Майлз Дэвис

«Вам не сыграть ничего такого, чего бы уже не сыграл Луи Армстронг!» «Музыканты всего мира должны преклонить колени и возблагодарить Дюка!» Эти слова Майлза хорошо известны. Имеющий уши – да слышит: в этих словах, человек, взорвавший своей неповторимой и ни на что не похожей музыкой весь мир в середине прошлого века, признаёт, что ни в импровизационном сольном джазе, ни в коллективном бэндовом, после Сэчмо и Дюка ничего принципиально нового сказать невозможно! Обсуждать и анализировать, так ли это на самом деле, мы здесь не будем – это не задача данной публикации. Главное в том, что таково мнение Дэвиса. Он так думал. И что же ему, безусловно, в высшей степени одаренному музыканту, было в этой связи делать? Идти за ними? Да, они – олицетворение величия, но он пойдет ЗА ними. По найденному ИМИ пути. Будет выражать себя в ИХ жанровой стилистике. А ничего нового, как он понял раз и на всю жизнь, он ПОСЛЕ них в этом жанре сказать не сможет. Кем же он будет? Сможет ли он быть Майлзом Дэвисом или будет талантливым ПОСЛЕДОВАТЕЛЕМ? Если остаться в жанре, то есть возможность обрести узнаваемый почерк, найти свое лицо, создать мгновенно узнаваемую стилистику – это задача для талантливого и выдающегося музыканта. И Майлз справился бы с ней. Но он, опять-таки, раз и навсегда, поставил перед собой в самом начале своей карьеры сверхзадачу: создать нечто принципиально новое! Так же, как это сделали его великие предшественники. И этой сверхзадаче он отдался весь без остатка! И он ее решил!

Для того, чтобы как-то определить то, что сотворил Майлз, потребовалось изрядно попотеть. Помните эпизод из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова, в котором профессор Преображенский беседует со своими коллегами – профессорами Персиковым и Бундаревым, которых он пригласил для ознакомления с результатами своей операции по перемене гипофиза и семенных желез у собаки? Он спрашивает: «Однако, коллеги, какой мы поставим диагноз?» Бундарев отвечает: «Я-а-а затрудняюсь... Случай не описан в литературе!...» Вот здесь такая же загвоздка! Ну как это определить? Как закаталогизировать? Музыку Майлза назвали терминами Cool-Jazz, Modal-Jazz, Bop, Hard-Bop, Post-Bop, Jazz-Rock, а когда стало совсем невмоготу – Free, Fusion, Avant-Garde и Avant-Progressive-Jazz, ибо, действительно, иначе как свободным слиянием-смешением всего и вся по неслыханному дэвисовскому рецепту и авангардно-прогрессивным преломлением результата через призму его непостижимого авторского видения и восприятия это порождение мозга гения назвать нельзя.

Одной из показательнейших и впечатляющих до глубины души иллюстраций отношения Майлза к творчеству является его фанатичная, феноменальная, пассионарная приверженность импровизации. Как известно, импровизация, этот «полет души музыканта», – это ни что иное, как спонтанное творчество. Это творчество, сразу выдаваемое в форме конечного, чистового продукта. Импровизация – это пик джазового искусства. Его апофеоз и «философский камень». Но есть нечто, что выламывается за все «потолки». Речь идет о коллективной импровизации! Это, действительно, нечто! Слушая то, что сотворено в этом стиле, остается только разинуть рот и воспарить вместе с ЭТИМ ЧУДОМ! Вот ЭТО ЧУДО Дэвис и дарил миру.

Один из эпохальнейших и веховых альбомов Майлза – это его лонг-плэй “Kind of Blue”/’59. Это шедевр! Это величественная работа! Альбом “Kind of Blue” входит в десятку величайших джазовых альбомов всех времен! Вы знаете, КАК он был записан?

