Через пинские болота

О Пинских болотах я еще в детстве много слышал от своего отца. Он в первую империалистическую бывал в тех местах и рассказывал, как целые эскадроны кавалеристов залетали в эти болота и тонули в торфяной трясине вместе с лошадьми. Иногда сравнивал с самым большим болотом в наших местах - это было Тросное болото, которое мы, тогда мальчишки по 12-13 лет, перелазили с берега на берег. Но вот на яву я увидел эти болота Пинские в 1941 году. Это сильно заболоченная местность с вязким торфяным дном, покрытая водной гладью, простиралось на десятки километров. Через болота протекает множество речушек и рек, такие как Пина, Ясельда, Случь, Старь, Припять и другие. Перед каждым из нас раскрывалось огромное водное пространство.

Хорошо знали об этих болотах и фашисты, а потому и перекрыли все пути-дороги, ведущие в обход Пинских болот. Они считали, что ни один советский солдат не рискнет преодолевать эти топи, да и не возможно без каких-либо вспомогательных средств перелезть через болота. По расчетам гитлеровцев выходило так, что как только русские сунутся в эти болота, намокнут, наголодаются, изрядно покормят комаров, а потом, с поднятыми руками будут выходить на дорогу или в какой-либо населенный пункт и сдадутся на милость победителя. Да, все это фашисты учли и приняли во внимание, но гитлеровцы не могли учесть силы воли советских людей, мужества и стойкости характера нашего народа.

С каждым днем, с каждым часом нас, идущих от самой границы, на соединение со своими частями, собралось все больше и больше в лесу. Оставаться здесь долго мы не могли, нас в любое время могли накрыть вражеские самолеты, но в данный момент и выходить из леса мы не могли. Ночью идти через болота опаснее в несколько раз, а днем на ровной глади воды без особого труда могли обнаружить и расстрелять нас авиаторы врага. Пришлось поджидать облачной пасмурной погоды. И такой день наступил. Как бы сама природа увидела наше бедственное положение и решила помочь в нашей беде. По- летнему сгустились и повисли над лесом и болотом темно-серые облака, что нужно было нам.

Под прикрытием облаков мы и тронулись в путь. Было решено двигаться небольшими группами, внимательно следить друг за другом, на пути будут попадаться небольшие островки и тот, кто может двигаться вперед, чтобы не задерживались на этих островках, а у кого будут силы и могут двигаться быстрее, то пускай в порядке разведки уходят вперед вплоть до выхода на берег. Изнуренные непрерывными переходами, без сна и питания, а основным продуктом в эти дни был слизистый корень осоки, но не каждый мог жевать и глотать эту траву, а другого ничего достать нигде было не возможно. Обессилившие до предела, мы первое время перебирались с кочки на кочку, с бугорка на бугорок, цепляясь за чахлые березки и осинки, пробирались на открытую водную гладь. Все меньше и меньше становилось кочек, осинок и березок, а воды все прибывало и прибывало. Мы шли в воде то по колено, то по пояс, а то ввалишься и по шейку, а иногда и с головой окунешься в какой-нибудь яме, но с помощью товарищей вылезешь, протрешь лицо и вперед. Было так мучительно, так тяжело, а тут еще тучи комаров набрасывались на нас. При себе у меня было две гранаты РГД, полторы сотни патронов, саперная лопатка и винтовка.

Даже сейчас, спустя более сорока лет, я не могу представить всю ту людскую тяжесть, те человеческие лишения. Я не знаю, то ли та обстановка, пережитая в тяжелом 1941 году, то ли лишения тех дней, то ли смертельные схватки с врагом оставили во мне твердую уверенность, что неразрешимых вопросов, непреодолимых дел не существует.

Чем дальше мы уходили в открытую водную гладь, тем меньше нас оставалось в строю, тем заметнее редели наши ряды. Те маленькие бугорки и островки, которые попадались нам на пути, на них столько набивалось нашего брата, некоторые так и оставались на этих бугорках. У них уже не было сил двигаться, брести, плыть дальше. Вскоре я и еще два солдата далеко оторвались от основной группы, которая задержалась на очередном бугорке передохнуть, а мы брели и брели. И только к вечеру заметили противоположный берег.

На возвышенности, на небольшом расстоянии друг от друга стояли три деревянные хаты с камышовыми крышами. Я сразу же определил, что впереди видны три хутора с другими хозяйственными постройками. Это очень обрадовало нас, в какой-то степени прибавило сил. И в то же время сильно тревожило: а что если в домах фашисты? В голове замелькали разные мысли, одна сменяла другую, и созрел дерзкий, но хитрый план. Если появятся у хат гитлеровцы, то не растеряться, а определить их количество, открыть огонь, дадут возможность подойти поближе, то пускать вход гранаты. Как в песне: «И пара гранат не пустяк!».

