Луи Армстронг

Он решил проблему творческой самореализации блестяще! На самом старте солокарьеры Луи сумел проявить свой гений и создать НОВЫЙ стиль – и технически, и жанрово! Особенно это проявилось в легендарной, просто эпохальной серии записей бэнда Армстронга «Горячая пятерка» и «Горячая семерка», ставших евангелиями нового стиля – ЕГО именного стиля! – и неисчерпаемыми источниками идей для всех джазмэнов последующих поколений. Армстронг стал первым в когорте пионеров джаза.

Что касается материального благополучия... Да, у нового стиля возникла целая армия поклонников-ценителей, поначалу почти достойная своим количеством значимости сделанного открытия (почитателей Сэчмо среди его коллег-музыкантов, конечно же, было пропорционально больше, чем среди слушателей), но сам Луис (в этом его можно сравнить, как это ни странно на первый взгляд, с легендарным боксером супертяжеловесом Джо Луисом) никогда не чувствовал себя в этом плане защищенным и спокойным. Менеджер Луи не имел перед ним никакой отчетности и, по мнению многих близких Армстронгу людей, злоупотреблял этим. Сэчмо не имел ни малейшего понятия о том, сколько вообще заплачено за его выступление, и всегда довольствовался тем, что ему выплачивал менеджер, которого он считал кем-то вроде работодателя. Выяснять истинное положение финансовых дел ему и в голову не приходило. Попахивало прямо-таки троцкизмом! Взаимоотношения менеджера со своим великим подопечным выглядели примерно так: «Сегодня ты играешь здесь! Завтра собирай чемодан – поедешь туда-то и будешь выступать там-то! Послезавтра – сям-то!» Сплошное повелительно-приказательное наклонение. И никаких рассуждений! И Луи шел (ехал) туда, куда ему было указано, и играл. И никакого ропота.

Материальное неблагополучие гения джаза можно сравнить с костлявой лапой разорения, стиснувшей горло своей несчастной жертвы. Как иначе объяснить, например, такой известный случай варварского обращения с артистом, обладающим мировым именем. У Луи уже в конце 30-х/начале 40-х гг. проявились серезные проблемы с верхней губой. Из-за особой, явно нездоровой, техники игры Луи (особенностью этой манеры был слишком жесткий прижим мундштука, вредоносное влияние которого Армстронг еще и усугубил тем, что выточил на нем специальную выпуклость-зацеп), его губа была раздавлена и расплющена (приплюснутость-раздавленность верхней губы Луи хорошо видна даже на фотографиях начала 30-х гг.!). Периодически (чем дальше, тем чаще) она покрывалась с внутренней стороны рубцами и кровоточила. Артист нуждался в срочном лечении – как по соображениям здоровья как такового, так и по профессиональным соображениям: зарубцованная губа теряла эластичность и чувствительность – вы представляете, что это значит для трубача?! Как-то во время записи в студии из измордованной губы Луи хлынула кровь. Ему было крайне необходимо стационарное лечение. Все видели, как мучается гений джаза. Музыканты бэнда сопровождения чуть не плакали. Но был контракт, были жесткие условия (оцените отношение!), и продюсер сэйшна дал Луи ВСЕГО ОДИН (!) день для восстановления. На появившегося на следующее утро в студии Армстронга было невозможно смотреть без содрогания. Но, несмотря на это, он совершенно варварски был принужден продолжать запись! Согласитесь, вряд ли благополучный в финансовом отношении человек пойдет на такое самоистязание, граничащее с самоуничтожением. Это скорее похоже на муки прикованного к веслу галерника, чем на свободный выбор свободного человека...

Теперь переведем дух и вернемся к творчеству. Итак, с главной – творческой – составляющей у Армстронга была виктория. Однако, так было только в первой половине карьеры Сэчмо. Во второй половине его жизни, после его карьерного апогея, уже сама проблема, в свою очередь, праздновала викторию над Луи-первым. В сражении за возможность и способы реализации творческого потенциала Армстронг на этом этапе потерпел фиаско. Стремление нравиться как можно большему числу слушателей (на концертах – зрителей), стремление понравиться во что бы то ни стало, стремление нравиться больше всех других музыкантов, стремление обязательно быть наилучшим среди т.н. развлекателей, сбило этого гения с пути творчества, превратив его в ряде работ – и студийных, и концертных – в пародию на себя самого. Кривлянием, скоморошеством и клоунадой Сэчмо размазывал по стене собственно джаз. От него практически ничего не оставалось!

