Неравный бой

Ушла в историю первая холодная зима, военная зима 1941-1942 года, наступил второй месяц весны. Заметно увеличились дни и убывали ночи. Ярче засветило апрельское солнце, заметно потеплело, оживала от зимней спячки природа. Весна вступала в свои права, согревала наши солдатские души. Но в это время весны заметно усилилась активность фашистов. Нам было известно, и мы хорошо понимали, что гитлеровцы подтягивают резервы и готовятся взять реванш за поражение под Москвой, вернуть потерянные за зиму позиции.

Бойцам, которым приходилось долго бывать на переднем крае, в непосредственной близости с врагом, нетрудно было познать повадки и поведение фашистов, мы по-своему, чутко и быстро реагировали на малейшие перемены и изменения в обороне противника, в поведении вражеских высот на переднем крае.

Так произошло и в эту темную апрельскую ночь на нашем участке обороны. Мы по-прежнему двое в боевом охранении с Васильевым. Стояла непривычная тишина, лишь время от времени фашисты бросали в небо осветительные ракеты, а мы с другом еще днем обнаружили в стороне от своей позиции новую пулеметную площадку, зная, что ночью гитлеровцы поставят на нее пулемет. А поэтому и навели на нее наш «максим». Взяли площадку под прицел для ночной стрельбы, но мы хорошо понимали, что фашисты тоже держат нас под постоянным прицелом. Такое обстоятельство обязывало нас соблюдать особую осторожность и осмотрительность. Я лежал у пулемета и с нетерпением ждал стрельбы с новой пулеметной площадки. Ждать огня долго не пришлось. В ночной тишине четко заработал фашистский пулемет с новой площадки. Пули со свистом пронеслись надо мной, одна из них ударила в щиток «максима». Мгновенно блеснуло в темноте яркое пламя, раздался резкий щелчок, неприятно и звонко зазвенело в ушах.

Я определил, что в шиток моего пулемета попала разрывная пуля. Щиток сделал свое дело - спас мне жизнь от вражеской пули. Но раздумывать было некогда, надо было не упустить вражеского пулеметчика, не упустить момента, а вогнать в него очередь пуль нашего «максима». Я даю длинную очередь в ответ. Ожидаю повторения огня от фашистов, но гитлеровцы молчали. Я немного обождал и повторил стрельбу из своего «максима». Ответных выстрелов не было. Очевидно, наш расчет оправдался.

Из блиндажа вылез Васильев и сказал, мол, из штаба спрашивают, что там у нас за стрельба. Я ему в шутку ответил, что веду с фашистами переговоры на языке пулеметов. И он передал в штаб о короткой перестрелке с врагом в ночное время. Но такая пулеметная перебранка была задумана и подготовлена нами еще днем. Немцы бросили осветительную ракету с другого места обороны. «Бояться гады!» - подумал я. Когда погасла ракета, то стало еще темнее и мне пришлось до предела напрягать зрение и слух, но было так тихо, и только с рассветом враг стал более активным. Хорошо и отчетливо был слышен шум танковых двигателей, ревели моторы автомобилей.

Все говорило за то, что враг решил что-то предпринять в нашем районе обороны, но что? Обо всех замечаниях и изменениях мы с Васильевым сообщали по телефону в штаб. Там хорошо понимали, что нас на боевой точке только двое и нам нужна была помощь, но чем помочь, где взять людей, когда в роте и доброго взвода не соберешь, да и в батальоне бойцов много не хватало. Правда, боеприпасов: патронов, мин, гранат, пулеметных лент у нас было много.

С восходом солнца на нашу точку обрушился минометный огонь фашистов, но так же внезапно стих, как и начался внезапно. Я Васильеву полушутя сказал, что, наверное, ночью мы пришлепнули пулеметчика, а они сейчас мстят нам, но этот минометный огонь очень насторожил нас, и мы расползлись по своим местам, т.е. к пулемету и миномету и усилили наблюдение за прютивником. Вскоре, в редких голых кустах, метрах в четырехстах от нас, мы заметили три вражеских танка. Обнаружить их было не трудно, они были почти не замаскированы, а около них и за ними толпилась пехота, правда, солдат было немного и всего только три танка.

Обо всем тут же сообщили по телефону Из штаба батальона нам дали команду действовать по своему усмотрению и обстановке. Но какой она сложится обстановка, а нас всего два человека, и мы решили без боя не отдавать уже хорошо обжитое место - позицию боевого охранения.

Нам было дано право, и была возможность заранее отойти на основные позиции, но мы решили не ждать, когда фашисты накроют нас, а самим первым открыть огонь по пехоте из миномета. Васильев продолжал наблюдать, а я стал возиться у миномета, навел миномет на цель и бросил пять мин, которые рвались в гуще фашистов. Васильев от радости кричал: «Хорошо!». А мне и самому было видно, что хорошо наши мины лупят и рвут фашистов. От восторга и приподнятости я еще пять мин бросил на головы фашистов. После разрыва второй пятерки мин в расположении врага гитлеровцы метались по кустам, зарывались в снег, лезли под танки, бежали по кустам, а я одну за другой выпускал мины по врагу из маленького, но грозного миномета.

Мы ждали ответного минометного огня гитлеровских минометчиков, но они молчали. Только значительно позднее заработал пулемет из танка, потом тотчас же открыл огонь Васильев. Медленно зашевелились вражеские танки, потом на тихой скорости стали двигаться по кустам, продвигаясь ближе к нам, за танками пошли уцелевшие пехотинцы. Завязался настоящий бой. Нас поддерживали с основных позиций. Там были все на местах. Огнем пулемета и миномета нам удалось отрезать пехоту от танков, но танкисты были в какой-то нерешительности.

