Были ли "безбожниками" помпонацци и каллимах

Если было бы непростительным модернизатор-ским упрощением в случаях гротескно-смехового обыгрывания церковных и религиозных сюжетов либо в эпизодических проявлениях трезво практического вольномыслия рядового горожанина видеть доминанту Возрождения; если общая социально-психологическая установка пополанской среды не может быть однозначно охарактеризова­на как христианская или внехристианская (т. е. равнодушная к вере, или "языческая", или "атеистическая"), как набожная или безбожная, как средневековая или "буржуазно-индивидуалистическая", то наша осторож­ность должна удвоиться, когда речь заходит о сфере теоретического со­знания²⁹.

Осторожность оправдана даже в случаях исключительных и крайних, когда речь идет о персонажах, пользующихся репутацией двух самых зна­менитых "безбожников" итальянского Возрождения, а именно о Пьетро Помпонацци и Каллимахе.

В отношении Помпонацци это было показано П. Кристеллером³⁰. А.Х. Горфункель подтверждает: "Помпонацци, конечно, не атеист. Суще­ствование Бога у него не вызывает сомнений... Бог - двигатель мира: движение небесных тел и царящий в нем порядок свидетельствуют о сущест­вовании Бога как силы упорядочивающей и провидящей"³¹. Тем не менее Помпонацци отрицал бессмертие души, свободу воли, чудеса и, вообще, все то, что, с его точки зрения, нельзя рационально объяснить на основе "фатума", т. е. нерушимой божественной закономерности природы. Он не был атеистом в позднейшем смысле, но и католиком его без обиняков не назовешь, ибо охотно и часто признавая многие положения, обязательные для христианина, в плане веры и церковного авторитета, Помпонацци решительно опровергает их в плане рационального знания и "природ­ных оснований"; внутри "жестких рамок декларированной ортодоксии" в основном тексте сочинения против бессмертия души "творится уже нечто, с официально-католической точки зрения совершенно невообразимое". А.Х. Горфункель справедливо полагает, что Помпонацци со своей "двоя­кой истиной" заходит многим дальше средневековой аверроистской тради­ции, которой он наследует. Исследователь даже утверждает, что никаких двух истин для Помпонацци не существует и что его благочестивые ого­ворки вызваны искренним убеждением в социальной необходимости - для невежественной толпы - религиозного "закона"^32-33

В его интересной работе, наряду с изложенным выше, есть, впрочем, и другой подход, который, по-моему, сулит более конструктивные резуль­таты. О книге "De incantationibus" исследователь замечает, что это «по­строенное по всем правилам схоластического трактата сочинение Пьетро Помпонацци приобретает обличив гуманистического диалога, где звучат контрастирующие между собой голоса собеседников и где не всегда с уве­ренностью можно отождествить с автором одного из них... главное здесь от Перетто - не само по себе резкие рационалистические формулировки "философа" и не осторожные оговорки "верующего", а именно их сочета­ние, эта двойственность, осознаваемая как мучительное противоречие». И - "потрясена душа, трепещут члены, и человек выходит из себя, услы­шав или подумав подобное о Боге!"³⁴.

Натуралистический детерминизм Помпонацци вступал в столкновение не только с католицизмом, но и с ренессансной уверенностью в божест­венности человека, в открытости его самоформирования. Этот детерми­низм одновременно и вытекал из ренессансного имманентизма, доводя его в некотором отношении до логического предела, и расходился с ним в дру­гих отношениях, что хорошо уловил еще Э. Кассирер, увидевший в по­строениях Пико делла Мирандолы и Помпонацци противоположные реали­зации общего исходного духовного импульса³⁵.

Не забудем, что Пьетро Помпонацци, создавший свои основные сочинения между 1516-1520 гг., писал в пору кризиса Возрождения, отразившегося в постановлениях V Латеранского собора. Острота и мучительность "жестокого спора с Богом, с религией, с самим собой"³⁶ -одно из проявлений этого кризиса, который вскоре приведет к возникно-иению утопии, трагедии и натурфилософии, вплоть до Бруно и Кампа-нсллы, но уже вполне очевидно лежащей (хронологически и структурно) N пределами ренессансного типа культуры.

