европеизация Венгрии совершилась в XII— XIII веках»². Альфонса VI, правителя королевства Леон и Кастилия, известного своей активной политикой на другом фланге посткаро­лингской Европы — Пиренейском полуострове, рисуют как испол­ненного «стремления к европеизации своего королевства», проводя­щего политику, частью которой являлась «европеизация церковного обряда»³. Этот термин появляется и тогда, когда заходит речь об ирландских королях-«реформаторах» XII века⁴. В строго географи­ческом смысле употребление этого термина, конечно, неверно, если не сказать бессмысленно, поскольку Ирландия, Испания и Венгрия и без того входят в состав Европейского континента. Значимость этого понятия в большей степени проистекает из того, что имелась определенная культура или тип социума (скорее всего, на данном уровне обобщения различиями между этими двумя категориями можно пренебречь) с ядром в лице старых областей расселения франков, и, являясь латинской и христианской, эта культурно-соци­альная модель не была, однако, равнозначна римско-католическому миру. Этот тип цивилизации характеризовался определенными со­циально-культурными особенностями и распространялся на протя­жении Высокого Средневековья в прилегающие регионы, одновре­менно видоизменяясь сам. Некоторые из его характерных черт мы и рассмотрим в данной главе.

СВЯТЫЕ И ИМЕНА

Святые и имена — два тесно связанных предмета. Родители или другие взрослые, на ком лежала ответственность за выбор для ре­бенка имени, часто отдавали предпочтение именам святых, которых считали для себя самыми важными. У чехов в Средние века, по-ви -димому, существовал обычай «давать детям имена святых, чей день был днем их появления на свет»⁵. Таким образом, географические и временные колебания в популярности тех или иных святых и имен часто совпадали.

В Раннем Средневековье в большинстве регионов Европы часто­та наречения теми или иными именами в высшей степени зависела от той или иной местности. Имея данные о распространенности всего нескольких имен, можно довольно легко установить, о каком регионе или этнической группе идет речь. В случае с немецкой зна­тью можно даже с большой вероятностью определить приналд^еж" ность к тому или иному роду, настолько отчетливы и характерны их предпочтения в выборе имен для своих отпрысков. Люди, вы­нужденные постоянно менять языковую или культурную среду, за-

296

Роберт Баршлетт. Становление Европы

частую принимали новое имя, стремясь быстрее «слиться» со своим новым окружением. Так, в 1085 году, прибыв в Нормандию, мало­летний послушник Ордерик получил новое имя: «взамен моего анг­лийского имени, звучавшего грубовато для нормандских ушей, мне было дано имя Виталий»^. Когда знатные дамы выходили замуж за представителей иностранных королевских фамилий, говоривших на другом языке, обычным явлением было принять новое имя. Чеш­ские принцессы Сватава и Маркета стали соответственно немецкой графиней Лиутгард и королевой Дании Дагмар⁷. Женой Генриха I Английского была «Матильда, прежде носившая имя Эдит»⁸, Необ­ходимость такого «дипломатического» переименования диктовалась тем, что имена были тесно привязаны к определенной этнической или региональной общности.

Подобная привязка к местности была характерна и для святых. Как правило, культ какого-то святого имел один или два центра, где хранились главные реликвии, и распространялся на прилегающий район с относительно высокой культовой плотностью, то есть с большим количеством посвященных этому святому церквей, иногда с реликвиями меньшего значения. Соответственно, здесь было большое число людей, названных в честь этого святого, Район одно­го культа плавно переходил в районы поклонения другим святым. Если мы видим город, в котором большинство церквей посвящено святым Чаду, Марии и Алькмунду, то сразу можем сказать, что это английский Мидленд (наглядный пример — город Шрусбери⁹). Такая региональная концентрация характерна и для более массо­вых культов. Например, общее число храмов, посвященных св. Ре-мигию Реймскому, превышало 700, 80 процентов из них находились в радиусе 200 миль от центра этого региона — Реймса¹⁰. Историк Шарль Гигуне нанес на карту места, названные в честь святых Ак­витании эпохи Меровингов, и обнаружил, что они резко обрывают­ся на Луаре, Роне и Жиронде¹ *.

В XI и XII веках картина начала меняться, и четкие региональ­ные границы поклонения тем или иным святым стали размываться. Начался «круговорот» имен и святых в разных системах. Иногда это было следствием завоевания. Такого рода перемены происходи­ли в Англии. В 1066 году страна была завоевана армией франкоя­зычных выходцев с севера Франции. За несколько лет эта армия превратилась в феодальную знать — франкоязычных аристократов, стоящих над англоязычным крестьянством. Представители этих двух социальных групп не только говорили на разных языках, но и носили разные имена. Хотя изначально и нормандские, и англо-сак­сонские имена имели общие германские корни, в ходе развития языков сформировались два совершенно различных набора наибо­лее употребительных имен. У англичан были популярны Этельреды, Альфреды и Эдуарды, а у нормандцев — Вильгельмы, Генрихи и Роберты. В XI веке эти различия приобрели настолько явственный характер, что по имени можно было безошибочно установить про-

11. Европеизация Европы

297

исхождение. В XII веке ситуация претерпела изменения. Конечно, среди всех элементов языковой культуры имена стоят в ряду наи­более подверженных изменениям, поскольку в предпочтениях тако­го рода у людей всегда есть и был выбор. И судя по всему, доволь­но скоро английское население Англии стало перенимать имена у своих завоевателей. Показательна в этом плане история некоего мальчика, родившегося около 1110 года в районе Уитби: при креще­нии родители нарекли его Тостиг, но, «когда приятели стали драз­нить его за это имя», его назвали более респектабельно — Норман Вильям¹². Начался этот процесс в среде высшего духовенства и го­рожан. Например, в Лондоне уже в начале XII века среди канони­ков церкви св. Павла (общим числом около тридцати человек) на­считывались только один или двое с английскими именами Н Со временем моду подхватили и крестьяне. Список крестьян епископа Линкольнского за 1225 год, то есть спустя полтора столетия после нормандского завоевания Англии, показывает, в какой степени низ -шие слои сельского населения переняли имена своих господ. В списке значится свыше 600 человек; у трех четвертей из них — несколько самых расхожих имен: очевидно, что популярны были полтора их десятка. Из этой группы опять-таки три четверти имеют имена нормандского происхождения. В списке значатся 86 Вилья­мов, 59 Робертов и так далее. И лишь менее 6 процентов носили имена англо-саксонского или англо-скандинавского происхожде­ния¹⁴.

