Джон Колтрэйн

«Нельзя забывать о том, что авангард всегда интересно играть, но далеко не всегда его интересно слушать!» Этой фразой великий авангардист предостерегает всех своих коллег от опасности, от ловушки, которая подстерегает каждого, кто ступил на стезю поиска нового и решил посвятить себя революционизированию мира избранной для себя сферы деятельности. Опасность эта велика: можно заиграться! Можно впасть в заумь, зайти в ‘затуп’ и явить миру нечто маразматическое в стиле «Глаз на жопе!», сопровождаемое претенциознейшим авторским комментарием а-ля «Я так вижу!» Примеров тому вокруг нас – тьма-тьмущая! И поклонников у этого «деятеля-авангардиста» (типа виктюков-жолдаков и т.п.) найдется немало. Но движимы они будут тем же гадостным, разлагающим душу мотивом: выпендриться своей «продвинутостью», ‘понтануться’ своей ‘яйцеголовостью’ и, якобы, получить право со снобизмом взирать на окружающих. «Читайте сказку о голом короле!» – убогенькие вы наши! Даже не юродивые, а вот именно убогенькие, ибо в подоплеке-то, по сути-то вещей и на самом-то деле, – воображение попугая, кругозор дятла и «образование» очкастой мартышки!

Для того, чтобы ступить на путь создания нового и шествовать затем по нему с ОБОСНОВАННО гордо поднятой головой, нужно быть к этому ГОТОВЫМ! Не может, по природе вещей, творить новое субъект, «образование» и «готовность» которого укладываются в рамки аттестата под названием «Три класса и четыре коридора»! Или в рамки «неоконченного низшего», как это было у чахоточного вельзевула Ежова Николая Ивановича.

Понятно, что сладко пить, мягко спать и вкусно кушать таким «штанам» тоже хоЦЦа – вот и пыжатся. Вот и выёживаются. Да и с «клубничкой» у них все совсем хреново – никто по доброй воле «не дает», а временами – о, ужас! – уже даже «не продает»! А ведь, аж свербит, как хоЦЦа! ХоЦЦа, да не моЦЦа, – только колеЦЦа! Ох-о-хох! Ну что тут скажешь? «Дядь Степан! Ну пожалел бы ты их! А? Ты посмотри на них – ну ведь грех смеяться над убогими!» Эх-ма! Смотрю: грех! Ну что делать? – Хохотну еще разочек, для полировки эффекта, на тему сю (каюсь – грешен!): поэквилибрирую с перефразом классики! “Выпендрежники-понтовики могут пустить пыль в глаза и сбить с толку – на первых порах, но они никогда не добъются истинного успеха, ибо их «идеи» и методы отъема дензнаков у лохов распространяются в думах и манерах поведения оболваненных ими новоявленных «ценителей» с недоразвитыми мозгами. И вот, не успеет такой «рЭволюционЭр» как следует насладиться жизнью а-ля «лето красное пропела», как вдруг, протянув грабку за гонораром после «сотворения» очередного своего «ультрапродвинутого проЭкта», с холодным потом обнаруживает в ней не вожделенные хрусты, а самую, что ни на есть, смачную, как пинок под зад Швейку при игре «в мясо», дулю! Литературно выражаясь, – кукиш! «Да как же это?! – запищит он дрожащим голоском, – я без пропитания оставаться не могу! – и ‘заточ’ у него «поплывет». – Где ж я буду харчеваться?! – и «очко» у него предательски «заиграет». – Да как же это можно?! – и губоньки у него задрожат, – но ПОЧЕМУ ЖЕ??!» «П-А-Ч-Ч-Е-М-М-У-У-У Ы-Ы-Ы??! – ехидненько переспросит-передразнит наблатыкавшийся у него гермафрод-андрогин с недетским ‘апгрэйдом по жизни’. – А потому, что – Дык-т-гыы-ы-И-Я-ТАК-МОГУ!!!» «Вот она, Прокруст, ТВОЯ мера!» Получай свою ПЛАТУ!!!”

Согласитесь, особо впечатляет лютая необходимость грандиознейшей ‘сопроводиловки’, иначе говоря, пояснительных записок к ‘вымучам’ таких “инноваторов”. Что-то типа: «Как много автор хотел сказать тремя волнистыми линиями, идущими по диагонали полотна. Поражает воображение то, что художник написал их ОТ РУКИ! Невероятное количество краски ушло на 56 зеленых точечек, которыми утыкан весь правый верхний угол работы, – какой титанический труд! Очевидно, эта авторская находка символизирует всю Вселенную и ее бесконечность, равно как и космические масштабы видения автора!...» Или так: «Вроде бы песня ни при чем, но как глубоко копает!» Или еще: «Какой символ! – Отрыв от народа и падение!» Или вот так: «В это произведение я вложил все мысли, которые возникают у меня при чувствах о вас! Ой, нет: в это произведение я вложил все чувства, которые у меня возникают при мыслях о вас! О! В первой части я отразил всю глЫбину моего мировоззрения, во второй – всю гЭниальность и грЭндиозность моего рЭволюционного прорыва, в третьей я расположил весь шлак, ой, – кал, ай, ну т.е., конечно же, ну, как его... дьявола... э-э... ну этот..., который со свиным рылом... нет, кажись, В КОТОРЫЙ со свиным рылом... а! – калшлакный ряд! О, точно! Оцените силу моих образных выражений! Обязательно оцените! Оценили? Занесите в текст интервью дословно! Да, дословно! Занесли? Чувствуете, как запахло! Э-э-э-а-а-а, дык вот, в третьей части я выстроил вот тот самый, не побоюсь лихих образных выражений, калшлакный ряд моих суперпуперультрамегагигапиканафиганадо мыслей, который не влез в первые две части!» Н-да-а... И вот сидит такой мудак – весь из себя ‘на умняке’, а СМИ, участвующие в пропиаривании-раскрутке сего гЭния, пытаются интервьюированием выцарапать из него всю его гЭниальность и донести ее до аудитории, не расплескав ни одной гЭниальной капли! «Что вы хотели этим сказать, наш глЫбокоуважаемый мэтр?» «Мы хотели... (зевок утомленной гЭниальности)...» В кавалерии по этому поводу есть точная, смачная, хлесткая ‘ответка’: «Хотели-хотели – аж он яйца взопрели!» Смачнее не вмажешь! Вы можете себе представить вопрос: «А что вы хотели этим сказать?» – задаваемый, например, Федору Михайловичу Достоевскому??!! Вот то-то и оно!...

