5 Метод работы с текстами и перспективы трансляции культуры мышления

Опыт конспектирования и сопровождающая рефлексия возможностей техники конспектирования в 1967, 1970 гг. и в другие годы, позволили войти практически, а потом и теоретически в механизм мышления в процессе понимания.

Понимание предстало как группировка операций с материалом текста, материалом знаковых средств языка. Операции были связаны не столько с принципом следования автору, сколько с понимающими усилиями, проникновением читателя или слушателя в динамику движения мысли автора и с этим связанную "работу" по построению текста.

Понимание сводилось к работе с собой, строящим как сам конспект, так и выражаемый им образ в сознании. Следовало отделить образную динамику вне понимания от динамики в ходе понимания, в процессе построения образа, подчиненного необходимости подтверждения его схожести с тем, что хотел выразить и выразил автор, необходимости все более близкого отождествления с авторским образом.

Конспект служил как бы вторичным текстом, текстуальной схемой, где авторская мысль по фиксированной теме дана в "чистом виде".

Текст создает сам понимающий, не в направленности на то, что автор с ним, с предлагаемой гипотезой "чистого" замещения согласится. То, что замещающий текст уже не принадлежит автору, что ответственность за понимание должен взять сам понимающий, за вторичный текст, за конспект, за выражаемое содержание в конспекте – ведет к бессмысленности "точного" воспроизведения авторского содержания. И это порождает проблему в герменевтике, акцентирующую относительность любого понимания, его результата.

Но в этом случае легко прийти к фундаментальной проблеме отражения. Отраженное никогда не тождественно отражаемому непосредственно и "знание" остается лишь гипотезой, ждущей своей неподтвержденности или условной подтвержденности. В 1974 году мы решили реконструировать для себя путь мысли Канта к "чистому разуму". Это дополнительно помогло понять роль "априорности" внутренней готовности к познавательному действию, относительности отождествления априорных схем чувственности и рассудка с тем, что ими выражается.

Еще яснее стала мысль Гегеля о том, что внутреннее именно своими средствами строит замещающую версию внешнего, что внутреннее "полагает", конструирует внешнее. И другого не дано. В нашей практике схематизации так и происходило. Конспект полагается понимающим вместо текста автора, а сам понимающий строит образ того, о чем ведется речь в конспекте. Текст автора лишь "наталкивает" на то, что нужно в понимании и понимающий должен суметь подхватить намеки. Иллюзорность полноты "сохранения" авторского в ходе понимания вытекала сама по себе.

Мы задавали себе вопрос о том, какова отражательная значимость замещений. Зачем нужны фрагменты воспроизводимого от автора? И тут та же практика конспектирования подсказывала, что часто удачный конспект "более точно", более сосредоточенно, более глубоко выражал то, что хотел сказать автор.

Возможна ситуация, когда понимающий конструирует гипотезу в функции понимания автора, а на деле создает более глубокую точку зрения. Сопоставляя эти наблюдения, мы оформили свое представление о суждении как замещении предикатом субъекта мысли. Мы знали, что Аристотель предикат связывал со всеобщим, а субъект – с единичным.

Мы же, учитывая опыт конспектирования и построения схематических изображений, рассматриваем в качестве субъекта мысли конспектируемое, схематизируемое, изображение, имитационно фиксированное, а в качестве предиката конспект, схему, схематическое изображение, конструкт как средства трактовок материала мысли. И построенная схема "акта мысли" нас воодушевила как венец поиска единицы мысли и отображение механизма мышления. Тем более что именно в изобразительном типе схемы мы ввели траекторию движения и перевоплощения предиката, показывающую условность отождествления с субъектом и неизбежную вынужденность условного, не отождествления.

У нас было ощущение того, что мир мышления склонил голову у наших "ног". Условность теорий, любых жестких утверждений перестала удручать. Возникла лишь нормальная необходимость поиска подтверждений и возможности опровержений. Лишь позднее мы поняли, что именно отсюда идет вся суть постановки задач и проблем.