Святые, коим поклонялись в Англии, оказались не столь подат­ливы, как английские имена, и их история в период после завоева­ния представляет противоположность тому, что происходило в ан-трононимике. Сразу после 1066 года нормандцы, похоже, с недове­рием и насмешкой воспринимали местных святых. Завоевательный поход привел их из местности, где царил один пантеон хорошо зна­комых им святых, в страну с совершенно иными, чуждыми и раз­дражающими святыми и непривычными именами. Первый нор­мандский архиепископ Кентерберийский Ланфранк пишет: «Эти англичане, среди которых мы живем, воздвигли себе святых, кото­рым поклоняются. Но иногда, когда я перебираю в памяти их соб­ственные рассказы о том, кем раньше были эти святые, я не могу не усомниться в качестве их святости»¹⁵. Частично он опирался на свои сомнения, когда изъял из кентерберийских обрядов поклоне­ние св. Эльфги и св. Дунстану¹⁶. В аббатстве св. Альбана произо­шло повальное разрушение гробниц донормандских святых, это было сделано при первом нормандском аббате, который счел своих англо-саксонских предшественников «неотесанными и неграмотны­ми» (rudes et idiotas}^. Последовавшее соперничество между куль­тами и вызванная им напряженность в обществе ярко описаны в следующем рассказе, взятом из жития и чудес англо-саксонского святого Этельберта:

298

Роберт Бартлетт. Становление Европы

«По соседству с местом, где была построена церковь мученика [Этельберта], жил человек по имени Виталий, который был норманд­ского происхождения. Из-за великой извечной ненависти между англи -чанами и нормандцами он считал нашего святого недостойным чести и почитания. В один из дней, когда жена его всегда ходила в церковь, он заставил ее пойти в другую церковь и принять там торжественный обряд очищения. Она исполнила службу и вернулась. Виталию же слу -чилось войти в дом некоего рыцаря великого благочестия по имени Го -дискальк, и хозяйка дома, Лесельма, обругала его за то, что он осмелил -ся с таким непочтением отнестись к церкви святого Эгельберта. Он, однако, раздираемый душевной болезнью и полубезумный, сказал: "Я бы скорее заставил свою жену молиться на ясли моих коров, чем на того, кого называете вы Этельбертом". Сказав это, несчастный тотчас пал на землю и умер на глазах у всех»¹⁸.

Однако не всегда культовые симпатии завоевателей имели столь ограниченные рамки. Крупные церкви, вложившие в своих святых большие средства, сохранились. Приезжая знать постепенно стано­вилась знатью местной. К концу XII века в гробницах старых свя­тых можно было встретить прихожан как английского, так и нор­мандского происхождения, Символический апогей наступил в эпоху правления Генриха III. Выходец из французского аристокра­тического рода, Генрих повелел захоронить свое сердце в Фонтевро в долине Луары, одновременно оставаясь горячим сторонником св. Эдуарда Исповедника, последнего короля из династии Уэссекс, скончавшегося в 1066 году. Генрих пожертвовал тысячи фунтов на возведение в Вестминстерском аббатстве подобающего последнего пристанища этому англо-саксонскому правителю, причисленному к лику святых. Позднее гробница была перестроена на французский манер. В 1239 году Генрих окрестил в честь св. Эдуарда своего пер­вого сына и таким образом стал первым королем после норманд­ского завоевания, избравшим для своих детей англо-саксонские имена. История Генриха показывает, что зеркальным отражением нормализации английских имен стало заимствование местных куль -тов эмигрантскими французскими правящими и аристократически­ми фамилиями.

Из этого английского эпизода видно, как завоевание влекло за собой распространение одного из элементов языковой культуры за -воевателей — антропонимики, одновременно открывая эти языко­вые элементы влиянию чужих культов. В эпоху Высокого Средневе­ковья процессы миграции и новые территориальные завоевания имели много схожего. Когда англичане и валлийцы переселялись в Ирландию, они приносили с собой свои культы¹⁹. Жители Дублина в XIII веке при свете 800 свечей отмечали праздник св. Эдуарда, а День св. Давида в ирландском Манстере в начале XTV века стал традиционным сроком для договоров аренды. На такого рода заим­ствования особенно сильное воздействие оказали крестовые похо­ды. С одной стороны, странствующие крестоносцы собирали в пути

11. Европеизация Европы

299

новые реликвии. Граф Роберт Фландрский, направляясь в войско во время первого крестового похода и проходя через Апулию, при­хватил «часть волос благословенной Божьей Матери... и реликвии св. Апостола Матфея и Николая, исповедника Христова, чьи тела, несомненно, хранились в Апулии»; он отослал их своей жене во Фландрию. Через три с липшим года, возвратившись из Иерусали­ма, «он привез с собой руку св. Георгия Мученика и передал ее церкви Анхина»²^ в результате разграбления Константинополя в 1204 году по всей Европе в последующие годы было разнесено ог­ромное количество реликвий и их фрагментов. С другой стороны, крестоносцы несли на Восток святых Запада. В 90-е годы XII века в Антиохии разгорелся конфликт между франкским и армянским на­селением по поводу того, должна ли одна часовня быть посвящена армянскому святому Саркису или св. Иларию из Пуатье — при­мер еще одного заимствованного культа'²¹. Спустя поколение, дабы воздать должное заслугами англичан, участвовавшим в захвате в 1219 году Дамьетгы, две городские мечети были преобразованы в церкви и посвящены английским национальным святым — Эдмун­ду Мученику и Томасу Бекету²². Сооружение святилища в честь саффолкского святого в крупном египетском портовом городе на­глядно демонстрирует новый, международный характер, который приобрело поклонение святым.

Однако нарисованную нами картину осложняет еще один фак­тор. Дело в том, что перенос некоторых имен и культов святых из одной части Европы в другую, будь то путем завоевания или иначе, еще не есть самое главное, что происходило в XII и XIII веках. Одновременно по всему католическому миру менялась сама модель наречения и отправления культов. Повсюду все большее распро­странение получали «универсальные» святые и культ Христа. В сре­дневековой Европе святые апостолы, в первую очередь Петр и Иоанн, Богоматерь, сам Господь в лице Святой Троицы, Спасителя или Тела Христова оттесняли на второй план старых местных свя­тых. Так, в XII веке для валлийских церквей «универсальные» свя­тые — такие, как Пресвятая Богородица или Петр, — служили до­полнительными покровителями, как бы подкреплявшими своим ав­торитетом безвестных местных святых²³. В XIII веке, после прихода религиозных братств, «культы универсальных святых и их рели­квий в Британии стали приобретать большое влияние»²⁴. Вслед за этим начали меняться и европейские традиции наречения детей, поскольку родители, близкие и священники стали выбирать детям имена в честь этих, общепризнанных святых. Если в Раннем Сре­дневековье практика наречения носила в высшей степени локаль­ный характер, то теперь ей на смену пришла более стандартизиро­ванная модель, в которой детей все чаще нарекали именами уни­версальных святых.