А теперь давайте вернемся к Джону Колтрэйну. Он стал иконой авангардного тенор-саксофона! Как же этот уникум готовился к выполнению своего предначертания? Начну с того, что этот музыкант установил рекорд скорости подъема с уровня никому не известного сайдмэна на уровень всемирной известности и значимости! Перелом в сознании и мироощущении Колтрэйна произошел примерно в тридцатилетнем возрасте. Уже одно только это впечатляет: не каждый, далеко не каждый решится на кардинальные, знаковые перемены в своей устоявшейся жизни в таком возрасте. Джон честно признался сам себе: «Мой уровень знаний недостаточен для того, чтобы претендовать на звание музыканта мирового уровня. Я вообще слабо образован. С такой базой я не смогу придумать ничего принципиально нового. Я не готов!» И он решительно занялся самообразованием. В его личной библиотеке появились книги по истории, истории религии, эзотерике, философии. Среди них можно было увидеть труды по индуизму, ведам, буддизму. Он настойчиво изучает труды Кришнамурти, Свами Вивекананды и других подобных авторов. Особое внимание он уделяет своей родине – Африке. Совершенно особый, неповторимый колтрэйновский африканский колорит появится в самом ближайшем будущем в его веховых записях. Джон не чурается изучать эргономику. Позднее ему удастся создать в мире звука нечто подобное науке цветопередачи и эффекту цветовосприятия. Спектр звучания Колтрэйна, кажется, не знает границ: я бы сказал, что ему удалось сотворить звуковой «лист Мёбиуса»! Понятное дело, музыкальное самообразование – одна из первейших его целей. Колтрэйн явно расширяет свой кругозор, горизонты познания. Он разбирает музыку Стравинского, Равеля. Приобретает нотные записи и с особым пылом вникает в идеи таких легендарных русских композиторов, как Прокофьев, Мусоргский, Чайковский. В этот период жизни Джона его можно было часто видеть беседующим с коллегами о наследии этих авторов. Эти спонтанные семинары-коллоквиумы-симпозиумы были продолжительными, и участвовал он в них со свойственной ему страстью и с уже проявившейся профессиональной подготовкой. Позднее именно вот эта самая разносторонность музыкального базиса Колтрэйна и позволяла ему творить те самые чудеса, вошедшие в сокровищницу авангарда под его именем.

Говоря об этом гении джазового авангарда, я не могу не вспомнить его слова о том, какую школу и как он прошел у другой легенды жанра – у Телониуса Монка. Монк был настоящим провидцем – таланты Колтрэйна он учуял раньше, чем сам Джон прочувствовал их в себе в полной мере! Для Колтрэйна он был настоящим сэнсэем! Джон вспоминал об одном приеме, который применял Телониус, пробуждая в своем протеже скрытые пока джазовые возможности. То была воистину великая тренировка великого педагога. Следует заметить специально для тех, кто не особенно силен в знаниях джазовой специфики, что одним из самых страшных проколов для джазмэна, претендующего на звание музыканта первой величины, является повторение уже сыгранного в предыдущих квадратах. Т.е., если ты во время выступления вдруг повторился по тем или иным причинам, – все: это значит, что ты ‘облажался’! Повторение уже сыгранного – это позор для настоящего музыканта. Так вот что придумал Монк для тренировки Джона, в котором он уже разглядел недюжинные способности: во время концертов он заставлял его играть соло до изнеможения, а затем загонял за изнеможение. А повторяться нельзя! Он постоянно заставлял Колтрэйна работать на уровне импровизации. Выдавать «на гора» только новое! Никаких повторов! А иногда Монк «зверски» усложнял задачу и усиливал эффект. Как? Он специально покидал пианино во время выступления – вот просто-напросто вставал и уходил за кулисы. Зачем? Таким образом он заставлял саксофониста Джона мыслить еще и пианистически. Колтрэйн позднее вспоминал, как он ‘доходил’ во время этих «экзекуций» Монка. К чему это приводило? Буквально агонизирующий Джон, изо всех сил стремящийся не повторяться, вынужден был мыслить воистину композиционно, т.е. сочинять в режиме реального времени! Эту школу Монка Колтрэйн запомнил на всю жизнь, а педагога своего за эту науку буквально боготворил, ибо, когда настал его собственный «Час ноль», ему было на что опереться! Имеющий глаза – да узреет!

Спасибо, Джон!

“Blues for ‘Blues Boy’”