Опять передовая

Не многим больше недели мы пробыли в сосновом бору у реки Сож в городе Гомеле. Опухоль на ноге спала, посинение еще долго держалось. Чувствовался и осколок в стопе, но об этом я никому не говорил, а ходил и прихрамывал, но хорошо понимал, что сейчас было не до болезней. Мы постепенно приводили себя в порядок, оделись в новое обмундирование, получили новые винтовки, а старые передали старшине, выдали нам полный комплект патронов и запаслись гранатами. К вечеру выдали сухари, консервы, сахар, табак. Чувствовалась усиленная подготовка к выходу на передний край борьбы с фашизмом. Как только был сформирован и полностью укомплектован наш отряд, мы ночью отправились из Гомеля в северо-западном направлении. Шли ускоренным шагом. Никто из нас не знал, куда идем, в какую часть, многие называли номера своих дивизий, спрашивал и я о судьбе своей 6-й орловской, но ответ был один: «Идем на передовую, а там узнаете». Мне и другим бойцам, которые уже ни один раз побывали в переплетах, но среди нас было много товарищей, мобилизованных из резерва, а из них были и молодые и уже в годах. Шли молча, молчал и я. Я думал о письме, которое написал матери перед уходом. И вот в уме прикидывал, получит ли мать мое письмо, а там были написаны такие строки:

Кода победу завоюем

В жестокой огненной борьбе,

И я, участник этой битвы

Вернусь, родимая, к тебе.

Позднее я узнал, что мать получила это письмо после долгих дней молчания, а когда она в 1942 г. приехала ко мне в госпиталь в г. Иваново, где я лежал после тяжелого ранения, она много рассказывала о своих радостях в связи с этой весточкой. Она показывала письмо соседям, односельчанам и с восторгом говорила, что ее сын жив и бьет врага. Я чувствовал, что мать сильно обрадовалась и еще гордилась тем письмом. Об этом я позднее написал:

Письмо с фронта.

Лежал я в постели. А раны болели.

Всю ночь почти глаз не смыкал.

И вспомнилось мне, как тогда, в сорок первом

С фронта домой письмецо написал.

И только в угольник его я сложил,

Подходит ко мне боевой командир.

Я встал перед ним и как мог, доложил,

Вот, мол, в деревню письмо написал.

На улице мать получила письмо,

К родным заспешила домой:

Смотрите, читайте, ведь с фронта оно,

Сынок это пишет, он значит живой!

Здравствуй, родная, письмо начиналось,

Милая мама, по мне не грусти.

Что письма пишу я тебе очень редко.

За это меня, дорогая, прости.

Двадцать второго числа на рассвете

Нам навязали фашисты войну.

Под бомбами гибнут невинные дети.

Грабят и жгут изуверы страну.

Можешь представить, как трудно бывает

В этой тяжелой, жестокой борьбе,

И только в минуты коротких затиший

Могу написать я чуток о себе.

Но верю, что враг не осилит Россию,

И будет разбит он в жестокой войне.

Наказ твой исполню я честно, как надо,

И верь, что с победой вернусь я к тебе.

Г орда была мать за бойца без предела.

Сын-то воюет за правое дело.

Метко на фронте фашистов он бьет,

Спуску врагу он в бою не дает.

Майской порой сорок пятого года

В берлине коварный повержен был враг.

И сын ее вместе с солдатами взвода

Знамя страны водрузил на рейхстаг.

Другие товарищи, наверное, тоже шли и думали, что идем мы не на прогулку, на передовую и невольно возникали мысли о семье, о родных местах, о предыдущих боях. Прошли уже много. В стороне остался Жлобин, где-то недалеко прошли ночью мимо Рогачева. Дальше путь лежал к Пропойску. Перед Пропойском влились в действующую часть и вступили в бой. Как трудно было тем, товарищам, которые впервые оказались под разрывами снарядов и мин, под свистом пуль.

В то время там шли тяжелые ожесточенные бои. Враг всячески старался смять нашу оборону и пускал все свои силы: артиллерию, минометы, авиацию, но топтался на месте, а главное - в нашем районе сдерживала его река.

Передний край проходил по высокому берегу реки Сож, а тот берег был пологим до самой воды. Как только появлялась вражеская техника, то ее накрывала наша артиллерия. Значительная часть бойцов 6-й дивизии участвовала в составе других частей и соединений на решающих направлениях, преграждая путь гитлеровцам. Бои шли день и ночь, враг вынужден был держать на этом участке значительные силы, гитлеровские генералы хорошо представляли, что их план молниеносной войны рушился.

Настолько было велико нервное напряжение солдат, командиров, что давно потерян счет времени и трудно было отделить день от ночи. То отражали атаки врага, то сами переходили в контратаки, то попадали и бились в окружении, то какой-нибудь с перепугу наболтает, что фашисты уже под Брянском, Тулой.

Обстановка, действительно, была настолько сложна, что и генералам не всегда под силу было разобраться, но борьба продолжалась, оставляли позиции и занимали другие. В результате перемещений, переходов, обходов, выходов из окружений мы попадали и в 55-ю стрелковую дивизию. Обстановка была сложна и напряженна, несли мы и большие потери, а больше из-за того, что пехота, матушка пехота, так мы иногда в шутку называли себя, часто оставалась без какого-либо прикрытия. И вот, когда вспоминаешь о таких моментах, то еще более величаво встает образ солдата, солдата-богатыря, солдата-героя.

Мне все как-то везло в этой кромешной суматохе. Я остался в строю, и уже за Сужем фашистская пуля сделала мне еще одну «царапину». На этот раз была сквозная дырка правого бедра. На выходе пуля всегда делает рану больше, чем там, где войдет, но к моему великому счастью, кость была цела. Ребята сделали перевязку, помогли выбраться в безопасное место, а потом, началась длинная жизнь по санбатам, по попутным машинам, по эвакогоспиталям. Требовался покой, что бы поскорее затянуло рану, а в это время казалось все идет, все едет, все бежит, все на колесах. Часто было трудно вовремя сделать перевязку, а она очень была нужна.

Так вот и закончился для меня передний край на этот раз. Но после «ремонта», хотя и длительного, я поправился, забросил палку, попал в запасную часть, а оттуда вместе с группой товарищей зимой прибыл на пополнение во вторую гвардейскую дивизию, которой командовал товарищ Ченчибадзе.