Трансформация и конвергенция — вот два термина, которыми можно описать эволюцию антропонимической традиции в средне-

300 Роберт Бартлетт. Становление Европы

вековой Европе. Для иллюстрации этих процессов возьмем приме­ры двух конкретных семей {см. генеалогическое древо на рис. 5 и б}²⁵. Первый пример — это династия шотландских королей, вто­рой — правителей Мекленбурга (которые ранее правили язычника­ми-славянами ободритами). В первом случае мы имеем детальную генеалогию, уходящую в глубь Раннего Средневековья; во втором вынуждены довольствоваться именем основателя рода, жившего приблизительно в середине XII века {его связь с ранними правите­лями ободритов вероятна, но не доказуема). Таким образом, абсо­лютная хронология двух родов различна, но в относительном выра­жении она поразительно похожа. Наример, Дункан, Малькольм и Дональд — имена, которые в Европе XI века можно было встретить только в Шотландии. Точно так же Никлот, Пржибислав и Варги-слав однозначно говорят о славянском происхождении своих вла­дельцев. Однако в истории обеих династий угадывается момент — в шотландском случае это конец XI века, в мекленбургском — конец XII, — когда в ономастике произошли решительные переме­ны. Шотландцы минуют короткий период увлечения англо-саксон­скими именами и быстро приходят к довольно синкретической мо­дели, в которой гэльские имена становятся редкостью. В пятом ко­лене после Дункана I только два из двенадцати имен имеют гэль­ское происхождение (причем единственное гэльское мужское имя принадлежит боковой ветви). Так же отчетливо эти изменения можно видеть и в роду правителей Мекленбурга. После 1200 года в выборе имен для своих отпрысков они испытывали сильное влия­ние немецких заимствований. В колене конца XIII века есть только одно славянское имя из шестнадцати.

Отчасти эти перемены, как в Шотландии, так и в Мекленбурге, были следствием культурной эмуляции со стороны могущественно­го соседа. Скотты называли своих детей Вильгельмами и Генриха­ми, то есть именами нормандских королей Англии; славяне переня­ли имена Генрих и Гедвиг, то есть имена влиятельных немецких правителей и святых. Если учесть, что нормандские и германские традиции использования имени Генрих, в свою очередь, тоже имели общие корни в позднекаролингской эпохе, то на этом не­большом примере можно лишний раз видеть, как каролинги посте­пенно вовлекали в орбиту своего культурного влияния окраинные области империи — это влияние осталось даже в антропонимике. Другой важный момент, вытекающий из рассматриваемых нами шотландской и мекленбургской династий, — это рост влияния об­щепризнанных святых. Имена Иоанн (Джон, Иоганн) и Маргарита (Маргарет) входят в широкое употребление приблизительно после 1200 года, тогда как ранее они практически не встречаются. Первой дочерью шотландского королевского рода, получившей при креще­нии имя Маргарет, стала дочь короля Вильгельма Льва, родившаяся между 1186 и 1195 годами, хотя в младшей ветви Матада Атолского это имя появляется несколько раньше. Очевидно, что дочь Вильгельма

была наречена в честь своей царственной прародительницы, жены Малькольма Канмора, но само по себе имя Маргарет уже означало отход от старых предпочтений в пользу общепризнанных святых. Первый Иоганн в роду Мекленбургов родился примерно в 1211 го­ду. Как раз в это время английское и немецкое население все боль­ше перенимало имена святых, что стало еще одним проявлением конвергенции с соседними народами. Окончательным итогом явил­ся переход от изначально отчетливого шотландского и макленбург­ского набора имен в сторону такого «репертуара», в котором можно усмотреть совпадения не только с соседними народами, но и между самими этими династиями. Вплоть до конца XII века в роду правителей Шотландии и славянской династии Мекленбурга не было совпадающих имен; после этого момента таких имен уже не -сколько — иногда германскогго происхождения (типа Генрих), иногда — в честь святых (наподобие Иоганна-Джона и Маргариты).

К эпохе Позднего Средневековья процесс гомогенизации в ан-тропонимке зашел уже достаточно далеко. Например, в составе го­родских советов Дрездена в XIV веке было около 30% Иоганнов, почти 24% Николаев, свыше 15% Петров²⁶. Тот факт, что почти 70 процентов состава советов носили эти три имени, ясно свиде­тельствует о сжатии всего ономастического репертуара. А на осно­вании того факта, что это были в основном не германские имена, а имена общепризнанных святых, можно сделать вывод о характер­ном для той эпохи нарастании культурной унификации. Повсюду ономастическая история конкретных семей носит отпечаток некое -го переломного момента, когда в местную традиционную практику «врывались» новые, занесенные извне или осознанно даваемые в христианском духе имена, В Толедо периода Реконкисты можно было встретить Доминика и Иоанна, чей дед звался Сулейманом. В одном валлийском документе XII века упоминается «сын Кадога-на из Блэддина, рожденный от француженки и крещенный именем Генрих». В Мекленбурге многие из носителей вполне немецкого имени Генрих оказывались сыновьями какого-нибудь Пржибислава или Плохимира²⁷. Порой на каком-то этапе две ономастические тенденции держались в некоем равновесии, как было в случае с двумя сыновьями графов Барских по имени Генрих-Иаков и Тео­бальд-Иоганн: «Таким образом имена у них были, с одной стороны, дворянские, а с другой — христианские»²⁸.

Свидетельства не всегда бывают однозначны. Конкретным при­мером могут служить имена в религиозных текстах. Когда чехи Радим и Милиц, получив епископский сан в Гнезно (1000 г.) и Праге (1197 г.), взяли себе имена Гауденций и Даниэль²⁹, то приня­тие христианского или библейского имени в связи с посвящением представляется вполне логичным. Труднее объяснить случай с епи­скопом Оломоуцким, посвященным в высокий сан в 1126 году: «По­священ в сан был Здик, и, будучи посвящен, он отринул свое вар­варское имя и принял имя Генрих»³⁰. Здесь мы имеем имя не биб-

304

Роберт Бартлетт, Становление Европы

лейское, хотя можно возразить, что это имя святого. Зато очевидно, что «варварское» имя было заменено на немецкое. Ономастическая экспансия господствующей этнической группы подчас протекала параллельно и оказывалась тесно переплетена с распространением имен определенных святых.

Таблица 4 Частота распространения мужских имен в династии Хаготов

Колено	1	2	3	4	5
Мужчин в роду	1	2	12	20	11
Немецких имен	1	2	7	5	1
Венгерских имен	0	0	2	2	1

Такие имена, как Мария, Екатерина, Иоанн и Николай, которые мы встречаем в более поздних поколениях династий шотландских и мекленбургских правителей, тоже играли свою роль в процессе эт­нической интеграции. Принятие общепринятых библейских имен или имен святых вместо имеющих отчетливую национальную при­надлежность было для переселенцев способом ослабления своей культурной изоляции без копирования традиций коренного населе -ния. Например, аристократы из Штирии (современная Австрия), оказавшиеся на службе при дворе венгерского короля в XII веке и впоследствии известные под названием династии Хаготов (Hahot), первоначально, конечно, носили немецкие имена³¹. Спустя не­сколько поколений ситуация изменилась (см. Табл. 4). Все трое мужчин из первых двух колен Хаготов носили немецкие имена; примерно половина третьего поколения — тоже; в четвертом поко -лении это справедливо в отношении четверти; а в пятом немецкое имя было только у одного из 11 членов фамилии. Однако в целом переход от немецких к венгерским именам был незначителен; в младших поколениях Хаготов венгерские имена носили только 5 мужчин из 43 (то есть 11,6%). Преобладали же имена христиан­ские, типа Иоганна или Николая. Выбор подобных имен был спосо­бом не причислять себя ни к иностранцам, ни к коренным жите­лям.