Сумасшедшая гонка за популярностью накладывала нездоровый отпечаток на взаимоотношения Луи с коллегами-музыкантами. Одним из показательных примеров этой губительной для Армстронга тенденции является его сорвавшийся совместный концерт со знаменитым джазовым пианистом Эрлом Хайнсом. Поклонники-ценители давно уже поговаривали о том, что было бы просто здорово свести на одной сцене таких звезд, как Сэчмо и Хайнс. Постепенно от вынашивания идеи перешли к ее воплощению. Нашлись промоутеры-организаторы, разделявшие это мнение. Они получили согласие Армстронга и с удовольствием взялись за организацию этого концерта. Ну как же! Ведь, по всем исходным, это выступление обещало быть таким интересным! О-о! То было бы воистину знаковое, в высшей степени памятное событие. Было бы, если бы не… Вот это самое «Не!» Армстронга все и зарубило на корню. Чуть ли не в самый последний момент, когда уже пошла реклама и начали развешивать афиши, Луи пошел на попятный. Все были в шоке: что такое?! В чем дело?! Никто не мог понять, почему Армстронг дал задний ход. Бросились к нему за разъяснениями, но тщетно: Сэчмо бубнил нечто невразумительное. Всем было понятно, что все эти его «плохо себя чувствую», «не нравится сцена», «могу не успеть прилететь», «не в форме» и пр., и т.п., и т.д., не выдерживают никакой критики и истинной причиной отказа быть не могут. Все жутко расстроились. Отсутствие объяснений срыва только усиливало расстройство. Хайнс чувствовал себя прилюдно оплеванным (после этого инцидента их больше никогда не видели вместе). Один из близких друзей Луи, не выдержав, схватил его за шиворот и буквально вытряс из него правду: «Я все вычислил: ничего хорошего это мне не принесет. Это моя публика. Она любит меня! И я ни с кем не хочу ее делить! Все аплодисменты должны быть моими, а я чувствую, что меня хотят обделить ими…» – no comments!

Эта ненормальная тенденция пустила свои корни и в студийных совместных проектах Армстронга. Если его удавалось-таки уговорить на совместную запись с другим известным джазмэном (не с вокалисткой – Элла не в счет, и не с вокалистом – Бинг Кросби тоже не в счет, а с другим джазмэном-инструменталистом), то, как правило, Луи во время сэйшна начинал ‘тянуть на себя общее одеяло’. Сэчмо уже не понимал, что таким поведением он и себя ‘гасит’, и общее джазовое дело губит. Он изо всех сил пыжился загрести себе все дивиденды. В результате во время записи со стороны Армстронга вырабатывалась некая смесь водевиля и бурлеска, с наличием отсутствия джаза, а со стороны его партнера проявлялась полная невозможность сыграть что-либо достойное в такой атмосфере и в такой, навязанной ему, «стилистике». С одной стороны – ‘развлекуха’ любой ценой, с другой – бесплодные попытки пробиться сквозь непроницаемую завесу гримасничанья и кривляния. Помню, как я ‘выпал в осадок’, сравнив такие альбомы-дуэты, как “Louis Armstrong – Count Basie” и “Oscar Peterson – Count Basie”. Во время прослушивания одного из этих лонг-плэев возникают такие ощущения и яркие образы, от которых трудно отделаться. Кажется, что ошеломленный легендарный бэнд-лидер, ошарашено озираясь по сторонам, лишь изредка притрагивается к клавишам. Каким-то непостижимым образом видится, что, смущенно улыбаясь и явно стыдясь происходящего, он ерзает на табуретке перед фортепиано, словно бы порываясь поскорее уйти из этого «черт-знает-чего-я-совсем-не-этого-ожидал-я-и-помыслить-не-мог-что-это-будет-ВОТ-ТАК!» В другом же дуэте он предстает перед слушателем во всем своем блеске! Его партнер – знаменитый канадец – тоже сверкает, как золото! А главное, что при этом ТОРЖЕСТВУЕТ САМ ДЖАЗ! – И это – далеко не единственный пример подобного армстронговского ‘перетягивания каната’ и ‘наведения тени на плетень’. К великому сожалению…

Неотвязное стремление понравиться всем и вся со временем трансформировалось у Луи-Великого в угодничество, приобретя типичные черты и градус этого гадостного, уродливого явления. Особый ужас ситуации заключался в том, что большинство из тех, перед кем великий пионер-первопроходец «ломал шапку» и заискивающе улыбался, приняв позу а-ля «чего изволите?», не стоили подошв его ботинок! Это была болезнь, и Луи стал ее заложником. Ему уже даже не хватало присущего ему от природы и спасительного для него чувства юмора, чтобы рассмеяться и сказать себе самому: «Бог мой! Да что же это я! Да на фига эти имбициллы-инфузории нужны мне в числе моих почитателей?! Да они самим фактом своего присутствия среди моих поклонников дезавуируют и дискредитируют меня!» Дошло до того, что он стал расстраиваться из-за критики «критиков», достойных быть всего лишь «подметальщиками трамвайных путей», «чистильщиками сараев» и т.п. В этом трагедия Армстронга. И эта трагедия, возможно, такая же масштабная, как и значимость его победы в начале сольной карьеры. Он, образно говоря, ‘повелся’… Это было аутодафэ Артиста...

