Изменения в религиозности пополанской верхушки

В итальянской городской торгово-денежной среде XIV-XV вв. традиционная набожность обычно легко примирялась с требованиями практической жизни12. Один из хорошо изученных примеров - Датини из Прато13. Он не забывает помянуть Имя Божье в начале и конце контрактов и писем, старается не заниматься делами в воскресенье, боится смерти, исправно и щедро подает милостыню, почтительно и слегка нетерпеливо выслушивает наставления рассудительного и богобоязненного нотариуса Лапо Маццеи, с которым он привык советоваться обо всех важных заботах. Сочтя полезным отправиться в паломничество к церквам и реликвиям Фьезоле и Ареццо, он обстоятельно и без тени приподнятости описывает путешествие с бытовой стороны: кто из домочадцев его сопровождал, какие припасы он предусмотрительно велел погрузить на двух лошадей и мула и т. п. Паломничество похоже на коммерческую поездку, зато в торговые и семейные расчеты вносится благочестие. С Богом у Датини сложные отношения, он любит его как компаньона, побаивается и считается с ним в меру, полагаясь, в основном, на себя.

Тут, по-видимому, мало чего-то специфического ренессансно-итальян-ского; сходный позднесредневековый бюргерский тип набожности можно наблюдать, например, во Фландрии этого же времени, напрашивается (отчасти) сравнение с "devotio moderna". Подлинно ренессансную перестройку религиозности приходится связывать не с повседневной купеческой эмпирией, а с культурным творчеством художников и гуманистов, но это творчество не развернулось бы с такой конфессиональной раскованностью и терпимостью, если бы не обмирщение религиозности, охватившее в разных формах все общество.

Очевидно, очень важно, что на уровне массового сознания в пору кватроченто преобладали не аскеза и эсхатология, а "ясность" и "равновесие", не мистическая напряженность, а моралистическая проповедь, практичный дидактизм, "гармонизация веры и жизни, имманентного и трансцендентного"14. Было и другое, были ереси, притихшие к середине века и снова закипевшие в кризисном его конце15. Была св. Катерина Болонская, был Савонарола. Но для ренессансного духовенства, несомненно, характерней св. Антонин, сын флорентийского нотариуса, друг Козимо Медичи, с 1437 г. - генеральный викарий доминиканского ордена в Италии, с 1446 г. - архиепископ Флоренции, который "занимался практической и необходимой теологией, относящейся к вопросам совести"16. Антонин был одним из создателей весьма снисходительной экономической этики, осуждавшей стародавнее ростовщичество, но одобрявшей банковское дело и право банкира на законный процент в покрытие своих расходов и трудов ("cambium minutum", "cambium per litteras"), признававшей возможность увеличения капитала за счет наемного труда и с немалым красноречием отстаивавшей необходимость торговли и деловой деятельности17.

Св. Бернардино советовал не омертвлять деньги в виде сокровищ, а пускать их в оборот. "Банковское дело необходимо ("Ars campsoria necessaria est)". Проповедуя в 1425 г. перед флорентийцами, собравшимися на площади Сайта Кроче, знаменитый монах заявил: "Я покажу вам, что Святая Церковь не осуждает ни единым местом Писания купца, который честно занимается торговлей... делом, плодотворным для человеческой природы и универсального тварного блага". Если Христос изгнал торгашей из храма, то "из этого места Святого Писания невозможно сделать вывод, что Христос тогда вообще ополчился на всех продающих и покупающих". Восхваляя "ingegno", "studio", "fatica" купцов, Бернардино особо оправдывал доходы шерстяников18. Его красноречие питалось психологией слушавших его горожан. Его проповеди назывались "Двенадцать законов торговли божественной любви" или "Пять окон в лавке божественного купца" ("Какова эта лавка? Это благодатное тело Христа на кресте, и пять окон - это раны его..."). "Покаяние - это ярмарка господа нашего Иисуса, и кто среди первых приходит купить его милость, приобретает товар лучшего качества и в большем изобилии". Поучения Бернардино -курс практической этики, уснащенный побасенками, примиряющий религию с радостями жизни, учащий быть добрыми мирянами, необыкновенно сочный, простонародный, свойский по интонации и лексике, апеллирующий к здравому смыслу не менее, чем к Писанию19. Не удивительно, что Бернардино восхвалял Петрарку и Салютати, что его самого восхвалял Леонардо Бруни, что он был беатифицирован папой-гуманистом Николаем V.