Процесс сужения используемого набора имен и распростране­ния имен и культов святых панхристианского характера в наиболее выраженной форме можно видеть в тех областях Европы, где в этот период происходило отвоевание земель у мусульман и язычни -ков. В регионах, где отсутствовал устоявшийся культ местных свя­тых либо был выражен слабо, нишу заняли общехристианские свя -тые. Постепенно завоевывая языческую Пруссию и Ливонию, крес­тоносцы принимали в качестве духовного покровителя своих новых территорий из всех святых наименее привязанную к какой-то мест -ности Деву Марию. Если проанализировать, кому из святых чаще всего повящались церкви и часовни в Пруссии до 1350 года, то ока-

11. Европеизация Европы

305

жется, что 56 процентов от общего числа приходилось на св. Ма­рию в разных ипостасях. Оставшиеся 44 процента выпадали на таких широко распространенных в географическом плане святых, как Николай, Георгий, Екатерина и Лаврентий. Очень мало церквей были посвящены местным святым³². Справедливо, что в Прибалти­ке относительно большое число культовых сооружений было воз­двигнуто в честь св. Николая (8 из 83), а несколько святых имели особую привязку к Пруссии, например Адальберт, принявший му­ченичество именно в этой области в X веке, или св. Варвара, чья голова попала в руки Тевтонских рыцарей в XIII веке. Однако в общем и целом те святые, которым посвящались церковные соору­жения в Пруссии, не носили региональных особенностей. Сами на­звания мест в Пруссии — Мариенвердер, Мариенбург, Крист-бург — воплощали новый, менее конкретизированный тип христи­анства, который по окраинам впитывал в себя мир язычества.

Еще одним регионом, где непревзойденным оставался культ Девы Марии, оказалась Испания эпохи Реконкисты. Пресвятой Марии посвящались не только соборы в крупнейших городах Ре­конкисты, но и десятки церквей в новых поселениях. Рыцарские ордена и цистерцианцы играли самую активную роль в этом «пол­ном триумфе культа Святой Девы Марии»³³. Аналогичным образом расцветали на Пиренеях и культы святых апостолов и других об­щехристианских мучеников, оттесняя на второй план вестготских святых великомучеников. В Валенсии, павшей под ударами христи­ан в 1238 году, первые десять новых церквей были посвящены: Христу Спасителю, св. Стефану, св. Фоме, св. Андрею, св. Марти­ну, св. Екатерине, св. Николаю, св. Варфоломею, св. Лаврентию и св. Петру. Ни в одном случае нет ничего сугубо испанского³⁴. Если же мы обратимся к именам первых настоятелей этих десяти цер­квей, то тоже не увидим ничего, что разительно отличалось бы от других областей Европы: три Петра, два Иоанна, два Вильгельма, один Томас, один Доминик и один (предательски затесавшийся)

Раймонд.

Культурная гомогенизация антропонимичоских моделей и куль­тов святых, имевшая место в эпоху Высокого Средневековья, не была абсолютной. В XIV веке в разных регионах еще можно было встретить раличные модели как в выборе имен, так и в культах свя -тых. В каком-нибудь немецком городе в Прибалтике мы нашли бы Иоганна, Генриха, Германа и Николая, а на юге франции — Петра, Иоанна, Вильгельма или Раймона. Имена Герман и Николай сразу наводят на мысль о севере Германии, так же, как имя Раймон — о юге Франции³⁵. И все же ни одно из этих имен не является строго привязанным к какой-то конкретной местности, большинство из них бытовало по всей Европе. Таким образом, происшедшая за пе­риод между X и XIII веками трансформация культа и антропоними -ки не была лить процессом распространения определенных имен и святых вследствие завоевания и колонизации. Разумеется, и то и

306

Роберт Бартлетт. Становление Европы

другое имело место, но параллельно развивалась другая тенден­ция — переход к более универсальной ономастической модели и культу, что означало нечто большее, чем просто расширение сферы распространения. Точно так же, как английские крестьяне XII— XIII веков перенимали имена своих господ, так и простые европей -цы в целом, выбирая имена своим детям, отдавали предпочтение именам Марии и апостолов, как наиболее почитаемых из всех свя­тых — аристократов в своем роде.

МОНЕТЫ И ХАРТИИ

Более наглядная картина смешения — при менее выраженной роли вооруженного завоевания — предстанет, если обратиться от святых и имен к монетам и хартиям, двум ярким составляющим того культурного ансамбля, который и способствовал формирова­нию Европы. Представляя собой дело рук, а не слов человеческих, эти два феномена не могли распространяться с той же легкостью, что имена или молитвы. Для их изготовления требовались опреде­ленные навыки, которые надо было сначала освоить. Но научиться этим навыкам было можно, и за период между серединой X и сере -диной XIV века число их создателей росло неустанно, равно как и число тех, кто был знаком с монетами и рукописями.

Технология чеканки серебряных монет распространялась по Ев -ропе медленно³⁶. Чеканка монет не была открыта самостоятельно в разных областях Европы, она имела общее, вполне определенное происхождение, и ход ее распространения можно проследить без труда. Производство серебряных пфеннигов — стандартных монет весом около 1,7 г, выпущенных Карлом Великим и сразу же скопи­рованных англо- саксонскими королями, было подхвачено разными народами в разное время. Так, до 900 года восточнее Рейна монет­ных дворов не существовало, однако вскоре после начала X века чеканка пенсов в больших количествах была налажена в Саксонии. По крайней мере с середины X века чешские герцоги тоже чекани­ли серебряные монеты по образу и подобию английских, только ве­сили они около 1,2 г. Немного позднее, около 980 года, эту практи­ку переняли и польские герцоги. Судя по всему, в большинстве слу­чаев чеканка денег начиналась вскоре после обращения в христи­анство. Установление в Венгрии первой христианской иерархии и начало чеканки венгерских монет практически произошли одновре -менно — в 1000—1001 гг. В Дании, хотя там уже в IX—X веках вы­пускались легкие монеты в крупном торговом городе Хедебю, пер­вая королевская валюта в Скандинавии была выпущена Харальдом Синезубом (ум. ок. 985 г.), короле, который, говоря его собственны­ми словами, «завоевал всю Данию и Норвегию и сделал датчан христианами»³⁷, а чеканка тяжелых пенсов началась в Дании при его сыне Свейне Вилобородом (ок. 985—1014). Одновременно со Свейном начали чеканку серебряных монет Олаф Трюгвасон в

11. Европеизация Европы

307

Норвегии и Олаф Скоттконунг в Швеции. Таким образом, начало второго тысячелетия было ознаменовано появлением монетных дво­ров на обширном пространстве от среднего течения Дуная до побе -режья Балтийского и Северного морей.

Не все новые валюты христианских правителей просуществова­ли долго. В Польше имеется пробел в полстолетия (1020—1070), перед тем как Болеслав II возобновил чеканку национальной валю­ты, а в Швеции чеканка денег была прекращена на еще более дли­тельный период — более чем на сто лет, начиная приблизительно с 1030 года. В других регионах, однако, «монетная революция» X века прииняла бесповоротный характер. Канут Великий чеканил огром­ное количество пфеннигов на пяти монетных дворах в Дании, в первую очередь, в Лунде, и на многих стояли цитаты из христиан­ских текстов. Даже в Польше после столетнего перерыва чеканка денег возобновилась, и весьма энергично. В 70-х годах XI века Бо­леслав И выпустил порядка 2 миллионов серебряных монет (по 0,8 грамма).

