Опять госпиталь

Жарким и сухим выдался день 22-го июня 1943 года, на небе ни облачка, солнце беспощадно калило землю. Стояла какая-то особая духота. В этот день исполнилось ровно два года войны. Я долго лежал на земле около своей землянке и под комариный трезвон и писк, смотрел на небо и думал об этом дне, дне 22-го июня 1943 года.

Еще с вечера мы со Степаном Петренко договорились сделать вылазку вместе и избрали участок на стыке обороны нашего 59-го и 64-го стрелковых полков нашей дивизии. Мы и раньше делали вылазки и днями лежали в засаде на этом участке. Там каждая кочка, каждый бугорок был знаком, но почему-то беспокоил меня будущий день.

Задолго до рассвета Степан Петренко и я отправились в нейтральную полосу. По пути договорились с солдатами своего полка и соседа. Они и без договоренности знали, что им делать, но всякий раз мы их предупреждали, а они тоже хорошо усвоили, если мы в нейтралке, то солдаты чувствуют себя спокойнее, наверное, считали, что впереди свои люди. Мы спокойно пробрались поближе к вражеской обороне, оборудовали огневые позиции, расположились метров 40-50 друг от друга. В моем секторе обстрела и наблюдения хорошо просматривалась за небольшим бугром ровная, простирающаяся в тыл вражеской обороны к лесу, лощина А где край лощины подходил к бору, недалеко друг от друга были видны две фашистские землянки. Из опыта боевой жизни мы знали, что гитлеровцы на уничтожение снайперов, если обнаружат, не жалеют ни мин, ни снарядов, ни патронов. Все это мы со Степановым учли при выборе основных и запасных огневых позиций, а поэтому сектор наблюдения и обстрела Петренко был расположен в другом, т. е. более северном направлении. Но оба хорошо видели друг друга и при необходимости могли поддержать друг друга огнем, оказать, если потребуется, необходимую практическую помощь, скрытно от врага переползти на запасные позиции.

Теоретически и практически все было рассчитано правильно и без каких-либо промашек с нашей стороны. Но практически этот день 22-го июня 1943 года оказался для меня не счастливым и хуже того, я в этот день опять был отправлен в госпиталь.

А произошло это так. Утро было в полном разгаре, а в расположении врага идеальное спокойствие, никаких признаков, и ни один фашист еше не показался. Не могли выдавать и мы себя. В такие моменты точно срабатывало снайперское терпенье. Время в эти минуты тянется очень медленно, иногда кажется, что оно остановило свой бег.

Но натренированные ждать часами, ждать целыми днями, мы ждали и ждали. Ждали терпеливо и внимательно следили за землянками, за лощиной, следили за появлением каких-либо целей, но их все нет.

И вот из дальней землянки вышел высокий, с лысиной на голове гитлеровец. Почти одновременно из другой появился еще один фашист и направился на встречу первому. Подойдя к лысому, он вытянулся перед ним, видимо слушал приказ. Я сразу понял, что первый лысый фашист это офицер, и не замедлил выстрелить ему в голову. Он коротко взмахнул руками, как бы натянулся струной, повернулся и пластом упал на землю. Второй немец так шустро дал деру в землянку, что я не успел перезарядить винтовку, его уже нет в помине. Много было таких моментов, и из практики я хорошо знал, и был уверен, что он должен появиться, а возможно и не один. И не ошибся.

В таких случаях мы не раз говорили, что продолжается охота на приманку. Минуло минут десять. Гитлеровец появился из землянки, озираясь по сторонам, как ворюга, с такой же скорость подбежал к убитому офицеру, упал за его длинное грузное тело и стал водит рукой по груди, по кителю офицера, видимо доставал из карманов документы, а возможно, что-либо другое. Я не торопился с выстрелом, ждал более удобного и выгодного момента. А сам про себя повторил: «Теперь, гад, не убежишь и ты». Фашист, очевидно, посчитал, что офицер погиб не от снайперской пули, а от какой-либо случайной или шальной пули, мало ли было таких моментов.

Возможно, размышлял гитлеровец так, а в действительности он сидел на мушке точного оптического прицела моей снайперской винтовки. Прошли какие-то считанные минуты, фашист уверовал в свою безнаказанность, осмелел и встал на колени около убитого. Произошло то, чего я терпеливо дожидался. Гремит мой выстрел, немец вздрагивает и тычется носом в убитого. Как-то уродливо корчится, а потом вытягивается и в такой позе остается лежать на этом месте.

Я понимал, что в землянках были еще фашисты, и даже замечал их мгновенное появление у землянок, но стал ждать их появление около убитых. Фашисты были встревожены гибелью этих двух гитлеровцев, но подходить к ним не решались, а оставались в землянках. Так прошло более часа.

