«Заслон»

Тот, кто сражался с врагом на переднем крае в составе стрелковой роты, хорошо знает и помнит, как быстро и неожиданно меняется обстановка, события в боевых условиях и решает их солдат на свой страх и риск. Я много знал положений из наших армейских уставов, много хороших и ценных указаний в боевых приказах, много ценных советов в тактических планах и разработках, но еще и много остается солдату решать самому в ходе боя и решать надо быстро, смело, умело.

Ведь от этих решений зависит жизнь твоих товарищей, да и своя собственная жизнь. Мне, иногда шутя, ребята говорили: «Ты, Миша, у нас везучий!» Я также в шутку отвечал, что от меня фашисты уже публично отказались, а потом, сам, же и разъяснил, что в моей везучести, наверное, кроется то, что я научился скорее обнаруживать врага, а раз быстрее я его обнаружил, то быстрее и уничтожил его.

Да вот в том же сарае, если бы фашист знал, что я заполз к нему в сарай, то он повернул бы пулемет, дал бы по мне короткую очередь и был бы готов. А именно он не видел, когда и как я пробрался в сарай, а то, что он не заметил меня, когда я полз, ему стоило жизни.

Пожалуй, в этом и только была моя боевая везучесть. А ведь на переднем крае бывает сплошь и рядом так. То мы ищем противника, то каждый метр берем с боем и поливаем кровью. То стоит необыкновенная тишина, как и войны нет, то разразится такой грохот, гул, трескотня, что все ходуном ходит, даже земля вздрагивает, даже друг другу слова сказать не можем. То люди разговаривают, мечтают, шутят, а через три-пятъ минут уже мертвые.

Да какими тут уставами, приказами, советами, пожеланиями предусмотришь. И все равно, как бы быстро не менялась обстановка, куда бы ни поворачивались события, каким бы неожиданностям не подвергался боец на переднем крае борьбы с врагом, он всегда ищет выход из самых сложных ситуаций и находит его. Правильно делает оценку сложившейся обстановки, принимает нужное решение и успешно выполняет поставленную боевую задачу. Так получилось и у меня на этот раз, буквально на второй день после сарая.

19 июля 1944 года, чуть ли не месяц, как началась операция «Багратион» и все это время находимся в боях, а теперь вот уже ведем бои на латвийской земле, и чем ближе мы подходим к Даугавпилсу, тем отчаянней сопротивляется враг. А все вражеские атаки, контратаки, засады обходятся нам человеческими жизнями. Мы хорошо понимали, что за период боев потеряли много бойцов и командиров, легко раненные уже побывали на лечении и возвращались в строй. Сколько раз получали пополнение, и их уже почти никого не осталось. А из моих бывших друзей-снайперов оставался я один. Дольше всех держался Степан Петренко, но и его зацепила вражеская пуля. Позднее он вернулся в наш батальон, но в другую роту, там он станет парторгом роты, а в одном из номеров газеты появятся наши фотографии и под ними будет надпись: «Воины - коммунисты». Такая фотография из газеты хранится во Владимирском краеведческом музее.

Хотя и поступало к нам пополнение, и возвращались отдельные ребята после легкого ранения, но рота по-прежнему оставалась, как нам тогда казалось, малочисленной. А сейчас вот смотришь в ту далекую беспокойную обстановку переднего края и убеждаешься, что, пожалуй, в то время правильно было, когда стрелковые роты были малочисленны. Если было бы больше людей в ротах, то и потери наши были бы значительно больше, но зато, полностью подтверждались слова: «Не числом, а уменьем».

И в этот день нас всего оставалось десятка два бойцов в роте и с нами ротный. Не было ни одного командира взвода, но и этим составом продолжали вести наступательные бои. Конечно, у врага тоже много было дыр, ведь его били и гнали и другие подразделения и части. Во второй половине дня разгорелся бой за небольшой хутор. Это еще один опорный пункт гитлеровцев на пути к Даугавпилсу.

Приближение к городу поднимало наше настроение и добавляло сил бойцам, но это с каждым днем усиливало ярость и злобу фашистов. А тут еще на пути власовцы, которые были злее гитлеровцев и дрались до последнего патрона.