Несколько неустойчивым было вступление в число стран, чека­нящих свои деньги, Ирландии. Это произошло на пороге тысячеле -тия. В 997 году скандинавские короли Дублина начали чеканку се­ребряных монет, по образу и подобию английских и даже с исполь­зованием краденых английских матриц. Их примеру в 30-х годах

XI века последовали правители Мэна. Однако традиция оказалась нестойкой и не имела широкого распространения, и эффективно чеканка денег в кельтском мире началась только после англо-нор­мандской экспансии в конце XI и в XII веке. В Уэл1>се к 1087 году нормандские завоеватели организовали монетные дворы в Рудлане, Кардиффе и, возможно, в Сент-Дэвиде, за ними последовали дру­гие. В Ирландии начало широкомасштабного печатания денег при­шлось на 1185 год. Именно тогда в Дублине были выпущены сереб­ряные полупенсовики в честь правителя Ирландии Иоанна, сына короля Генриха 11^8. Вполне вероятно, что короли Коннахта или Лейнстера выпускали свои брактеаты (тонкие односторонние моне -ты) в середине XII века, но в целом можно сказать, что местные правители Уэльса и Ирландии так и не создали собственных монет­ных дворов, а их вассалы и подданные в качестве денег довольство­вались серебряными монетами, которые производили англо-нор­мандские поселенцы или королевство английское.

Совершенно иная история предстает перед нами в Шотландии, хотя в начале XII века там так же, как в Ирландии и Уэльсе, тоже не существовало своей валюты и для всех денежных операций ис­пользовались английские монеты. Однако примерно в 40-х годах

XII века Давид I Шотландский начал чеканку собственных серебря­ных пенсов³⁹. Это был период, когда сразу несколько феодальных правителей стали посягать на денежную монополию английского двора, но только шотландские правители сохранили собственную монету и после восстановления в 50-х годах XII века власти англий -

308

Роберт Бартлетпг. Становление Европы

ской короны. При том, что английские монеты оставались в Шот­ландии вполне повседневным предметом, а шотландские пенсы явно были не более чем имитацией английских, важно то, что от­ныне здесь существовали деньги, на которых стояло имя короля скоттов.

В этом отношении, как и в некоторых других, Шотландия отли -чалась от других регионов, сохранявших целиком или частично приверженность кельтской традиции. По сути дела, Шотландия в этом смысле больше похожа на западно-славянские области между Эльбой и Одером, чьи правители в XII—XIII веках тоже целена­правленно укрепляли свою государственность, привлекая имми­грантов, одаривая крупными поместьями иностранных рыцарей и во многом копируя их организационные модели (что в случае с за­падными славянами включало и обращение в христианскую веру). Примерно в середине XII века эти западнославянские племена, из­вестные обычно под обобщенным названием вендов, еще не имели собственных денег. Летописец Гельмольд описывал, что рани, оби­татели острова Рюген, «не имеют денег и обычно не используют монеты в купле и продаже, а на рынке вы за все платите льняным полотном»⁴⁰. Западнославянский обычай использовать отрез холста в качестве универсального платежного средства подметил еще в X веке еврейский купец Ибрагим ибн Якуб⁴*. Во второй четверти XII века, то есть одновременно со скоттами, полабские славяне на­чали чеканку серебра⁴*. Западнославянские князья в Старом Любе­ке, Бранденурге и Кёпенике выпускали монеты по образу и подо­бию немецких или чешских (см. на рис. 10 изображение монет Ген­риха Пржибислава Бранденбургского и Яжи Кёпеницкого). Начи­ная примерно с 1170 года князья Померании, Мекленбурга и Рюге-на начали чеканить монету в городах южного побережья Балтики. В конце концов в XIII веке с образованием немецких колониальных городов в юго-восточной и восточной Прибалтике технология и идеология чеканки денег была привнесена на все балтийское побе -режье.

Едва начавшись, чеканка монеты стала развиваться стремитель­но. В 1100 году в Шотландии не было ни одного монетного двора; к 1300 году было выпущено уже 40 миллионов шотландских серебря­ных пенсов⁴³. Как и в случае с заимствованием ономастических моделей, перемены в монетном деле тоже сочетались с конверген­цией: монеты Северной и Восточной Европы были скопированы с английских или немецких, которые, в свою очередь, восходили к общим каролингским образцам, вот почему серебряные монеты Ев­ропы в целом (за исключением Средиземноморья) составляли легко узнаваемую родственную группу. Если рассматривать монеты как физические артефакты, то пенсы, скажем, начала XII века, выпу­щенные в Шотландии, Скандинавии или Восточной Европе, были несомненно похожи. Даже в государствах крестоносцев с 40-х го­дов XII века чеканились серебряные монеты франкского типа,

11. Европеизация Европы

309

((Крайне необычные для той части мира»⁴⁴, появление которых можно объяснить только западноевропейской колониальной экс­пансией.

Параллельно с серебряными монетами по Европе шло распро­странение и другого артефакта. Таковым были хартии, то есть офи­циальные письменные дарственные, обычно исполненные на перга­менте и заверенные печатью. У этих документов имелись разные предшественники, но наиболее значительными из них опять-таки были документы каролингские. Письменная документация, как и пфенниг, постепенно проникала в Восточную и Северную Европу.

История развития письменных документов в разных районах удивительно похожа. Ее можно представить в виде нескольких пос -ледовательных этапов.

1) Самые ранние документальные материалы, имеющие отно­шение к данной конкретной местности, обычно представляли собой пожалования земли или каких-либо прав в границах этой области от лица правителей других территорий. Типчи-ным примером является папская булла.

2) Затем появляются документы о пожаловании земли или прав в этой области от лица местного духовенства.

3) Еще позднее издаются пожалования от имени местных цер­ковных правителей, при этом документы составлялись реци­пиентами, в качестве которых неизменно выступают церкви либо религиозные ордена и братства.

4) Наконец, мы видим рождение местных церковных канцеля­рий, которые берут на себя рутинную работу по изданию до -кументов от имени правителя или феодала.

Наглядным примером этой последовательности служит славян­ская область Померания⁴⁵. В этом случае первый этап датируется 30-ми годами XII века⁴⁶, когда папство и Священная римская импе­рия начали высказывать свои притязания на Померанию или ее от­дельные районы. Крутой перелом наступил с созданием в 1140 году независимой епархии Померанской⁴⁷. Это была предпосылка для начала второго этапа, ознаменовавшегося изданием официального документа от лица местного церковного органа. Подготовку такого документа инициировал где-то между 1155 и 1164 годами епископ Адальберт, первый предстоятель здешнего престола. Таким доку­ментом стало письменное подтверджение земельного пожалования бенедиктинскому монастырю в городе Столпе на Пеене, основанно­му монахами из Берга близ Магдебурга. Документ начинается сло­вами: «In nomine sancte et individue Trinitatis, Adelbertus dei gratia primus Pomeranorum episcopus» («Именем святой и неделимой Трои­цы, Адальберт, милостью БожиеЙ первый епископ Померан­ский») — и воплощает формой, языком и содержанием начало новой эры в истории Померании, а равно и рождение новой формы документальных свидетельств этой истории⁴^. Для немецких

310

Роберт Бартлетт. Становление Европы

монахов, скрепивших своими свидетельствами эту бумагу, это была достаточно обыденная процедура, но для «благородных мирян», также поставивших под документом свои подписи, скрип пера, изгиб пергамента и запах горячего воска могли быть и чем-то не­обычным.