Обмирщенная религиозность "деловых людей", которую хорошо обрисовал Кристиан Бек20, не была, конечно, исключительным уделом Италии и, повторяю, она характерна не только для собственно ренессансной ситуации. Между этим "раннебуржуазным" обыденным религиозным сознанием, которое повсюду более или менее одинаково, и - тоже секуляризованным - сознанием гуманистов есть не только связь и сходство, но и принципиальное различие, мы его еще коснемся. Но ведь нигде в XIV-XV вв. "деловые люди" не воздействовали на историческую среду в такой мере, как в Италии, и нигде обмирщение не привело к такому основательному изменению общей картины религиозной жизни и облика самого духовенства, просвещенная элита которого эволюционировала не в пример дальше неприхотливых проповедей Бернардино. Весь стиль жизни и круг интеллектуальных и эстетических увлечений этой элиты носил отпечаток Ренессанса. Савонарола не ошибался, направляя удар сразу против официальной церкви и против новой культуры. И послал в костер светские книги и произведения искусства, когда церковь еще не помышляла ни о чем подобном. В процессиях, савонароловских "плакс" ожил средневековый флагеллантский дух, и под флорентийским гуманизмом вдруг открылась бездна: предрассудки низших и средних городских слоев для него оказались опасней, чем ортодоксальность католической иерархии.

Отношение "раннебуржуазной" верхушки к религии характерно обнаруживается в "Записках" Джованни Морелли21.

"Мы, ослепленные грехами, большей частью утверждаем и думаем, что благоденствие и несчастье зависят от случая или от большей или меньшей сметки, но не от божьей воли, и сие неверно, ибо все проистекает от Бога, но в соответствии с нашими достоинствами. Я потому и говорю, что мудрые выгадывают, ибо они знают господа и действуют хорошо и лучше помогают себе: ведь господь желает, чтоб ты сам себе помог и трудами пришел к совершенству".

Следовательно, удачливая коммерция - есть божественное служение, и активность индивидуума, завоевывающего себе счастье, освящена небесным промыслом. Такое мироощущение лишь формально могло быть согласовано с католицизмом. Тем не менее Морелли, разумеется, верующий человек и уважаемый прихожанин. На склоне лет, после многих невзгод, набожность Морелли заметно усилилась. Его даже посещали виде­ния, и он беседовал с Христом, хлопоча о загробном блаженстве покойного сына с истинно купеческой настойчивостью и дотошностью.

Однако привычная вера сочеталась у Морелли с рационалистическими и вполне светскими взглядами на мораль, воспитание, науку, экономику, политику. Любопытно, что в перечне книг, необходимых для образования, Библия стоит у Джованни на последнем месте - после Данте и Аристо­теля.

С другой стороны, любовь к Богу прекрасно совмещалась в го­лове Морелли с антипатией к его служителям. Описывая войну с папой (1378 г.), Морелли указывает: "Флорентийская коммуна подвер­глась столь сильному нападению и притеснению Церкви, что внача­ле возникла опасность утратить нашу свободу". Об исходе войны хро­нист сообщает: "Захотел господь наш Бог, чтобы его пастыри были каз­нены..." И подчеркивает "коварство" означенных пастырей. Советуя сыновьям остерегаться распутников, игроков и содомитов, Морелли ставит рядом "ханжей и лицемеров, которые прикрываются рясой священ­ника". Но этого мало.

В записях Джованни есть удивительная страница. Он рассказывает, как однажды ночью, после горячих и тоскливых молитв, им овладели со­мнения, внушенные завистливым дьяволом. Мучаясь от бессонницы, он спрашивал себя: не зря ли все, не впустую ли молитвы? И думал, что, очевидно, со смертью "душа исчезает или становится облачком пара (un росо di fiato) и не в силах ощутить добро или зло, наподобие бесчувствен­ному предмету, который не видит, не слышит, не испытывает ни жара, ни холода, ни какого-либо страдания или наслаждения. А стало быть, добро и зло обретаются только в этом мире".

"Еще я думал, - продолжает Джованни, - что был глуп, ибо никогда не умел этого понять; и что фортуна сильно угнетала меня и была во всем мне враждебна. И что тут нет иного средства, как ожесточиться против нее следующим образом: если судьба лишила тебя ста флоринов, ограбь ее на столько же; если наградила она тебя хворью, когда ты здоров, -действуй, попирай любой закон и, удовлетворяя любое свое желание, пре­зирай все остальное. И эти мысли, приходя мне в голову, заставляли меня тысячу раз во­рочаться в постели...".

Итальянское Возрождение оставило немало литературных свиде­тельств подобного умонастроения. Однако бесхитростная исповедь Море­лли должна сохранить свое место даже рядом с блестящими трактатами Петрарки. Она волнует именно потому, что не облечена в плавные латин­ские формы и не принадлежит философу или поэту. Она поражает именно потому, что является дневниковой записью рядового человека.

Тоска, временами снедавшая Петрарку, его раздвоенность между бла­женным Августином и Цицероном, которых он любил в равной мере пыл­ко и желал примирить; пересмотр прежних взглядов стареющим Боккаччо; метания Антонио Альберта или Филиппо Липли, то уходивших в мона­стырь, то бросавшихся в гущу жизни - сходные, подчас драматические, признаки раннеренессансного кризиса религиозного сознания.