Уменьшение количества творческих порывов в деятельности Короля джаза, сокращение собственно джазовых площадей, обрабатываемых и возделываемых им, огорчительно вдвойне именно потому, что он – КОРОЛЬ! Это он придумал все то, что и является изюминками джаза. «Вам не сыграть ничего такого, чего бы до вас уже не сыграл Луи Армстронг!» «Вы не сможете сыграть и 32-ух тактов без того, чтобы не обратиться к наследию Армстронга!» «Сыграть инструментальную джазовую композицию и не отдать при этом дань памяти Луи?! – Невозможно!» – Все это и бесчисленное множество других подобных высказываний – о нем: о Величайшем и Первом.

Это был непревзойденный ас оджазовывания! Он мог взять любую пьесу, любую – даже посредственную, даже неджазовую, даже простую популярную песенку, и одним прикосновением к ней превратить её в шедевр джазового искусства! Это было самое настоящее волшебство! Те, кто слышал и видел это диво, остались очарованными им на всю жизнь! Кто еще умел синкопировать так, как он? – Никто! Его синкопирование оживляло всё и вся и заставляло улыбаться от радости жизни и танцевать даже хмурые, серые камни. А его свинг! В паре с его синкопо этот ЛУсвИнг раскачивал на четные доли всю планету! Весь ‘шарик’, казалось, пританцовывает, двигаясь по орбите, и подмигивает Солнцу, вызывая зависть у этого неподвижного светила, не имеющего степени свободы для подсвинговывания свингующей Земле! Звук его трубы НЕПОВТОРИМ! Её атака непостижимо мощна! А его голос! Теплом голоса Луи можно растапливать арктические льды! – Бог мой! Этот человек МОГ ВСЁ!

Да, он сам поставил перед собой архисверхзадачу: вознеся планку на такие заоблачные, умопомрачительные высоты в начале карьеры, как минимум, удержать её там. Как максимум – не останавливаться на достигнутом и двигаться дальше. – Не получилось… Ни минимума, ни… – Пошел ‘откат’…

Хорошо помню свои школьные и студенческие годы. Аспирантуру и первые годы после ее окончания. Помню, какая горькая обида застила глаза, как сжимались в ту пору мои кулаки, когда мне встречались фразы типа: «Армстронг – это уже не джаз! Он выдохся! Армстронг исчерпался! Да он уже даже средний, нормальный, крепкий джаз не тянет!» И т.п., и т.п., и т.п. Во второй половине карьеры Луи, количество подобных фраз, раздающийся вокруг него и в его адрес, шло по возрастающей. Ух, как же душила меня злость: «Что?! Армстронг – не джаз?! Исчерпался?! Не тянет?!» – да быть такого не может! Этого просто не может быть! Как хотелось кинуться на защиту, НО – нечем было крыть! Не было аргументов. Увы! Увы! Увы! Все армстронговские аргументы остались в 20-х, 30-х и, отчасти, 40-х гг. А вот 50-е/60-е могли порадовать лишь спорадическими сполохами его былой мощи. И когда кто-нибудь при мне, анализируя Армстронга периода излета его карьеры, выносил вердикты типа: «Да где ж тут джаз? Вот тот-то и тот-то – да, это джаз, а Армстронг – это уже что-то ‘мимо кассы’ и ‘поперек стиля’…» – мне оставалось только сглатывать обиду, утираться, отворачиваться и уходить – с низко опущенной головой и в самых расстроенных чувствах…

Как такое могло произойти?! Почему?! – эти вопросы глодали меня непрестанно и не отпускали. Не отпускали, пока я, в горении поиска ответа, не узрел для себя причины произошедшего. Разочарование и боль, возникающие при виде пепелищ разрушения, КОНЕЧНО ЖЕ, остались, НО душа моя, как это называют, ‘встала на место’, ибо я увидел, ЧТО и КАК нам всем противостоит, и понял, ЧЕМ мы можем от ЭТОГО защититься и КАК мы можем противостоять ЭТОМУ.

Эти два абзаца («Как такое…», «Эти два…») я отношу и к некоторым другим Артистам, страстным почитателем творчества которых я являюсь, что называется, с первого прослушивания и на всю жизнь. В частности, к Элвису.

Прощаясь же в первой части этой работы с Армстронгом, принуждаемый реальностью, признаю: свою главную личную битву во второй половине своей карьеры он проиграл… Но, несмотря на это, Луи был и остается истинным пастырем – в свои золотые годы, в годы творчества он вел за собой! Он стал величайшим и известнейшим джазмэном! Он вывел джаз по популярности на неслыханный до него уровень! Он стал Маяком, чей свет, со времен выпуска первых пластинок серии “Hot Five”, джазмены всего мира считают ‘нитью Ариадны’!

Спасибо, Луи!

“А мы уже давно не играем этот кусок так, как написано в нотах! – У Дюка появились новые идеи на этот счет!”

(из пояснений старожилов новичкам оркестра Дюка)