50-е и 60-е годы XII века стали свидетелями целой череды пап­ских и королевских документов, имеющих отношение к Помера­нии, и еще несколько бумаг были изданы епископами Померански­ми. Хартия 1159 года^Я изданная епископом Адальбертом, оригинал которой сохранился в Щецине (по крайней мере до Второй миро­вой войны), является — если еще существует — самым старым до­кументом такого рода, изданным в отношении Померании. Спустя несколько лет — в 1174 году — наступил третий этап, начало кото­рого ознаменовалось изданием хартии герцога Казимира I в отно­шении цистерцианского монастыря в Даргуне⁵⁰. В этом документе померанский князь впервые говорит от первого лица, хотя, конеч­но, прибегает к заимствованным стилисгичеким приемам: «Ego Kazi-mams Diminensium et Ротегапогит princeps» («Я, Казимир, князь народа демминского и померанского»). К этому документу прило­жена самая старая из дошедших до нас герцогских печатей Поме­рании⁵¹. С 70-х годов XII века издание хартий от имени герцогов Померании становится регулярным, как и продолжающийся поток документов, исходящих от папства, императора и епископов Поме­ранских. Например, сохранились хартии Богислава II (ум. 1220), ко­торые датируются следующим образом: одна — 1187, одна — между 1191 и 1194 (обе эти грамоты были изданы Богиславом еще до совершеннолетия), две — между 1200 и 1208, одна — 1208, две — 1212—1213, две — 1214, одна — 1216, две — 1218 и две — 1219⁵². Таким образом, получается двенадцать хартий примерно за двадцать лет правления после совершеннолетия. Весьма вероятно, что документы готовились самими адресатами, как было в случае с хартией его дяди Казимира, которая была составлена в пользу мо­настыря Колбаш и включала такой параграф: «Составлено рукой господина аббата Эбергарда» (Per топит domini Everardi abbotis facta sunt Лес/⁵³. Судя по всему, канцелярия герцога (этап 4) появи­лась во времена правления Вартислава III (ум. 1264).

Таким образом, за период между началом XII и концом XIII века Померания совершила переход от отсутствия грамоты и письмен­ной документации к канцелярии и архивным записям, Официаль­ное делопроизводство было перестроено по образцу латинской гра­моты и той практики ведения документации и организации всего бюрократического процесса, которая преобладала у могуществен­ных западных соседей. В этом отношении опыт Померании был не­обычен. В Силезии, хотя этот регион был обращен в христианство намного раньше Померании, первые аутентичные документы дати­руются лишь 1139 годом, первая церковная хартия появилась в 1175 году, а канцелярия — только после 1240⁵⁴. В эпоху Раннего

11. Европеизация Европы

311

Средневековья традиция документальных записей существовала в кельтских странах, а в конце XI и в XII веке здесь получила распро­странение каролингская модель делопроизводства и издание хартий приняло более масштабный характер⁵⁵. Примерно в 1100 году шот­ландские короли тоже приступили к изданию заверенных печатями грамот: «документы на латинском языке, имеющие англо-саксон­ское происхождение, были переняты и получили дальнейшее разви­тие в нормандской Англии, откуда были занесены в Шотландию» ^, с приложением изображения короля во всем его величии. О харти­ях, изданных эрлом Дэвидом Хантингдонским (1152—1219), братом короля Вильгельма Льва, было написано, что «по физическим ха­рактеристикам невозможно установить, издан ли данный акт в Анг­лии или Шотландии»⁵⁷. В Ирландии первые документы «континен­тального» типа были изданы местными правителями в середине XII века⁵⁸. Самая ранняя из сохранившихся оригинальных гра­мот — документ о пожаловании, сделанном королем Лейнстера Дермотом Макмарроу в начале 1160-х годов. Это тот самый прави­тель, при котором Ирландия познакомилась с англо-нормандским оружием, и в исторической литературе принято считать, что заим­ствование континентальной традиции письменного латинского до­кумента было в представлении таких правителей составной частью процесса «модернизации и европеизации».

Распространение культуры письменной документации на пери­фериях континента совпало с массированным ростом числа пись­менных источников в центральной, посткаролингской части Евро­пы, того процесса, который получил название «перехода от сак­ральной письменности к практической»⁵⁹. В Пикардии по обилию письменных документов XII век перекрывает все предыдущие, вместе взятые, а в XIII веке их издано вчетверо больше, чем в XII60 За тот же период официальные архивы создавались по всей Евро­пе — архивы стандартного типа, ибо «в основе всех архивов сре­дневековой Европы лежала каролингская система документации»⁶¹. Все больше и больше людей в Европе, от польских герцогств до до­лины Сены или Рейна, приходили к выводу о «необходимости фик­сации в письменном виде событий, достойных памяти, с тем чтобы к почтенным деяниям далекого прошлого можно было возвращать­ся снова и снова»⁶².

По схеме распространения серебряной монеты и посткаролинг­ской хартии можно составить представление о процессах более общих, но менее заметных. Составление первых письменных доку­ментов и чеканка первых монет королями скоттов в конце XI и в XII веке или такие же нововведения славянских династий между Эльбой и Одером в середине и конце XII века отражают более пол­ную и глубокую интеграцию Шотландии и полабских земель в ка­толический и франкский мир. Однако пенс и официальная грамота имеют для нас значение не только как индикаторы более общих процессов и явлений. Они не просто артефакты, как керамика оп-

312

Роберт Бартлетт. Становление Европы

ределенного стиля либо орудия какой-то конкретной формы, по распространению которых можно судить о миграции, распростра­нении торговли или влиянии в более широком смысле. Ибо если монеты и документы и являются артефактами, то артефактами со­вершенно особого рода, что и делает их распространение особенно значимым. Это значение связано с материальной пользой весьма условно. Крошечный металлический диск и лист пергамента мало полезны в хозяйстве — в отличие от керамики или орудий труда. Их значение определяется тем, что они являются материальным во -площением человеческих отношений.

Деньги как платежное средство могут использоваться по-разно­му. В этом смысле деньгами можно считать и поголовье скота, кото­рое в раннесредневековом обществе некоторых стран служило ме­рилом богатства и власти. Здесь мы имеем специфическое средство обмена, которое может быть съедено. И подчас именно вопрос при­годности в пищу определял подлинную цену этого богатства. Другая крайность — современные бумажные деньги, которые не только не съедобны, но и вообще не могут использоваться ни для каких дру­гих целей — и даже для письма, поскольку в этом нас опередило государство. Период, когда основным платежным средством высту­пали серебряные монеты, лежал между эпохой скота и эпохой со­временных бумажных банкнот, и носил промежуточный характер: сами монеты не имели практической ценности, зато материал, из которых они были сделаны, то есть серебро, выполнял обменную функцию и вне зависимости от того, что именно отчеканили на мо -неге власть предержащие.