Бывает такая обстановка, что кругом тишина да и только... Потом тишину разорвали минометные выстрелы. Мины с шипением летели в нашу сторону. А вот и загрохотали разрывы в нейтральной зоне, но пока далеко от нас. Мне было понятно, что минометчики врага не обнаружили нас, расположение наших позиций не знают, а бьют наугад, как бы прочесывая территорию.

Но вот раздается очередной разрыв нескольких мин близко около нас и тотчас следует удар в мою ногу, ее словно огнем обжигает. Теплая струйка крови потекла в сапог. Я еще плотнее прижался к земле, подтянул раненную ногу, осколки со свистом летали по сторонам, иногда задевая за мой цветной маскировочный халат. Конечно, ранение в нейтральной зоне, под самым носом у врага, всегда снайперам доставляло много хлопот, то же самое произошло и со мной в этот день.

В ответ на огонь фашистских минометов ударили наши минометчики, завязалась огневая дуэль минометчиков, но фашисты вскоре прекратили огонь. Замолчали и наши минометы. Мы знали, что ответный огонь наших минометов был нашим прикрытием, и это прикрытие для нас оказалось своевременным и удачным. Фашисты стразу же после разрыва первых наших мин, перенесли свой минометный огонь на нашу оборону. А мне это и надо было.

Под шумок минометной перестрелки я отполз на запасную позицию, там было безопаснее. Я снял сапог, он был залит сгустевшей кровью, перевязал индивидуальным пакетом рану. Но пока никто, кроме меня, не знал о моем ранении. Потом около меня появился Степан Петренко. Он был жив и невредим. А это уже было хорошо. Правда и я, как потом выяснилось при операции, осколков нахватал, но кость была не перебита.

Выход из нейтральной полосы был возможен только под прикрытием темноты. И как только ночь укрыла нас от врага, мы стали пробираться к своим товарищам в передние траншеи. С большим трудом, с помощью Степана я еле доковылял до переднего края, а там, уже бойцы стрелкового взвода проводили до землянки. К этому времени нога сильно отекла, ее жгло и сильно ломило. Санинструктор Пяткин обработал раны, которых оказалось три, и отправил меня в санроту, а оттуда отвезли в санбат. В санбате мне снова сделали перевязку и обезболивающий укол. Но нога по прежнему ломила и не давала мне никакого покоя. А отекла так, что сапог уже невозможно было надеть на нее. Утром на грузовой машине я был отправлен в полевой госпиталь № 1919, который размещался в уцелевших домах деревни Горки на великолукской земле. Здесь врачи внимательно осмотрели мои раны на ноге и тут же отправили в операционную.

Операция длилась долго и проходила под общим наркозом. Перед тем, как наложить маску для принятия наркоза, я у медиков спросил, что осколки выгребут, а нога останется, они с улыбкой высказали твердую гарантию, что могу не укоротят.

Очнулся я уже в палате, т.е. в другом доме, нога была вся забинтована и по всей ноге была прикручена из проволоки металлическая шина. Началось длительное лечение. Врачи категорически запретили вставать с постели и особенно опускать раненную ногу с койки вниз И только через полмесяца я стал легонько тренироваться ходить на костылях. Шло время, продвигаться по палате я стал более уверенно. А на третьем месяце лечения совсем отказался от костылей.

Много тренировался в ходьбе, а рана все оставалась открытой, не заживала, и это беспокоило меня.

Заканчивался сентябрь, вступала в свои права осень с ее разноцветной листвой и хмурыми днями, с мелкими подолгу моросящими дождями, а я все в госпитале. Они и так мне надоели эти госпитальные порядки, а тут еще мои боевые друзья Петренко, Шкраблюк, Гонночка пишут с передовой, что усиленно готовятся к наступательным боям. Заметно оживилась наша оборона, поступают пополнения и боеприпасы, появляются «коробки», так мы иногда называли танки.

Письма друзей с передовой линии фронта будоражили меня, и я стал упрашивать медиков выписать меня в часть. Мне почему-то очень не хотелось потерять свою 1-ю роту. И я все чаще и чаще надоедал врачам со своими вопросами, чтобы выписали в часть. Но всегда получал один и тот же ответ, что пока бинт с раны не снят, пока носишь на ране повязку, то выписать не можем. Когда снимут повязку с ноги, точно тоже никто не говорил. Эта неопределенность и заставляла меня надоедать врачам со своим вопросом о преждевременной выписке меня из госпиталя. Подумывал я сбежать из госпиталя, но куда в пижаме убежишь? Тогда я решил действовать по другому пути. Надо просить врачей, чтобы направили в батальон выздоравливающих, который находился при 153-м запасном полку.

Всех, кого направляют в батальон выздоравливающих, выдают обмундирование, и они уже полувоенные и полубольные идут туда. Тогда я и стал просить, что бы меня направили в этот батальон. Но и тут не обошлось без лишних просьб. В начале мне вообще отказали, второй раз пообещали, но... и только в третий раз дали согласие и предупредили, что документов никаких на руки не дадут, а их отправят специальным посыльным.