Логика для нас стала оперативной реальностью, а не отстраненной формой движения мысли. Базисная схема вела к предельным логическим выводам и сохраняла, воплощала все достоинства схематического изображения, выраженности "идеального объекта", которого незачем искать в реальности, вне мира мысли. Но подтверждаемость, прежде всего в процессах конспектирования и схематизации изобразительного типа, подводила нас к большому выводу о том, что в мыслительных руках замещение может стать более истинным, чем замещаемое. А это уже обосновывающая база для Сократа, его предшественников по раскрытию свойств умопостижения Платона, Аристотеля и других.

Те результаты, которые мы получали при доосознавании роли конспектирования, схематизации, которые нас вели к раскрытию свойств семантики языка, парадигматики, семиотики в целом, логики, понятий, категорий, повторялись и в отношении деятельностных схем. В августе 1974 года мы более пристально присматривались к базисным схемам теории деятельности ММК. Мы стали намечать в будущем анализ результатов и способов мышления Г.П. Щедровицкого.

Нам уже казалось, что более строгие формы нашей схематизации, оперативного искусства позволят сделать шаг вперед и перевести "почти значения" на уровень "подлинных" значений, базисных средств методологии. В этом серьезном деле мы ощущали "поддержку" со стороны Гегеля и наших технологий схематизации. Первичные результаты теоретико-деятельностных конструктивных размышлений мы подарили в феврале 1975 года Г.П. Щедровицкому. Мы не надеялись на ответную реакцию и не ошиблись. Лишь в последствии, через шесть лет он шутя огорчался, что мы завалили его своими трудами. Кроме того, в феврале 1975 года мы ввели установку на реконструкцию "техники" мышления лидера методологии, что обычно трактовалось как непостижимая проблема.

При этом мы самоопределялись как "ученик" лидера, как сохраняющий, а не вытесняющий его достижения, как имеющий потенциал, личностный и технологический, прохождения вперед к более высокому уровню методологии. Если бы мы высказали такое соображение публично в среде ММК, то были бы искренне осмеяны. Было "ясно", что лидер недостижим. И не было сомнений ни у кого.

Мы понимаем, что спорить с лидером еще рано и "технически", искусством полемики он может достаточно легко подавить наши попытки конкурировать. Мы считали, что по сущности уже начали отрыв от лидирующего, а по форме еще отстаем. Форму следует осваивать, так как иначе он не будет и соревноваться. Эти мысли были у нас в мае 1975 года.

Нужно было оформить весь багаж методологии, а не его отдельные узлы.

Когда у нас оформилась схема акта мысли, и стал вопрос о типах соединения актов, о типах логик, все было готово к отчуждению "метода работы с текстом", МРТ. Следовало совместить схематизацию текста или конспектирование, построение схематических изображений для основных ключевых слов, а затем больших объемов текста, и, наконец, ввести схему логики ВАК, принцип систематического уточнения.

Осенью 1975 года мы обсуждали с нашим добрым другом, мыслящим партнером по работе в НИИ высшей школы В. Петровским, мой "метод" работы с текстами. Сначала произошла интригующая коллизия с его сложным, интересным текстом по теме его диссертации. Вадим готовился к защите диссертации и написал важную статью в журнал "Вопросы психологии", сложную и большую. Он хотел общения, отзывов, может быть и критики. Но что-либо серьезное в реакциях не встречал. Так дошло его изделие до нас. Мы посмотрели статью минут десять. Она имела лейтмотив, совмещенный с тем, что мы продумывали в реконструкции воззрений Гегеля и целого ряда психологов, занимавшихся развитием механизмов субъективности. Когда мы предложили Вадиму "потолковать" по статье, он недоумевал и говорил, что мы еще не читали статью. Она же сложная и большая по объему. Но мы настаивали. А наш общий руководитель, заведующий сектором психологии А.М. Матюшкин, услышав разговор, предложил нам реконструировать мысль в статье в комнате сектора, с участием других психологов.