Для того, чтобы получить полное впечатление от произведения искусства, нередко требуется знать, КАК оно было сотворено. Давайте сделаем маленькое отступление от темы в сторону японской акварельной живописи. Образное сравнение, которое я хочу Вам привести, в свое время приводил именитый джазмэн Билл Эванс (пианист, участник знаковой сессии “Kind of Blue”). Делал он это (в частности, в аннотации этого альбома) для того, чтобы объяснить свое понимание сути таких явлений, как импровизация и спонтанность. На мой взгляд, пример Эванса замечательно передает дух явления. «В японской живописи есть особая акварельная техника. На специальную рамочку натягивается особое, чрезвычайно тонкое пергаментное полотно. Художник применяет особую кисточку. Техника этой акварельной живописи такова, что картина должна быть сотворена очень быстро, что называется, ОТ и ДО буквально за несколько секунд. В режиме реального времени. Без всяких набросков и черновиковых расчерчиваний. Сразу начисто! Подошел к чистому полотну – отошел от произведения акварельной живописи. Никакие исправления – ни в процессе создания произведения, ни по его окончании – невозможны. Автор принужден быть спонтанным по самой природе жанра. Это завораживает! Художник осознает, что одно неверное движение может непоправимо испортить работу или даже прорвать полотно. Эта работа становится уже чем-то сродни религиозно-духовного акта. К ней готовятся, используя особые медитативные практики. Да, конечно, то, что в результате получается при такой технике, не имеет того, что в других стилях потом изучают как фирменную технику письма художника, особую методу нанесения светотени и т.п., НО: у того, кто знает, КАК это было создано, кто умеет смотреть и видеть, ЭТО произведение рождает в душе НЕЧТО, что невозможно описать никакими словами!» Прекрасные слова, не правда ли?

А теперь давайте вернемся к работе Майлза Дэвиса – его культовому альбому “Kind of Blue”. Итак, КАК же он был создан? Ну что, готовы? Вдохните и выдохните! Он был записан в стиле КОЛЛЕКТИВНОЙ ИМПРОВИЗАЦИИ!!! Это самый настоящий ВЫЗОВ! Джуллиан ‘Кэннонболл’ Эддэрли (альт-саксофонист) вспоминал об этой сессии Майлза так: «Никто из музыкантов ничего не знал о том, что будет исполняться и как. Майлз никому ничего не объяснял. Он только дал гармонии тем – и все! Он сказал: “Я хочу услышать ВАС! Я хочу, чтобы мы все, как единый организм, как единое целое, явили сегодня нечто, о чем мы сами еще не подозреваем. Никаких нот! Никаких указаний! Творите так, как чувствуете! Все, вперед!” И мы ринулись в ЭТО, ‘заводя’ друг друга! Господи, на какие высоты мы друг друга позагоняли, какие миры открыли! Мы даже не подозревали ни о существовании этих вершин и этих миров, ни о собственных возможностях их покорить и открыть! Вот что с нами сделала концепция Майлза!» Да, это дэвисовское «все, вперед!» и результирующий итог сотворенного им творческого мегастресса вошли в анналы истории жанра! Воспользуйтесь случаем – переслушайте этот шедевр еще раз, памятуя о том, КАК он был сотворен!

Об этой же черте Дэвиса вспоминал и знаменитый Чик Кориа. Как-то раз Чику пришлось ‘выйти на замену’ в бэнде Майлза на одном из его концертов. «Я жутко волновался! Боже, сам Майлз Дэвис! Что играть?! Как?! Чего он от меня ждет? Я ждал, что Майлз меня сориентирует. Каким же был мой стресс, когда за 2 минуты до выхода на сцену я услышал от него: “Да ты что?! Какие, к черту, указания?! Иди и играй так, как чувствуешь именно ты!” Меня чуть ‘Кондратий’ не хватил! Ладони взмокли, меня всего с ног до головы прошиб холодный пот. Как и что я сотворял на сцене – помню смутно: все было в каком-то мареве, но зато я на всю жизнь запомнил слова Майлза, произнесенные им в мой адрес после нашего выступления. Я стоял за кулисами едва живой, подперев стену и тихо подсыхая. Он подошел ко мне, весь такой радостно возбужденный, положил мне на плечо руку и сказал: “Молоток, Чик! Ты отлично сыграл! ТАК ты еще никогда не играл! Вот ЭТО я от тебя и хотел услышать! Поздравляю с победой!” Да-а, то была воистину наизнаковейшая моя победа, победа, которой я добился благодаря ТАКОМУ мэнтору! Она вела меня всю мою дальнейшую карьеру!» – Согласитесь: вот это ШКОЛА, так ШКОЛА!