У Помпонацци, как и у его современников Макьявелли и Гвиччардини, в отличие от кватрочентистов, можно прочесть, что "добродетели крайне редки", "повсюду изобилует зло" и человек - "злое животное". Мир - "иг­ра богов, подобная игре в мяч у людей", а Бог - безумный архитектор, ко­торый "великими трудами и заботами соорудил некий прекрасный дворец и тотчас же, едва завершив, разрушил свое творение"³⁷.

Предшественник Помпонацци в XV в. - по мнению М.А. Гуковского, "наиболее смелый" среди гуманистов ("может быть, единственный из них, который в полной мере заслуживает наименования материалиста и ате­иста") - Филиппо Буонаккорси, известный под прозванием Каллимаха Эс-периенте, по-видимому, размышляя о душе и о Боге, особенно не терзался и не мучился...³⁸. Спасшись бегством от Павла П, он в 1477 г. явился в Рим к Сиксту IV посланцем польского короля, а в 1490 г. сумел примирить свою новую родину с папством. Он, таким образом, начав жизнь в долж­ности папского писца и секретаря кардинала Ровереллы, продолжил и скончал ее в полном мире с церковью, несмотря на бурный эпизод, пере­ломивший его биографию надвое, "внешне оставаясь добрым католиком и сохраняя всю соответствующую фразеологию"³⁹.

Не достаточно ли познакомиться, скажем, с эпистолой Каллимаха об евангельских блаженствах (смирении, бедности, сострадании, мученичест­ве и т. д.), чтобы его христианское благочестие показалось не только "внешним"?⁴⁰ Поразительно, однако, что этот же человек написал Пико делла Мирандоле "Разбирательство о грехе" (1485-1486 гг.), проникнутое не "материализмом", конечно, и не "атеизмом", но подвергающее средне­вековый христианский спиритуализм (ссоривший дух и плоть и потому втайне дуалистический) критическому пересмотру и подмене⁴¹.

Ежели человек состоит из тела и души, возникает сомнение (dubitatio), почему же грехи его - сугубо телесного происхождения и почему они вле­кут за собой подчас вечную кару? Только, просит Каллимах, "не отсылай меня к авторитету, разве что у тебя не достанет доказательств"⁴².

Телесные желания выступают как желания души, именно той ее час­ти, которая управляет телесными функциями. Чувственное проходит че­рез душу и становится мыслью - желанием (in libidine ratio), неотъемле­мым от "божественной природы" человека, в коей и физики и теологи при­знают различие частей и способностей (virtutes). "Но если это так, я не понимаю, что общего такое разнообразие (tanta diversitas) может иметь с тем, что называется грехами". Если греховны чувственные части души -тогда грешат и животные. Но если понятие греха к животным неприло-жимо, значит источник греха - разумность (ratio)?.. "Ибо мы разумны и мы прозываемся греховными..."⁴³.

Интеллект не повинен в том, что предусмотрено его строением и со­гласуется с природой, греховно лишь противоестественное. Далее Калли­мах должен, однако, подойти к проблеме с совсем иной стороны, потому что в рамках ренессансного сознания сенсуализм ("эпикуреизм") и оправдание плоти возможны лишь при условии, что за человеком будут сохра­нены божественные привилегии духовности; сенсуализм надлежит как-то согласовать со спиритуализмом. (Неоплатоники решали противоположную и, тем не менее, сходную задачу, стараясь согласовать свой спиритуализм с правами плоти.) Каллимах стремится, включив "то, что называется грехами", в природу человеческой души, а не только тела, возвысив, таким образом, плотские желания, одухотворив, санкционировав их, не отождествлять их с душой в целом, не сводить к ним разум и не де­лать его вполне ответственным за грехи, иначе будет принижено как раз то, что их санкционирует, и окажется резонным вечное наказание, в соответствии со статусом разума, а именно это Каллимаху нужно опро­вергнуть.