И все же выбитый на монете текст и рисунок тоже имели зна­чение. Монеты не были просто слитком серебра, хотя в некоторых случаях их можно охарактеризовать и так. Скорее они служили — и были для этого предназначены — своеобразным жетоном во все­общем обмене, и ценность этого жетона как раз и подтверждалась выпустившими его властями. В таком качестве деньги одновремен­но были необходимой вещью для крестьянина, торгующего на рынке, и предметом вожделения для феодала и его казначея. Буду­чи инструментом торговых операций и учета, деньги одновременно служили источником удовлетворения монарших амбиций, когда ко -роли миллионными тиражами рассылали свой чеканный портрет с подписью во все уголки своего королевства и за его пределы; ибо, как сказал Птолемей Луккский, «ничто имеющее отношение к ко­ролю или господину, не передается из рук в руки так часто, как мо -нета... Деньги придают величию правителя особый блеск»⁶³. Между X и XIII веками все больше правителей разных территорий стремились к удоволетворению своего тщеславия путем выпуска собственных денег.

Официальный письменный документ тоже в какой-то степени носил эти черты, но не все. В отличие от серебряных монет хартии не имели материальной ценности отдельно от того шаблона, чьим

И. Европеизация Европы

313

условностям они следовали. Уберите с монеты портрет короля — и у вас будет ценный кружок серебряного сплава. Но уберите с хар -тии слова — и бумага потеряет всякий социальный смысл. В то же время документ и монета имели то сходство, что являлись традици -онной формой материализации определенных общественных отно­шений. Грамота сначала фиксировала на бумаге, а затем на деле переход собственности или власти и учреждение новых взаимоот­ношений. Обладание хартией, как и обладание монетой, давало власть, которая была отделена от физического могущества или от непосредственного владения материальными товарами, имевшими практическую ценность. Хартии и монеты служили воплощением наиболее абстрактного аспекта общественных отношений: права и притязания, намного менее осязаемые, чем трава или говядина, принимали в них осязаемую форму.

Этой осязаемостью монет и документов можно было управлять; их общепринятая форма, небольшие размеры и прочность означа­ли, что это управление могло быть исключительно гибким и удоб­ным. Их можно было перемещать; их можно было хранить. В каком-то смысле казна и архивы служили средоточием власти, и их содержимое, то есть монеты и грамоты, при всем несходстве, в одинаковой степени представляли гарантию платежа. Утрата коро­левского обоза, как произошло, например, в 1194 году с обозом Фи­липпа Августа при Фретевале, становилось катастрофой государст­венного масштаба не только потому, что казна лишалась сундуков, заполненных монетами, но и в силу пропажи королевской печати, финансовых отчетов и других документов⁶⁴. В конце XIII века, желая особо подчеркнуть факт уничтожения суверенитета валлий­ского княжества Гуинета, Эдуард I Английский не просто свергнул князей и заточил в темницу, но приказал также расплавить их мат­рицы для отливки печатей и выковать потир для своего любимого аббатства⁶⁵. В XII и XIII веках дальновидные правители по всей Ев -ропе начинали наряду с бочонками монет собирать и сберегать сун -дуки с документами. И то и другое было материальным символом власти в обществе; или точнее — и то и другое было валютой.

С началом чеканки денег и издания письменных распоряжений менялась и вся политическая культура общества. Таким образом, все более широкое распространение этих двух явлений в Северо-Западной, Северной и Восточной Европе в период между X и XIII столетиями не только знаменует центробежные устремления франкской знати и купцов; оно также говорит о восприимчивости нефранкских режимов к новым источникам господства. Многие кельтские и славянские правители с готовностью хватались за эти новые материальные символы власти, чтобы еще выше подняться в седле, пускай даже в конечном итоге они оказывались на коне дру­гой масти.

314

Роберт Бартлетт. Становление Европы

УНИВЕРСИТЕТ

Европеизация означала не только распространение определен­ных элементов языковой и религиозной культуры или новых арте­фактов власти, но также развитие новых организационных струк­тур, служивших проводниками культурного обмена. Мы уже рас­смотрели два примера — вольный город и международные религи­озные ордена. Другим важнейшим каналом интеграции стал сре­дневековый университет.

Университеты были мощнейшим инструментом культурной го­могенизации, зародившимся в эпоху Высокого Средневековья. По­степенно вырастая из школ логики, права и теологии XI—XII веков, эти международные образовательные центры к XIII веку уже при­обрели почти современный вид: корпоративные организации, при­сваивающие ученую степень и руководимые педагогами, которые читают студентам лекции, осуществляют их воспитание и проводят экзамены. На географической карте университеты были разброса­ны крайне неравномерно. Первенствовали Франция и Италия — как по количеству университетов, так и в том плане, что в них на­ходились выдающиеся академические центры Средневековья — Париж как центр гуманитарных наук и теологии и Болонья как центр права. Пиренейские королевства и Англия в XIII веке тоже имели свои университеты, но они далеко уступали по значению французским и итальянским. За пределами этого региона (прибли­зительно его можно очертить треугольником с вершинами в Кемб­ридже, Севилье и Салерно) до 1350 года университетов не сущест­вовало. Следовательно, в XIII — начале XIV века всякий житель об­ластей, не входящих в этот треугольник, то есть Германии, Сканди -навии, Восточной Европы или кельтских стран, желавший получить официальное высшее образование, вынужден был проделать путе­шествие, скажем, из Дублина в Оксфорд, из Норвегии — в Париж, из Баварии — в Болонью. Как описывалось в Главе 9, Стефан Лек-сингтонский, совершивший в 1228 году инспекционную поездку по цистерцианским монастырям Ирландии, сетовал на преобладание в монастырской среде одного языка — ирландского, и предписал в будущем, «ежели они пожелают принять кого-либо из своих сопле­менников в ряды братства, то должны озаботиться тем, чтобы прежде послать их в Париж или Оксфорд, либо в какой-нибудь другой славный город где они смогут научиться грамоте, красноре -чию и приличному поведению»⁶⁶. Установилось своего рода куль­турное господство метрополии.

Большинство этих странствующих студентов по прошествии времени возвращались домой, самые удачливые достигали высоких церковных и политических постов у себя на родине. Таким обра­зом, к 1300 году штатская элита латинского Запада формировалась на основе определенного образовательного стандарта. Представите­лей разных стран роднило сходство речевой культуры, интеллекту-

П. Европеизация Европы

315

альных привычек, педагогических ожиданий и юношеских воспо­минаний. К XIII веку великие отцы церкви, участвовавшие в управ­лении Европой, имели общую университетскую базу, заложенную в аудиториях Парижа и Болоньи.

