3. Жены декабристов и их деятельность
Декабристам много протягивать руку помощи на каторге и в ссылке выехавшие в Сибирь за мужьями жены. Их было одиннадцать, этих мужественных женщин.
24 июля 1826 года из великолепного особняка на Английской набережной в Петербурге выехала в Сибирь 26-летняя дочь графа Лаваля, княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Эта выросшая в роскоши аристократка первая последовала на каторгу и в ссылку за своим осужденным мужем-декабристом С.П.Трубецким.
Вслед за нею из дома Волконских на набережной Мойки в Петербурге выехала к мужу С.Г.Волконскому в Нерчинские рудники двадцатилетняя княгиня Мария Николаевна Волконская, дочь не мало известного героя 1812 года генерала Н.Н.Раевского.
Спустя день после нее выехала к мужу в Сибирь Александра Григорьевна Муравьева, дочь графа Г.И.Чернышева. А.С.Пушкин устремил с нею в Сибирь два послания: одно — декабристам, «Во глубине сибирских руд...», второе — лицейскому товарищу, «другу бесценному» И.И.Пущину.
И вслед за ними одна за другой по тому же бесконечному сибирскому тракту направились жены декабристов: Е.П.Нарышкина, Н.Д.Фонвизина, А.И.Давыдова, А.В.Ентальцева, М.К.Юшневская и А.В.Розен. Среди этих не обыкновенных женщин, к примеру, были еще две совсем юные француженки. Отчасти знавшие русский язык, они отправились в суровую Сибирь, чтобы разделить судьбу тех, кого давно любили: Полина Гебль вышла на каторге замуж за И.А.Анненкова, Камилла Ле-Дантю — за В.П.Ивашева.
В далекой Сибири эти хрупкие на вид женщины начали создавать свою новую жизнь и вместе с декабристами-каторжниками и ссыльнопоселенцами самоотверженно несли свой крест. Лишенные, по существу, всех прав, жены декабристов на протяжении долгих лет своей сибирской жизни не переставали бороться вместе с мужьями против произвола чиновников, за право на человеческое достоинство в суровых условиях ссылки, протягивая руку помощи тем, кто нуждался в их помощи. Жены декабристов — дочери из известных дворянских родов — держали себя достойно, свободно и подчеркнуто независимо в отношении сибирского начальства, большого и малого, которое не только вынуждено было считаться, но и боялось их.
В этих женщинах, в их моральном авторитете и силе воле декабристы находили особую поэзию жизни.
«Главное, — писал И.И.Пущин с каторги, — не надо утрачивать поэзию жизни, она меня до сих пор поддерживала...». Правда, не всем женам декабристов суждено снова увидеть родину и своих оставленных дома детей и близких, но вернувшиеся сохранили ясность сердца — спустя долгие годы страданий, надежд и разочарований, печальных воспоминаний о прошлом и угнетающих мыслей об ускользающей жизни...
Николай I не был провидцем: будущего он не мог знать, да и самое печальное пророчество, впрочем, показалось бы ему скорее всего преступным. Ведь уже при его несчастном правнуке и тезке Николае II свершилась быстротечная и непонятная «революция кастрюль». Так монархисты прозвали имеющий известность русский февраль, покончивший с российским самодержавием; ведь инициаторами русской демократической революции 1917 года на улицах Питера явились опять же русские женщины, в один из морозных февральских дней выдвинувшие требования «хлеба и мира» под звон опорожненных кастрюль. Этот звон был прощальным по последнему Николаю и погребальным по русской монархии. У истории своя логика — через несколько месяцев Россия будет провозглашена республикой, ее ждет немало трудных испытаний, но все это будет потом, а пока мы с удивлением и гордым трепетом сердца вспоминаем и пишем скудные строки о героических дворянских женах, выполнивших свой супружеский долг до конца...