Не удивительно, что наш "эпикуреец" далее доказывает, что душа для усовершенствования того, что составляет ее собственную суть не нужда­ется в теле⁴⁴. Кто утверждает, что в слепом теле душа не в состоянии су­дить о красках, в глухом - о музыке, тот не учитывает, что цвета и звуки относятся к чувствам, а не к разуму. Иначе пришлось бы отнести к разум­ной душе "жар, холод, мрак, свет, молчание, звуки", а все это для нее то же, что "невидимое для зрения и воображаемое для вкуса".

Душа - не хозяйка тела, а тело - не инструмент души, без которого она якобы не может действовать, как кузнец без молота. Соотношение их - иное. Душа "чуть ли не смешана и не соединена с телом, на время словно переселившись в его субстанцию и затем словно усваивая посте­пенно телесные ощущения; из них в душе отпечатываются представления о вещах, познаваемых посредством телесных ощущений через зрение, опыт, связь и подобие, и эти вещи, воспринятые согласно природе, воз­буждают разум; через него же душа имеет обыкновение устремляться к познанию небесного, и, таким образом, тело пользуется разумом не как чем-то чуждым и воспринятым извне..."⁴⁵.

Итак, разумная душа, будучи сама по себе обращена к миру интелли­гибельному и небесному, тесно соединена также с телом и через него по­роднена с миром чувственным и вещным. Человек оказывается посредни­ком между двумя мирами, его природа целостно-двойственна. Грех не мо­жет навлечь вечную кару, ибо он связан с конечной природой человека и вообще является грехом не по естественному основанию, а в соответст­вии с "законами, обыкновениями, нравами, в которых ничто не установле­но навечно". Даже убийство наказывается не "от того, что к этому при­нуждает природа, а от того, что люди приняли для себя такой закон"⁴⁶.

Если я правильно понимаю это построение Каллимаха, тесно связую­щее душу с телом и вместе с тем их ясно различающее, так что артикули­рованная душа одной своей частью соприкасается с невидимым вообража­смым, а другой частью сращена со зримым и ощущаемым, - здесь уже от­крывается дорога к "двоякой истине" Пьетро Помпонацци. Не исключая того, что относится "ad caelestium cognitionem", не нуждается в телесном восприятии и, значит, остается делом веры и авторитета, - можно ограни­чить свои рассуждения рациональным истолкованием природных данных, доискиваясь истины в пределах "rerum notitias". Христианство при таком подходе не отвергается, но... остается как-то сбоку.

Каллимах - словно участник диалогических бесед, исходящий из натуралистической посылки. В другом случае его оппонентом был Фичино. Фи-чино писал Каллимаху, что каждый из 12 знаков Зодиака имеет легион демонов и у каждой человеческой души - свой из них, который бдит над нею; в Каллимахе же заключен не просто демон, а "Полидемон", ибо он сразу поэт оратор, философ и пр.47 Каллимах откликнулся небольшим эпистолярным трактатом "О демонах"48. Он соглашался, что у души может быть демон-хранитель (или "ангел") - просто веря в это (professio), а не на основании разумных доказательств (ratio), хотя и считая это, в принципе, не противоречащим природе и могущим быть доказанным по естественным основаниям ("поп adversante natura fieri posse demonstraretur"). Но существование злых демонов уже "целиком зависит только от авторитета религии. Меня же сейчас занимает в этом вопросе не то, что мы исповедуем и знаем в качестве верующих, но то, чего желает и допускает природа вещей..."49. Возражения Каллимаха строятся на том, что злому астральному духу негде было бы поместиться в человеческом теле.

Таков этот ренессансный вольнодумец, этот восхваляющий евангельские добродетели "эпикуреец", этот христианин, колеблющий понятие греха, этот почтительный, но независимо настроенный корреспондент Фичино, предлагающий флорентийскому канонику возражать «не теологически, а натурально. Ведь то, что относится к теологии, я, разумеется, знаю» 50.