Как этот процесс протекал на практике, демонстрирует пример Дании. В эпоху викингов, то есть в IX, X и XI веках, датчане пред­ставляли собой племя язычников, неграмотных разбойников и тор­говцев. Их регулярные набеги внушали ужас латинским народам Западам. На протяжении конца X и XI века при поддержке датских королей постепенно происходил процесс обращения датчан в хрис­тианскую веру, что способствовало их интеграции в христианский мир. К 1100 году в Дании насчитывалось восемь епархий, в 1104 го­ду одна из них, Лундская, получила статус архиепископства, завер­шив таким образом процесс формирования стандартной церковной иерархии в этой части Скандинавии. Введение христианского обря­да и становление в Дании церковной организационной структуры послужили предпосылкой для ее более глубокой культурной интег­рации начиная с XII века. Один вдумчивый наблюдатель, немецкий летописец Арнольд Любекский, в труде, датриуемом примерно 1200 годом, подметил те пути, которыми датчане «приспосаблива­лись к другим нациям». Среди таких вещей, как заимствование не­мецкого костюма и характерной для феодальной Европы практики конного боя, он выделяет интеллектуальное паломничество:

«Они также отличаются высокой грамотностью, поскольку знать посылает своих сыновей в Париж, не только затем, чтобы получить должность в Церкви, но и за наставлениями в мирских делах. Там они постигают искусство письма, местного языка и практикуются в гумани -тарных науках и теологии. В самом деле, благодаря своему знанию языка они не только отлично владеют логикой, но и превосходно знают каноническое и гражданское право, необходимое для осуществления религиозной деятельности»⁶⁷.

Одним из датских аристократов, получившим западноевропей­ское латинское образование, был Андерс Сунесен, архиепископ Лундский в 1201—1224 гг. Выходец из аристократического датского рода, избравший своим поприщем служение Церкви, он воспринял период обучения за границей как должное. До XII века такой план мог бы считаться чем-то из ряда вон выходящим. Сунесен учился в лучших академических центрах Франции, Италии и Англии и приоб­рел солидный багаж теологических и юридических знаний. Получен­ное им образование, в совокупности с благородным происхождением, несомненно повышали его перспективы в глазах потенциальных рабо­тодателей и патронов как в светских, так и в церковных учреждени­ях на родине, и вскоре по возвращении в Данию он был назначен канцлером короля и настоятелем Роскильдского собора. Предшест­вовавшее кадровое расширение королевской администрации и ук-

316

Роберт Бартлетт. Становление Европы

репление материального благополучия церкви создавали таким вы­сокообразованным личностям новые возможности для карьеры.

Сунесен поехал за границу в поисках передового для его време­ни образования, которое он не мог получить на родине, и после возвращения в Данию попытался сделать все, чтобы подобное обра­зование стало более доступно и дома. Сохранились два его труда на латинском языке. Первый из них — «Гексамерон» (Нехаетеюп), сжатое стихотворное изложение христианского вероучения, состав -ленное под сильным влиянием парижской теологической школы XII века. Его жанр можно определить как «высокую вульгариза­цию», это изложение новейших для того времени идей парижских теологов в упрощенном виде, Другая сохранившаяся работа Суне-сена представляет более сложное сплетение местного и иностран­ного. Речь идет о латинской версии свода обычных законов Ска-нии, в то время входившей в состав Дании. Эти законы сохрани­лись и на местном языке, и у нас есть возможность сравнить их с латинским текстом Сунесена. Из сопоставления видно, что Сунесен весьма вольно перевел местные законы, причем в его тексте сильно чувствуется полученное им образование в области римского права. Так, законы наследования, которые в исконном варианте просто констатируются, у Сунесена оказываются «продиктованы естест­венным равенством». Таким образом, можно сказать, что версия Сунесена несла в себе черты двух культур. Сунесен основывался на традиционных местных нормах, обычных по происхождению и уст­ных по характеру передачи, но, излагая их на универсальном языке — латыни, он одновременно придавал им более классичес­кое, римское по духу толкование⁶⁸.

Деятельность Сунесена не ограничивалась чисто литературной или культурной сферой. Он на протяжении целого поколения воз­главлял датскую церковь, причем проявил себя на этом поприще как энергичный руководитель-новатор. На счету Сунесена — борь­ба против вступления в брак клириков, проведение реформатор­ских соборов и основание в 1223 году первого в Дании доминикан­ского монастыря. Вдобавок он активно участвовал в учреждении новой миссионерской церкви в языческой Восточной Прибалтике, в Эстонии и Ливонии. В 1206—1207 годах он выступил в поддержку крестового похода против эстонцев и лично в нем участвовал, про­вел зиму в теологических наставлениях миссионерам, а весной, «за­хватив в заложники детей ливонских аристократов, направил свя­щенников проповедовать». Позднее, в 1219—1220 годах, после за­хвата датчанами крепости Ревель (Таллинн), он был назначен ее на­чальником, выдержал осаду язычников и продолжил евангеличес­кую деятельность. Сунесен без устали насаждал основополагаю­щую христианскую символику: повсюду в деревнях язычников были установлены деревянные кресты, и специальные отряды раз­давали святую воду⁶⁹.

11. Европеизация Европы

317

Андерс Сунесен был одновременно проводником и реципиен­том процесса европеизации. В Париже ему довелось учиться у людей, за которыми стояло несколько поколений научного опыта, и участвовать в культурной жизни выдающегося академического центра, где в то время получали известность новейшие переводы с греческого и арабского и где складывались формальные структуры университетской жизни. Общаясь с эстонцами, он столкнулся с не­грамотным, политеистическим народом финно-угорской группы, ко -торых с католическим миром разделяла целая пропасть. Дания как бы стала промежуточным пунктом этого общения. С одной сторо­ны, в этой стране была сравнительно молодая церковная организа­ция и пока еще слабая католическая культура. Эта страна нужда­лась в упрощенных учебниках Сунесена. С другой стороны, это был центр, откуда шла христианизация эстонских племен и их при -общение к новой для них культуре в широком понимании. Не успев в полной мере освоить новые религиозные и культурные ин -статуты и модели, Дания уже стала их проводником.

В противоположность Раннему Средневековью в XII и XIII ве­ках темпы культурных изменений были существенно выше. Если раньше мы видим, что от момента зарождения в Италии бенедиктин­ской монастырской системы до ее насаждения в Скандинавии про­шло более пяти столетий, то Сунесен основал доминиканский монас -тырь в Лунде спустя всего семь лет после официального учреждения доминиканского ордена, то есть по сути дела еще при жизни самого св. Доминика. Отчасти это объясняется организационными особен­ностями доминиканского ордена, например, способностью ранних мо­настырей поддерживать существование без крупной материальной собственности, но этот фактор сам по себе является существенной от­личительной чертой Высокого Средневековья по сравнению с более ранним периодом. Он свидетельствует, что в новую эпоху механизмы взаимовлияний и заимствований работали намного быстрее и были ((лучше смазаны». Результатом, в частности, явилось взаимодействие крайне несхожих миров: мы видели, что евангелизацией эстонских язычников руководил человек, получивший образование во фран­цузских и итальянских университетских аудиториях.

К 1300 году Европа существовала в форме четко идентифици­руемой культурной общности. Описывать эту общность можно раз­ными способами, однако в культурном облике разных стран в любом случае можно выделить черты сходства — это были наиболе почитаемые святые, имена, монеты, хартии и система образования, о которых и шла речь в этой главе. К концу Средневековья имена и культы святых как никогда прежде стали едины для всей Европы; европейские правители повсюду чеканили монету и имели развитое делопроизводство; для высшего слоя европейских должностных лиц был характерен единый тип университетского образования. Все это и есть европеизация Европы.