На мой взгляд, уместно будет провести в рамках тематики этой работы сопоставление Майлза Дэвиса и Бенни Гудмэна. Черно-бело/бело-черное сопоставление. Эти два музыканта, при всех их грандиозных различиях, обладали одной сходной творческой чертой – принципиально показательной и важной! Эта черта – отношение к коллегам-музыкантам, с которыми им приходилось работать. А конкретно – доминантный критерий, которым они руководствовались, приглашая музыкантов в свои бэнды.

Именно Бенни Гудмэн, как известно, первым нарушил существовавшее в тогдашней музыкальной среде негласное правило, гласившее, что в одном коллективе не могут играть вместе черные и белые музыканты. Гудмэн, невзирая на догмы и стереотипы, пригласил в свой бэнд черных джазмэнов. Многие современники Короля свинга, мягко говоря, не одобряли такую его бэнд-лидерскую политику. Однако это его ничуть не останавливало. Что и говорить: этот человек был предан музыке до мозга костей! Он взял бы к себе любого, кто оказался бы способен продемонстрировать превосходное исполнительское мастерство, а в особенности – покачаловский свинг!

Майлз в свое время начал делать то же самое с инверсной цветовой комбинацией: он первый стал приглашать в свой бэнд белых. Черные музыканты были в шоке (так же, как когда-то белые)! Они упрекали Дэвиса за это. Даже обвиняли его в нарушении расовой солидарности. Делая вступление, а-ля: «Хоть мы, конечно, и не расисты!» – спешили напомнить ему, что, вообще-то говоря, черные музыканты круче ‘рубят’ в джазе! Это же, дескать, аксиома! Мол, об этом законе природы даже детям ведомо. А кое-кто даже намекал на то, что он, тем самым, чуть ли не хлеб отнимает у своих братьев по расе. На что Майлз неизменно и неубиенно ответствовал: «Ну так покажите мне того, кто сыграет лучше тех белых, которых я пригласил, – и я его возьму!» – Вот так! Так же, как и для Гудмэна, цвет кожи в этом деле не имел для Дэвиса решающего значения. Приоритетными качествами, определяющими выбор, для него были: профессионализм музыканта, его ‘горение’ и его умение выдать ‘на выхлопе’ своего творчества то, чего не могут сыграть другие.

Лично меня впечатлила до глубины души главная, на мой взгляд, черта этого музыканта: он не хотел оставаться без творчества даже в созданном самим собой жанре! Иначе говоря, он не мог быть эксплуататором даже собственного изобретения! Он противился этому категорически! Развитие, постоянное движение, а попросту – ПОСТОЯННЫЙ АКТ ТВОРЧЕСТВА – вот что является сутью этого гения, величие которого сложно до конца осознать даже по прошествии стольких лет! Именно этим объясняется постоянное появление новых стилей ‘от Дэвиса’: как только он чувствовал, что исчерпал возможность творить в придуманном им жанре, он начинал гореть, сотворяя новый! Если он пока не мог это сделать – он останавливался (такое случалось нечасто и длились такие творческие паузы переосмысления-поиска недолго), но назад – к уже апробированному – не возвращался! Ни в коем случае не ‘снимать себя самого’! Не превратиться в автокунсткамеру! Это было его творческое кредо. Это был его перманентный персональный вызов: я лично усматриваю в таком пылании попытку доказать, что чистое творчество возможно даже в материальном мире.