Хутор, за который мы вели бой, был охвачен огнем. Горел сарай, горела хата, горели другие постройки. Плотный огонь вражеских пулеметов и автоматов прижал нас к земле, но дым от горевших зданий прикрывал нас, укрывал дым от наших глаз и фашистов. Вскоре автоматные очереди стихли, утихли и пулеметы, и только между хатой и сараем не умолкал пулемет. Я сразу же определил, что основная группа врага отходит, а этот остался для прикрытия их отхода. Встречались и раньше такие приемы врага, и вот этих одиночек с пулеметами мы называли «заслонами».

Это понимал и командир роты, а когда я подполз правее сарая и показал ему рукой правее горящего сарая, он сразу же догадался, что я решил под прикрытием дыма, используя траву, бурьян и огромные грядки, заползти за сарай и хату, заползти в тыл к пулеметчику, обнаружить и уничтожить его.

Большой боевой опыт, находчивость помогли мне быстро преодолеть расстояние и заползти за горящий сарай. Стены сарая были выложены из камня-дикаря, что способствовало моим действиям. А главное - дыма много, а жары нет.

Обливаясь потом, чувствуя огромное нервное напряжение я отыскал фашиста. Он был один, в стороне от сарая по грудь стоял в окопе и с азартом стрелял из пулемета. Посмотрел по сторонам и убедился, что мне никто не угрожает, еще подполз поближе к пулеметчику. Я без особого труда мог бы его пристрелить из винтовки, или бросить ему, как тому фашисту, что был в сарае, гранату, но решил гитлеровца взять живым.

Возможно, можно будет узнать что-то нужное от него. Выбрав удобный момент, я вскочил на ноги и мгновенно оказался около гитлеровца. Тот в азарте и не заметил меня, а когда я крикнул: «Хенде хох!» - он повернулся ко мне. Дуло моей винтовки было направлено ему в лоб. Он так растерялся, что сделался как ошпаренный, задержал и медленно поднял руки вверх. Я ногой отбросил пулемет и приказал фашисту вылезать из окопа, но сам внимательно следил за его движением, не сводил с него дуло винтовки.

Пока фашист трясущимися руками карабкался за землю и корячился, вылезал из окопа, в это время подошли бойцы роты и с ними командир.

Обыскали пленного, тот косо посматривал на наших бойцов и упрямо молчал, озирался как волк, попавший в капкан. Мы закурили и стали решать, куда девать пленного. Потом командир роты сказал: «Ты его взял в плен, ты и отправь его до командира батальона». Я рукой показал фашисту направление и велел идти. Он зашагал по указанному направлению, а я метрах в 3-4 от него иду за ним. Мне подозрительным показался этот пленный. Уж очень быстро он понял мое слово «иди». В голове мелькнула мысль - «не власовец ли окаянный». И я не ошибся. Прошли мы примерно половину пути, он остановился, встал и я.

Пленный повернулся ко мне и на чисто русском языке попросил: «Дай покурить». Я сразу оценил обстановку и крикнул на предателя: «Иди и не останавливайся, а то так прикурю, что больше не захочешь!». Очевидно, предатель обдумал план авантюры и хотел его осуществить при прикуривании, но надуть ему меня не удалось. Потом я спросил его, откуда он. Власовец ответил, что Молотовской области. Привел его до комбата, рассказал ему, где и как взяли. Майор приказал отвести пленного в штаб полка и передать начальнику штаба Владимиру Яковлевичу Разводовскому.

Быстро отыскал место штаба полка. Начальник штаба сидел в седле на коне. Я доложил ему, передал власовца и побежал догонять свою стрелковую роту.

Когда отмечалось тридцатилетие освобождение Латвии от фашистской оккупации, мы встретились с бывшим начальником штаба и вспомнили об этом пленном.

Так был ликвидирован вражеский заслон, который дал возможность более спокойно удрать гитлеровцам, и задержал нас на этом хуторе.

Когда я вернулся в роту, наступал вечер, а как только окончательно стемнело, я упросил командира роты разрешить нам с Николаем Коротковым разведать обстановку на очередном хуторе, который стоял на нашем пути.