На латийской земле в головном дозоре

На латвийскую землю мы вступили в первой половине июля 1944 года.

К этому времени фашисты на нашем участке фронта были основательно потрепаны, но враг еще мог маневрировать и оказывать серьезное сопротивление. Но каждый из нас знал, что вот- вот должны вступить на территорию Латвии, конечно, готовились к этому. Переход на латвийскую землю явился на первых километрах какой-то неожиданностью и удивлением для нас. А удивляться было чему.

Когда освобождали Калининскую, Псковскую области, белорусские земли, то там при отступлении фашисты сжигали все, оставляли голую с развалинами и пеплом земле. Были специально созданные отряды факельщиков, которые специально занимались поджогами, а тут, рядом с выжженной землей, стоят целехонькие хутора, деревни. Но это был спланированный и обдуманный прием оккупантов. Они еще раз хотели показать латвийскому народу. «Смотрите, мы вас не разоряем, а вот Красная Армия придет, она вам покажет».

Конечно, бойцы и командиры разгадали этот фальшивый прием геббельсовской пропаганды очернить нашу Красную Армию и всех нас. Каждый воин ясно представлял, что фашисты за время оккупации Латвии сумели затянуть в паутину геббельсовской лживой пропаганды и сформировать из антисоветски настроенных латышей и других предателей народа трудовой Латвии 15-ю дивизию СС. Эта дивизия действовала против частей и соединений 3-й ударной армии и других объединений 2-го Прибалтийского фронта. Попадали на нашем пути и другие предатели из числа власовцев. И вот всем им фашисты хотели показать, что смотрите, Белоруссия стерта с лица земли, а тут все стоит, как и стояло.

Но это был полный обман, ничем не прикрытый маскарад. Чем дальше мы уходили по территории Латвии, то тем яснее раскрывался этот лживый прием фашистов. Там, как и в Белоруссии, мы видели: разграблены и сожжены хутора, деревни, поселки, города. Мы понимали, что Латвия всего один год была Советской республикой, а поэтому были там и недруги, и открытые враги Советской власти.

В то же время уже с первых шагов по латвийской земле мы чувствовали, что основная масса латышского трудового народа ждут своего освобождения от немецко-фашистских поработителей и радостью встречают воинов Красной Армии. В этом мы убеждались каждый день, каждый час.

Скоро исполнится 40 лет, как освободили латвийскую землю, казалось бы, забылись те места, по которым шел лесными дорогами, лез через топи болот, а нет, наоборот, с каждым годом все больше и больше появляется у меня друзей на латвийской земле и на только друзья - одиночки, а целые коллективы. Я почетный гражданин города Екабпилса, был в гостях коллектива фабрики «Ассотте», у меня много друзей в Риге, Мадоне, Эргле, Даугвапилсе, Марпиене и других местах Латвии.

Навечно остались на латвийской земле мои бывшие друзья: Николай Пономарь, Вася Шкраблюк, Василий Колесников и многие, многие, многие товарищи по борьбе с фашизмом. Вот почему, вступая на землю Латвии, партийная организация роты, командир роты старались довести до каждого гвардейца значение нашей великой освободительной миссии. Требовалось от каждого воина высочайшей бдительности и глубочайшего гуманизма.

Надо было повседневно распознавать и отличать латыша - друга, латыша- труженника от латыша-предателя. Всегда в разговорах с гордостью произносились слова о Красных латышских стрелках.

А теперь в головной дозор. На коротком привале перед вечером командира роты вызвали к командиру батальона и поставили боевую задачу: «В ночь рота идет впереди колонны полка, а впереди роты надо выделить головной дозор из опытных товарищей». Так я, рядовой Кушвид, Коля Коротков оказались в головном дозоре. Наш путь проходил по лесу, по сторонам озера, болота, попадались небольшие поляны. То, что идем по латвийской земле и наступаем на пятки удирающего врага, то это нас вдохновляло и бодрило, поднимало наш боевой дух. Но, зная, что враг может в любую минуту устроить какую-либо пакость, а мы об этом знали отлично, и это настораживало нас, тем более идем ночью, а ночью легко можно наскочить на мину, заложенную врагом, что в практике бывало не один раз, напороться на оставленный «заслон» (солдат с пулеметом).

Обычно эту роль выполняли власовцы. Позднее о такой встрече расскажу поподробнее. Или же попасть в засаду. На войне всяких неожиданностей полно, а каждая ошибка, каждая оплошность оплачивается кровью и самой жизнью. Вот почему выполнение этой задачи налагало на нас большую ответственность.

Вскоре мы оторвались от основной колонны роты и скрылись в темноте. Шли бесшумно, не торопясь, прислушиваясь к каждому шороху, осматривали каждое подозрительное место. Все шло хорошо. Быстро прошла июльская ночь, на востоке загорелась заря утреннего рассвета. В лесу посветлело, мы пошли побыстрее, но уже шли краем дороги, поддерживая определенный интервал между собой. Так прошли еше с километр или полтора и все трое остановились.