Бой с каждой минутой нарастал. Поблизости кончались мины, надо было поднести, а под рукой оставался один ящик мин. Я решил его подтянуть поближе к миномету, и в это время меня сильно ударило в правое бедро. Вгорячах я сумел подтянуть ящик с минами и выбросить последний десяток мин на фашистов, которые залегли за танками и не решались подняться. И только тут почувствовал, что кровью намокли ватные брюки, снег подо мной побурел, силы быстро таяли. Да, это было тяжелое пулевое ранение правого бедра. Как позднее было установлено, разрывная пуля задела кость и на выходе сделала рану размером 9x7 сантиметров. Бывает и так, что когда за считанные минуты и секунды промелькнет в голове вся твоя жизнь.

Такое состояние было и со мной в то время, в те минуты Подумалось, что с таким ранением вряд ли мне удастся выбраться живым с этой точки боевого охранения, что это будет последний мой бой с фашистами. На всякий случай подготовил гранаты - живым врагу сдаваться я не хотел и не мог, а было мне тогда всего 22 года. Оборвал мои невеселые мысли Васильев. Он увидел, что я ранен, схватил салазки, на которых мы везли пулемет и миномет, боеприпасы, положил меня на них и по снежной траншее спустил меня с высоты на лед Днепра, а там, в безопасном месте, стояла лошадь с санями, в санях лежало сено. Мне быстро перевязали рану и уложили в сани. Наскоро, по-солдатски, попрощались с Васильевым Он побежал к своему «максиму» и было слышно, как снова, но более яростно и четко заработал пулемет.

Бой разгорался все сильнее и сильнее. Гитлеровцы начали и расширяли наступление на нашем участке обороны. Я сильно переживал за Васильева, ведь он остался один на высоте боевого охранения, а в это время наша лошадь бежала по льду Днепра и везла меня в сенях по направлению Холм-Жирковского.

Так, 5-го апреля 1942 года в тритий раз, и на этот раз более основательно, меня зацепила фашистская разрывная пуля. И зацепила так крепко, что только в ноября я попал на фронт, на передний край борьбы с оккупантами. До сего времени, помню, а вернее не помню, а вижу этот бой с вражеской пехотой, которую поддерживали три танка.

в). Холм - Жирковский

Холм-Жирковский являлся районным центром Смоленской области. От места моего ранения до него было свыше пятидесяти километров. Ездовым на лошади был пожилой солдат. Он укрыл меня плащ-палаткой. Он при перевязке видел мою рану и в душе сильно сочувствовал мне, а поэтому дорогой он часто повторял: «Потерпи немного, доедем». День был солнечный и теплый, но большая потеря крови давал себя знать, меня сильно знобило, пробирала непрерывная дрожь, зубы, как автоматически постукивали от озноба. Сказывались и бессонные ночи, и усиленное напряжение, которое мы испытывали в период пребывания на высоте в боевом охранении. Под скрип полозьев саней я задремал, но сквозь дремоту услышал шум самолетов и у меня, почему-то, машинально вырвалось: «Наши!». Ездовой услышал это и заговорил. «На передовой в обороне ребята говорят наш, не наш, а лезь в блиндаж, а у нас блиндажа нет, только надежда на лошадиные ноги». Он стал усиленно подгонять лошадь, которая и без того резво бежала по полевой дороге. А солдат все гнал и гнал ее.

Два фашистских самолета летели с востока на запад, а мы мчались с юга на север. Увидев нас, самолеты обстреляли наши сани и лошадь из пулеметов, но, к счастью, пули миновали нас. Когда шум самолетов стих, ездовой как выдохнул: «Пронесло». И действительно пронесло, мы уцелели и долго еше ехали весеннему снегу.

Только к вечеру мы приехали в Холм-Жирковский. На окраине райцентра расположилась в уцелевших избах санитарная часть. Два санитара на носилках внесли меня в деревянную избу. Я оказался на столе в операционной. Меня раздели, обработали рану, определили ее размеры, влили кровь, забинтовали и уложили во второй половине избы на полу, застланном толстым слоем свежей соломы.

Там уже лежали другие раненые. Рядом со мной оказался тяжелораненый лейтенант. Он был ранен в живот и находился в бессознательном состоянии. Почти до полуночи отдавал какие-то команды. Трудно было разобрать его слова, а потом он утих. Я посчитал, что он заснул. Уснул и я. Спал крепко и долго, очевидно повлияло домашнее тепло, ведь как ни как, а больше трех месяцев не приходилось за эту зиму бывать в избе, а зима 1941-1942 года была самой суровой зимой изо всех этих военных лет.

Я проснулся, еще было темно, и прислушался к дыханию лейтенанта, он молчал, тогда я дотронулся до него рукой, но он был уже мертв. Я позвал сестру, она зажгла лампу и с двумя санитарами подошла к лейтенанту. Его осмотрели, проверили. Убедились, что он мертв и вынесли из избы.

Позднее нам было объяснено, что, как только появятся какие-либо автомашины, нас тотчас же отправят в госпиталь. Я хорошо понимал, что предстоит тяжелый путь по бездорожью, а иногда по длинным бревенчатым настилам. Раненные с нетерпением ожидали транспорта, каждому хотелось поскорее получить квалифицированную помощь.