Когда я получил и одел вновь вместо пижамы военную форму, то мысленно уже чувствовал себя среди боевых друзей: Степана, Васи, Садыка Мавлютова и других товарищей.

В первых числах октября меня, Ваню Журавлева и еще несколько товарищей направили в батальон выздоравливающих. Куда я, конечно, не пошел, а сразу же направился в свою роту. Пригласил Журавлева с собой, но Ваня пошел в запасной полк. Позднее, т.е. после войны, я узнал, что Ваня Журавлев, ныне Иван Федоровой Журавлев, мой земляк - Владимировец. В настоящее время проживает и трудится в рабочем поселке Ставрово Собинского района. Мы поддерживаем постоянную письменную связь.

До расположения своего полка мне тогда предстояло пройти свыше ста километров. Одолеть это расстояние я рассчитывал с помощью попутного автотранспорта, но машин не было, и я отправился пешком. Не успел пройти и пяти километров, как меня остановили бойцы из заградительного отряда, попросили предъявить документы, которых при мне не оказалось.

Естественно, я был задержан, правильно был задержан, и отправлен к командиру загродотряда. Уже не молодой лейтенант выслушал меня, уточнил подробности моих объяснений, приказал подождать, а сам стал звонить в часть, наводить справки. Я больше всего боялся, что ом может меня вернуть в 153-й запасной полк, а поэтому я и посвятил его в свои планы, в подтверждение показал лейтенанту письмо, которое получил от ребят своей роты. Я откровенно признался ему, что давно собирался сбежать из госпиталя, но не смог достать обмундирование, а в пижаме неудобно, хотя был уверен, что и в пижаме приняли бы меня в свою рогу, которая вот-вот покинет рубежи и пойдет в наступление.

Мне казалось, что мои доводы убедительны и лейтенант верит мне. Да я и не скрывал от него ничего. Потом в отношении меня все прояснилось. Из части подтвердили, что Буденков Михаил Иванович, снайпер, действительно был ранен 22 июня 1943 года южнее деревни Седурино и был отправлен в госпиталь, где проходит лечение. После переговоров по телефону лейтенант смерил меня с ног до головы своим командирским взглядом и улыбнулся. А потом заговорил: «Вот передают, что ты в госпитале находишься на излечении, а ты в загранотряде, но ладно, что все хорошо!». Я облегченно вздохнул, а лейтенант позвал к себе сержанта из своего отряда и приказал ему проводить меня до шоссе и посадить на попутную автомашину. Я тепло поблагодарил лейтенанта, который на прощанье пожал мне руку, пожелал доброго пути и боевых успехов, а потом шутя, сказал: «В своем роде ты Буденков, нарушитель дисциплины, совершил побег, правда, не с передового края, а, наоборот - из госпиталя на передовую. Значит, смело иди в свою часть, там тебя ждут».

Первая же проезжающая автомашина оказалась для меня счастливой - она везла в нашу дивизию боеприпасы. Так я благополучно добрался до ее расположения и отыскал свою 1-ю стрелковую роту. Она занимала те же рубежи, откуда меня увезли в госпиталь. Радостно меня встретили боевые друзья Вася Шкраблюк, Степан Петренко, Михаил Гонночка, Садык Малютов, Михаил Сонин и другие товарищи. Ведь прошло более трех месяцев, как я уехал в госпиталь, пришел на встречу и писарь нашей 1-й роты Коля Кряжевских. Он поставил меня на котловое довольствие и выписал мне новую красноармейскую книжку. Не дожил он до светлого дня Победы. Коля Кряжевских погиб в первых числах июля 1944 года на реке Дрисса и лежит сейчас в братской могиле в д. Дерновичи на Белорусской земле. Но та красноармейская книжка, выписанная им на мое имя, как солдатский документ была всегда со мной, а сейчас храниться в мемориальном комплексе крепости-героя Бреста.

Так мое «дезертирство» из госпиталя с еше не зажившей раной, помогло мне быстрее оказаться в строю действующей части, среди верных боевых друзей.

Через два дня, ночью, мы сделали большой марш по фронту, почти под самым носом у противника, а потом пошли в наступление и освободили город Невель.

Седьмого октября 1943 года Москва салютовала в честь освобождения Невеля. К почетному наименованию Гвардейская 21-ая стрелковая дивизия стала называться и «Невельской».

В 1983 году исполнится 40 лет со дня освобождения Невеля и, конечно, жители города вспомнят тех, кто освобождал город. Будут по-своему отмечать и наши снайпера, которые вложили вклад в победу над врагом за город, но не встретят праздника: Коля Кряжевских, Вася Шкраблюк, Иван Суворов, Михаил Горюнов и другие товарищи, но память о них священна, она хранит их светлые образы и боевые дела.

Так вот и завершилось мое пребывание в госпитале № 1919 небольшим путешествием до родной части, до боевых друзей, а вместе с ними успешной наступательной операцией по освобождению города на Псковской земле.