До нас отчетливо доносился шум двигателя машины. Я Николая Короткова отправил к командиру роты с донесением, а мы с Кушвидом, пробираясь вдоль кустов, шли навстречу машинному шуму, который приближался к нам. Прошли считанные минуты, и из-за поворота на дороге появилась крытая брезентом грузовая машина. Мы остановились за кустом, и в голове мелькнула мысль: «Что делать?» Машина шла на небольшой скорости. Пока я прикидывал, что да как, машина остановилась метрах в двухстах от нас. Мы ждем, что будет дальше, а в это время усиленно зарычал мотор, и машина дала задний ход. Тут уж думать некогда. Я сунул патрон с бронебойной пулей в патронник винтовки и ударил через радиатор в двигатель, мог бы и в шофера лупануть, но очень хотелось взять его живым, узнать от него, откуда и как он попал в этот лес, да и другое мог сказать фашист.

После выстрела двигатель тут же заглох, распахнулись дверки кабины, выскочили два гитлеровца и скрылись за машиной. Я помчался к машине, а когда добежал до нее, то увидел три фигуры гитлеровцев уходили от машины, стреляя на ходу из автоматов. Я на весь лес, как бы стараясь заглушить треск фашистских автоматов, кричал им «Стой!» и «Хальт!».

Конечно, они решили удрать. Я вскинул свою снайперскую винтовку и выстрелил. Один из фашистов споткнулся и упал. Я опять повторил: «Хальт!». Гитлеровцы, видя, что им не уйти, остановились и повернулись ко мне. Подошел Кушвид. Я скомандовал фашистам: «Хенде хох!». Гитлеровцы переглянулись, бросили автоматы на землю, подняли руки вверх и быстро зашагали нам на встречу. А когда подошли к нам, Кушвид обыскал пленных, они оба тряслись как в лихорадке, вид их был жалкий, они страшно перепугались. Я показал рукой на дорогу и спросил: «Айн комрад капут?» Они оба замотали головами и пробормотали: «Е, е, капут!». А один из них добавил: «Гитлер - капут!». Я подумал, но ничего не сказал, что скоро всем вам проклятым придет капут. Это вам не сорок первый, а сорок четвертый год.

Фашисты оправились от испуга. Руками показывали на машину и много раз повторяли: «Гитлер - капут!». Придет и Гитлеру капут, а пока, для вас, голубчики, война закончилась. В это время к машине подходили бойцы нашей 1-й роты. Впереди шел командир роты Николай Иванович Пономарь. Я доложил ему о случившемся в это июльское утро на лесной дороге. Он крепко обнял меня и поблагодарил нас за смелость и находчивость.

Пленных отправили в штаб полка, а мы столкнули машину в сторону и пошли дальше преследовать врага. Так начался мой боевой путь на латвийской земле, который продолжался до глубокой осени. Впереди ждали нас многочисленные бои, масса опорных укрепленных пунктов врага среди болот, озер и лесов. Так вот и живет в моей памяти то июльское утро 1944 года, тот головной дозор походной заставы нашего 59-го гвардейского стрелкового полка 21 гвардейской Невельской стрелковой дивизии.

Сарай

С первых дней 1944 года и до 15 августа нашу дивизию часто перебрасывали из одной армии в другую. Мы тогда между собой шутили: «Гвардейцев только на прорыв». За это время мы побывали в 3-й ударной, в 4-й, 10-й, 22-й армиях и опять 15 августа 1944 года вернулись в состав 100-го стрелкового корпуса, в 3-ю ударную армию.

С вступлением на латвийскую землю произошла смена в командовании дивизии. От нас взяли комдива генерала Дениса Васильевича Михайлова. Он был назначен командиром 100-го стрелкового корпуса, в который вместе с 28-й и 200-й стрелковой дивизии входила и наша 21-я гвардейская Невельская стрелковая дивизия. После Михайлова в командование дивизией вступил И.И. Артамонов.

После войны Денис Васильевич Михайлов до конца дней своей жизни, а он умер на 80-м году жизни, был председателем Совета ветеранов 21-й дивизии, пользовался заслуженным авторитетом у всех нас, кто знал своего комдива по суровым дням борьбы с фашизмом.

Воины 1 -й роты знали о назначении нового командира дивизии, знали и о переходе из армии в армию, но все это не отразилось на боеспособности нашей роты, ее бойцы по-прежнему решали сложные и трудные боевые задачи. Систематические кровопролитные бои с каждым разом повышали боевое мастерство, находчивость и мужество каждого воина, а бои в то время шли тяжелые и кровопролитные.

