Глубокий тыл

Если при первом и втором ранениях я как-то особенно не задумывался, что встану в строй, то после этого ранения родилось много сомнений о продолжении службы: рана затягивалась медленно, нога так и оставалась в полусогнутом виде. Все это говорило, что лечиться придется долго.

Рано утром всем раненным, назначенным на эвакуацию, было объявлено, чтобы мы настраивались на поездку. Путь предстоял длинный, только до ближайшей железнодорожной станции Андреаполь было коло ста километров. Мне подумалось, что вот если поедем до Андреаполя так же, как добирались до госпиталя, то проедем слишком долго. Но мои тревоги были напрасными. После завтрака нас погрузили в санитарные машины и с небольшим интервалом между машинами поехали мы на станцию Андреаполь. Ехали хорошо, без каких-либо приключений.

Шел уже второй месяц с момента моего ранения. В дороге рана очень беспокоила, да и нога находилась в прежнем кривом положении, хотя в госпитале врачи трижды пытались выпрямить ее, но каждый раз попытки медиков оканчивались неудачей - открывалось кровотечение из раны. Решено было до полного закрытия раны ногу оставить в таком положении.

Я переживал за свою ногу, но день ото дня все больше убеждался, что нога будет работать нормально, и эта уверенность, правда значительно позднее, оправдалась.

В Андреаполе нас поместили в 2-х этажное деревянное здание. Очевидно, это был жилой дом, и стоял он в стороне от станции. В течение трех суток мы ожидали на железнодорожной станции санитарного состава, но поезда не было, но зато, как по графику, каждый вечер станцию бомбили вражеские бомбардировщики. Они подолгу кружили над станцией, сбрасывали тяжелые фугасные и зажигательные бомбы. От взрыва бомб наш деревянный дом дрожал, как в лихорадке, того и гляди рассыпется от сотрясений. Стекла в рамах давно были выбиты при бомбежке и все оконные проемы забиты досками и раненные не могли видеть, что творится на станции.

Всем нам было известно одно, что враг был сильно потрепан под Москвой, потерял много боевой техники и живой силы за зиму, но он был еше силен и мог маневрировать своими резервами на многих участках фронта, создавать напряженную обстановку на любом направлении.

На четвертый день на станцию был подан санитарный эшелон, и сразу же началась погрузка тяжелораненых в вагоны. Те, кто передвигался на своих ногах, шли сами и размещались в пассажирских вагонах, а нас прямо на носилках санитары грузили в товарные вагоны-теплушки, устанавливая носилки в два яруса.

Меня положили внизу, а вверху надо мной разместили раненого с перебитой, но загипсованной рукой по фамилии Казак. У него кроме перебитой гипсовой руки, оказалась и легко раненная нога. В разговоре выяснилось, что он, как и я, воюет с фашистами от Бреста. Рана на ноге у него была касательная и почти уже зажила, но с рукой дел еще было много. Погрузка затянулась на всю ночь, и только с восходом солнца мы покинули Андреаполь.

Первое время все шло хорошо. Вагоны равномерно отстукивали на стыке рельс, и казалось, что все тревоги, опасности остались позади, но это, действительно, только казалось. Не успели отъехать от Андреаполя и сотни километров, как наш эшелон был атакован фашистскими самолетами-пикировщиками Началась бомбежка. Бомбы с противным свистом падали у полотна дороги, поднимая тонны земли, воды, грязи. Машинист резко затормозил состав и встал. Одна из бомб впереди эшелона попала в полотно дороги. Переломанные шпалы, земля, летели во все стороны, изуродованные рельсы лежали на земле. После бомбежки начался пулеметный обстрел эшелона. Здесь, как и в «полуторке», до госпиталя мы оказались на границе жизни и смерти. Фашистские разбойники хорошо видели опознавательные знаки санитарного эшелона, но продолжали творить свое варварское дело.

Долго кружили стервятники над составом. Они добили из числа раненых около восьмидесяти человек и вывели из строя два последних вагона.

В каких только ситуациях я до этого не побывал, но в подобной случаться не приходилось. Неподвижный санитарный поезд был хорошей мишенью для фашистских разбойников. У каждого из нас не было никаких шансов, чтобы остаться в живых. Было очень обидно лежать беспомощным под фашистскими бомбами и пулеметами. Оставалось лежать и ждать смерти.

Мня очень тревожило то, что как мама перенесет мою гибель не в атаке, а в санитарном вагоне. Но и на этот раз я оказался счастливчиком, везучим - опять уцелел. Тогда родилась крылата фраза, которую я иногда и сейчас вспоминаю: «Быть повешенным - не утонишь!».

В этом напряжении, суматохе я и не заметил, как мой друг Казак свалился с верхних носилок и даже вывалился из вагона на землю. Когда улетели самолеты, то нас всех выгрузили в лес. Целый день пролежали в кустах, пока не восстановили путь, а когда было все готово, нас опять погрузили в вагоны и мы поехали в тыл.

Больше никаких налетов не было, и эшелон шел спокойно без происшествий. Проехали Калинин, Клин, Москву и наш санитарный поезд прибыл в г. Иваново. Там в госпитале № 1979 я прошел последний курс лечения, с большим трудом, но выправил ногу. И уже в конце ноября 1942 года в составе 59 гвардейского стрелкового полка я опять вступил в бой с фашистами, командиром минометного расчета 82 мм минометов в период Великолукской операции.

Там же в госпитале г. Иваново меня навестила мама. Это была наше последняя встреча. О смерти матери я узнал уже на фронте.