Но к великому нашему счастью, фашистов на хуторе не было. После такого брода и плавания нам не сразу поверилось, что под ногами земля, а не вода. Из ближайшей хаты вышла пожилая женщина, внимательно посмотрела в нашу сторону. Я подошел к ней, и спросил, где мы сейчас находимся, были ли в хуторах фашисты. Женщина строгим внимательным взглядом посмотрела на меня, и как бы прикидывая в уме, наверное, подумала: «Каких это чертей выгнали из болота?». Она потом призналась, что всю жизнь живет на берегу Пинских болот, но ни она, ни ее родители никогда не слыхали, чтобы кто- либо переходил с того берега на этот через болото. На лодках переплывали через болота, и то редко. Потом каким-то тихим, нежным голосом добавила, что мы находимся в 10-12 километрах от г Лунинец. Она не знала свои там или фашисты, но видела и слышала, что фашистские самолеты бомбили железно дорожную станцию, после чего возникли там пожары в нескольких местах.

Хозяйка дома накормила нас картошкой, свежими лепешками и молоком. И не только здесь, на хуторе, а везде, где нам приходилось бывать в населенных пунктах, обойденных врагом, то белорусские крестьяне деревень, хуторов старались отдать все, что у них было из продовольствия, а иногда можно было слышать от женщин такие слова: «Сынок, родимый, возьми!» и они передавали хлеб, сало и продолжали: «Ведь у меня тоже где-то под Ленинградом такой же». В этих встречах с белорусскими гражданами чувствовалась душевная простота и материнская забота о каждом солдате, о каждом командире, о каждом воине Красной Армии.

Здесь на хуторе мы решили переждать, возможно, еще кто-то выйдет из болот, но в этот день ни одного солдата на нашем берегу не появилось. Раненная нога сильно ломила, осколок давал о себе знать. Ни ночью, ни на следующий день к нам из болот никто не вышел, а ведь перед Пинскими болотами наш сводный отряд был большой. Очевидно, многие решили «передохнуть» на больших островах, а те, которые побрели за нами, не осилили этой труднейшей солдатской тропы и стали жертвами болот. Навсегда остались в топкой путине.

Хутор на берегу Пинских болот мы покинули во второй половине дня с таким расчетом, чтобы к вечеру добраться до окраины города Лунинец. Хозяйка, провожая нас, дала нам свежих лепешек, по куску сала и пожелала доброго пути. Мы тепло поблагодарили хозяйку и тихим шагом пошли по дороге. Вид у нас был измученный, утомленный, шли молча, каждый думал о своем. Я еше раз подумал о пароходе «А. Бусыгин» и так был благодарен ему, команде парохода, всему речному транспорту, которые так хорошо закалили меня и позволили преодолеть массу невыносимых трудностей.

Сгущались сумерки, на окраине нас встретила небольшая группа людей. Мужчины в гражданской одежде с какими-то необычным презрением смотрели на нас. Их поведение быстро уловил мой снайперский глаз, и мне что-то сразу показалась эта группа мужчин подозрительной. Здесь не было ни женщин, ни детей, а на мой вопрос «кто сейчас в городе?» один мужчина быстро выпалил: «Там в центре в ресторане ваши гуляют». Это усилило и подтвердило мою подозрительность к этим людям. Я позвал ребят пойти за мной к шоссейной дороге, которая соединяла железнодорожную станцию с городом. Метров триста мы отошли от крайней избы, как из сада этого дома прогремел винтовочный выстрел. Мы залегли за насыпью шоссе, почти тут же со свистом пролетела над нами вторая пуля из того же сада Я сделал два ответных выстрела по кустам сада. Стрельба прекратилась, и мы благополучно добрались до железнодорожной линии.

Всюду виднелись глубокие воронки, сожженные дома и складские постройки, стоял густой едучий дым, и пахло горелым зерном. Здесь к нам присоединились еще около десятка бойцов, все они были, как и я «поцарапанные» фашистскими пулями и осколками. Ни старших, ни младших среди нас не было. Стали решать, что же делать дальше. Чуть позднее к нам подошел человек в командирской форме и объявил нам, чтобы двигались к старой границе. По дороге к старой границе к нам присоединились еще товарищи, а когда подошли к пограничной реке, нас уже было полтора десятка бойцов. Там мы рассчитывали встретить подразделения кадровых частей и присоединиться к ним. Но когда подошли к старой границе, то мы увидели, что железнодорожный мост через пограничную реку взорван и обрушен в воду, но рельсы не были оборваны, они так двумя нитками и висели над водой. По ним мы переправились на восточный берег.