Чем дальше мы уходили по территории Латвии, тем больше сопротивление врага нарастало с каждым днем. Борьба за освобождение латышского трудового народа с первых дней, с первых километров носила упорный характер. Фашисты делали все, чтобы приостановить, задержать продвижение наших подразделений и частей. Используя в отдельных местах бездорожье, гитлеровцы превращали хутора, высоты, деревни в многочисленные опорные пункты. В труднопроходимых местах на узких дорогах устраивались лесные завалы, ставились мины различных конструкций, выползали угрожающие «пантеры». Безусловно, все это осложняло наше движение, создавало большие трудности и стоило человеческих жертв.

Бои шли и днем, и ночью, но на этот раз путь нашей роты в середине июля преградил обыкновенный крестьянский деревянный полуразрушенный сарай. Как только мы вышли на открытую местность, из развалин сарая по нашим бойцам хлестнула длинная пулеметная очередь.

Сколько их было за войну и длинных и коротких вражеских пулеметных и автоматных очередей. Вроде и попривыкли к ним, но эта очередь ошпарила нас и близостью и неожиданностью. Но гитлеровец взял высоко, пули со свистом летели над нами, мы залегли, прижались к земле, а фашист лупит по нам. Но получилось так, что мы лежим внизу, а он на высоте, в сарае, на ровной площадке. Если бы он был на краю склона, то он бы перестрелял нас, а мы как бы оказались в мертвом, т.е. не простреливаемом пространстве.

Левее в стороне от нас, при выходе из кустов, на поляне у противника были поставлены мины, на этих минах уже подорвались три бойца, и в том направлении продвижение застопорилось.

По нам открыли огонь вражеские минометчики, но их мины рвались далеко за нами. Положение было для нас сложным, но я каким-то девятым чутьем в трескотне пулеметов и разрывов мин уловил, что бьет один пулемет. А минометные выстрелы далеко от сарая. Единственный выход был в уничтожении пулемета, но как? Выстрелом его не поразишь, да и не скоро обнаружишь его под градом пуль. Командир роты был далеко, сзади меня. Я ему крикнул: «Пополз!». Он, как бы в напутствие сказал мне: «Давай парторг, вся надежда на тебя!». И я пополз. Добрался до межи, а она вела в обход сарая. А когда заполз за сарай, осмотрелся вокруг и повернул к сараю, заполз в бурьян, в крапиву у сарая. Слышу, как фашист бьет из пулемета длинными и короткими очередями, но его не вижу, нас разделяла стена. По крапиве и бурьяну я пополз отыскивать вражеское гнездо.

И только тогда, когда дополз до противоположной стороны сарая, я увидел часть разрушенной стены сарая, а в самом сарае старые бревна, доски, а там, за грудой этого хлама, надрывисто продолжал рычать пулемет. Я еще раз убедился в своей безопасности, «лимонка» была уже наготове.

Вытащил чеку и бросил гранату к фашисту. Дрогнул сарай от взрыва гранаты, на меня посыпались какая-то шелуха и пыль. Пулемет моментально смолк, у места взрыва поднялся столб дыма, пыли, гари, а когда развеялся весь этот мрак, я подошел к месту взрыва гранаты. Почти одновременно со мной подошли наши товарищи с командиром роты, и мы увидели в одиночной ячейке изуродованное тело фашистского пулеметчика, в стороне валялся пулемет МГ-34, который хорошо был знаком мне. Ко мне подошел наш ротный, обнял меня и громко, при всех сказал: «Молодец парторг, так их и надо глушить, спасибо, выручил ты нас и на тот раз».

Потом Николай Иванович посмотрел еще раз на бойцов, на меня и добавил: «Я был уверен, что только ты, парторг, -он часто так называл меня,- мог выручить роту из такого положения, дал возможность сохранить жизнь бойцам, хотя я знал, что на этот раз для тебя задание было очень опасным, и ты шел на верную гибель».

Я чувствовал, да и не только я, а все мы чувствовали, как тяжело произносит командир роты эти слова. Мы знали его хорошо и не раз видели, как он переживает гибель своих товарищей.

Этот сарай, который стал препятствием на пути продвижения нашей роты и могилой для гитлеровского пулеметчика, на всю жизнь остался в моей памяти. Но это был не первый и не последний гитлеровец с пулеметом на моем боевом пути, а набирается их полтора десятка. И, конечно, я тогда не думал, что позднее будет записано в наградной лист: «Всего с октября 1942 по сентябрь 1944 года т. Буденков истребил из своей снайперской винтовки 413 немцев, 5 снайперов, 2 наблюдателей и 15 пулеметных точек врага». ЦА МО СССР on 793756, д. 7, л. 86-87.

Много раз еще после этого сарая наша рота попадала в сложнейшие переплеты, и не один раз еще я получал от своего командира роты ответственные боевые задачи, и успешно с ними справлялся. А когда в конце июля ротного ранила, то я третий раз за свою боевую жизнь подменял выбывшего из строя командира роты в трудную сложную операцию боя.

Но об этом чуть позднее, а сейчас, на пути роты появился фашистский «заслон».