Как-то я случайно увидел часть фильма «Динго». Начал смотреть уже ближе к финалу. Застыл на месте, увидев в одной из ролей Майлза Дэвиса. Он играл себя самого. Даже одет был в своем знаменитом фирменном стиле: длинное желтое пальто, развевающиеся фалды, очки с оправой особой формы, длинные волосы, зачесанные назад, импозантная седина, во всем облике, во всех чертах что-то ястребиное, какая-то устремленность куда-то вперед, туда, куда никто до него не устремлялся... Это был фильм о джазмэнах и о том главном, о чем мы размышляем в этой публикации, – о творчестве и о значимости творчества для человека. В одном из эпизодов, общаясь со своим коллегой из Европы, Дэвис произносит явно автобиографический монолог: «Я сейчас не играю... Я пока не вижу, куда мне идти. Я не вижу смысла в том, чтобы повторять уже сыгранное. Даже если музыканту удается создать нечто новое, новый стиль, он не гарантирован от того, что со временем превратится в механическое пиано, покроется нафталином и станет копией себя самого. Я не могу позволить себе стать таким, поэтому пока не беру трубу в руки... Я играю только тогда, когда вижу смысл, а смысл и значимость появляется в момент творчества, рождающего то, чего еще не было!...»

Образно говоря, Майлз Дэвис нашел обходной путь в стремлении обрести себя самого как музыканта-творца. Обходной потому, что вышел он из джаза, но в джазе не остался. Его за это упрекали. Мне кажется, упрекали напрасно. Я думаю так не потому, что считаю всю новую музыку Майлза джазом. Я не о том, является ли его музыка джазом или не является? Можно ли ее заносить в джазовые каталоги или нельзя? Неистовые споры о том, джазовую или не джазовую музыку играл Майлз, не стихнут еще долго. Если принять определение джаза как музыки, стержнем и основой-изюминкой которой являются свинг и синкопирование, то придется признать: многие работы Дэвиса не подпадают под термин «джаз». В них просто не найти классического джазового квадрата. Да, это так, но упреки в неджазовости, бросаемые Майлзу, я считаю напрасными по одной простой причине: этот человек изначально объявил, что не собирается в своем творчестве ограничивать себя какими бы то ни было жанровыми рамками. Майлз – это абсолютная свобода. А раз так, то споры о жанровой принадлежности становятся совершенно несущественными. Не в этом суть! Главное же в том, подчеркну это еще раз, что музыкант этот решил поставленную самим собой сверхзадачу: он придумал музыку, до него неслыханную.

А краеугольным камнем его деятельности было то, что новую музыку он ПРИДУМЫВАЛ постоянно, и прошедшего времени для его творческого акта НЕ БЫЛО на протяжении всей его жизни! Он не унимался никогда, даже на смертном одре! Это не художественное преувеличение: в конце жизни Майлз заболел и был госпитализирован. Но он не мог не творить. Однако, также он не был в состоянии и отойти далеко от больничной койки. Как быть? Как всегда им был найден потрясающе характерный выход: свой последний альбом “Doo-Bop” Дэвис записал прямо там – в больнице! Вот так! Диск этот был выпущен уже после его смерти. И это было последнее прощай мэтра в стиле: «А вот так, ребятки, этот ваш жутко модный рэп играю я, миксуя его с бопом и эйсидом!» Послушайте при любой возможности – лучшей автоэпитафии придумать нельзя! Майлз даже после смерти не стал ‘снимать самого себя’ и подарил слушателям очередной (не могу написать – последний, ибо творчество не перестает никогда, как и любовь!) новый стиль своей фирменной придумки!

Спасибо, Майлз!

“To be BOP or not to be BOP?”