Из-за кустов к нам подошел какой-то командир и объяснил нам, чтобы мы по линии шли в город Колинкович до коменданта. Туда всех направляли, кто выходил от западной границы. За ночь мы дошли до Калинковича. Я шел очень трудно. Раненная нога отекала, но я шел вместе с ребятами.

В Калинковиче вместе с ребятами явились к коменданту, доложили ему. Тот выслушал нас и направил в Речицу. Выйдя от коменданта, я, прихрамывая, отошел к стенке вокзала и вот здесь встретил ребят из нашей части: рядового Морозова и сержанта Цыганкова. Мы как родные обнялись, поговорили и разошлись. Они несли охранную службу при комендатуре. Мне очень хотелось остаться с ними, но приказ есть приказ. Мы попрощались, и я пошагал на Речицу, а они остались. Позднее я уточнил, что ни Цыганкова, ни Морозова в живых нет.

В Речице я увидел толпы военных и гражданских. На путях стоял паровоз с двумя платформами, забитыми людьми, мешками, узлами, чемоданами. Комендант отдал приказ: «Все в Гомель на формировочный пункт. Сможете сесть на паровоз - садитесь, не сможете - идите пешком». Уходил со станции Речица последний паровоз Мы с большим трудом прицепились на сцепке и буферах, и поезд медленно отправился от станции.

От Речицы до Гомеля недалеко, но путь оказался сложным и опасным. Не успел наш паровоз дойти до Днепра, как кто-то закричал: «Воздух!». Машинист резко затормозил паровоз с платформами, большинство пассажиров попрыгали на землю, поднялся крик, шум, ругань, но в это время, как бы заглушая все, раздались разрывы бомб, зарычали пулеметы и вся та ругань, крик, гомон заменились протяжным стоном, плачем и зовом о помощи. Как только улетели фашистские самолеты, а мы знали, что они скоро появятся опять, и как бы по команде мы побежали по железнодорожному мосту через Днепр. Пред нашим взором открылась страшная панорама разрушений. Искореженные фермы пролетов моста были сованы с опор и валялись на дне Днепра. Что- то сделать для переправы людей и думать было нечего. Единственный выход из положения - плыть вплавь через реку. Я спрыгнул с песчаной насыпи вниз и пошел вдоль воды вниз по течению. В голове сверлила мысль - надо плыть, а рядом было другое мнение: осилю ли? Ведь за это время столько израсходовано физических сил, но потом твердо решил: плыть, и как бы в добавку ко всему навернулась та же шутливая мысль: «Ты же опытный бурлак». И та гордость за свою первую самостоятельную работу водника прибавила мне сил и уверенности.

У края воды я нашел небольшой конец доски и с ее помощью поплыл через Днепр на восточный берег. Плыл долго и тяжело, течение далеко уносило меня от места заплыва. О чем только я не передумал за это «плавание», а больше всего беспокоило то, что могилой моей будет Днепр и ни мать, ни отец, никто не узнает о моей судьбе. Назло этим мыслям возникла уверенность, твердость, что переплыву Днепр. Ведь не зря я упражнялся в районе г. Кинешмы, переплывая Волгу. Вышел на пологий песчаный берег, подошел к кусту и упал. Опомнился, когда было темно и прохладно. Очевидно, дал себя знать голод.

Всю ночь и утро шел до Гомеля, даже никаких попутчиков не оказалось. Там нашел формировочный пункт. На пункте было много людей, призванных из резерва, а таких как я собралось человек сто пятьдесят. Нас построили в колонну по два человека, подошла группа командиров. Один из них обратился к мобилизованным и сказал, что перед вами бойцы Красной армии, которые в первую минуту войны вступили в бой с фашистами, раненые. Перенесли неслыханные тяжести и лишения, но скоро оправятся и встанут в строй действующей армии.

После этой короткой встречи нас отвели в сосновый бор, поставили на довольствие, а вскоре получили новое обмундирование. Рану мою на ноге затянуло, но опухоль и синева еще долго оставались. Где-то через неделю сформировали команду, и нас направили на фронт в район Рогачева, Пропойска, Жлобина.

Так вот и живет со мной этот тяжелейший путь от Бреста до Гомеля, путь первого начального периода войны, самый суровый путь во всей моей боевой истории. Но тот путь все же привел меня к встрече с частями Красной армии и дал возможность мне встать в строй бойцов борьбы за правое дело