Мы предложили это осуществить прямо "на доске", показав нить размышления автора в схемах, схематических изображениях. Мы решили эту задачу к огромному удивлению Вадима и других, в частности Д. Аврамкова и В. Мозгового. Строгость и точность, полнота реконструкции, скорость понимания потрясли В. Петровского. Мы быстро сблизились и регулярно обсуждали дела науки и то, что было вне науки, часто в любимом месте, в кафе "Подсолнухи". Позднее, когда мы обсуждали план нашей диссертации участники "могучей кучки" активно поддерживали нас, а Вадим и вопреки "необъяснимым" нападениям заведующего сектором.

Осенью 1975 года мы говорили о моем загадочном методе, МРТ и вдруг появилась идея использовать метод в целях исследования мышления в процессе понимания текстов. На фоне демонстраций и обсуждений весь технологический цикл оформился именно как МРТ.

Особое место занимало построение схематических изображений, СИ. В них появлялись сами объекты, участники "жизни", выражаемой содержанием схем. Объектное и каузальное, процессуально-объектное, непрерывное по цепи процессов мышление этим обеспечивалось в чтении СИ.

А дополнительно появлялась контролируемость в изменениях СИ, следовательно, и "объектов", объектных картин. Именно это позволяло контролировать мышление в реализации логического принципа дополнительности, а затем и принципа уточняемости. Сама же техника уточнения лежала в основе "псевдогенеза", популярного, но не раскрытого, в логическом слое, в ММК.

Г.П. Щедровицкий, как и М.К. Мамардашвили и сам А.А. Зиновьев не дошли до техники псевдогенеза по форме, хотя много было мыслей по содержанию, в частности, в связи со снятием разрывов в системах деятельности, в системоконструировнии. У нас же в качестве базиса всех разъяснений был Гегель. Его мысли о развитии, о диалектике качественных переходов, о мышлении, о методе все ставили на свое место. А мы, нарисовав схему "логики ВАК" видели все мыслительные процессы, операции, все сказанное Гегелем и этим сохранили его наследие в своих средствах.

Предельно важным для нас выступило использование схемы логики ВАК для целей "выпрямления" хода мысли авторов, сосредоточения на предельно неслучайном продвижении в более развитые состояния выраженных содержаний, выраженных ими объектов. Мы "заставляли" текст автора перестраиваться по критериям логики ВАК и этим существенно углубляли, концентрировали, "уплотняли", по выражению Гегеля, исходную мысль. Это перестроение нами относилось к реализации функции понимания, сохранения мысли автора, но реально мы этим резко совершенствовали его прототип структуры текста и содержания.

Иначе говоря, полнота требований МРТ предопределяла интенсивное совершенствование каждого исходного текста, версии автора. Мы уже начинали воображать последствия для методологии, прогнозировать большие коррекции. Казалось, что тезис Канта предназначен для нас – наступило время "критики".

В июле 1976 года, после рассказов об МРТ наша знакомая по кружку, ММК, Эльза предложила помочь ей разобраться в тексте "Я и Оно" Фрейда, важного для ее диссертации. Мы ей предложили начать не просто разбирательство содержания текста, а прохождение ею пути реконструкции мысли автора в рамках нашего МРТ.

Так начался уникальный эксперимент трансляции МРТ и изучения мышления понимающего в ходе решения задач на понимание и некоторых моментов совершенствования самого механизма мышления. Мы встречались в кафе "Подсолнухи", где не было много посетителей из-за отсутствия спиртного, где мы могли не спеша идти, по шагам, к опознаванию сущности взглядов Фрейда, замечать и обсуждать шаги, идущие из метода, обсуждать внутренние факторы неудач и удач, размышлять о логике, семиотике, методологии, психологии.

Нас приятно удивила легкость опознавания внутренней "машины" мышления. Она была "как на ладони" для нас, пребывающего в рефлексивной и управленческой позициях.

Эльза также подходила к способности видеть свое мышление и, частично, управление ходом мышления. Кроме того, мы лучше понимали формно-технологическую сторону дискуссий в ММК, действий Г.П. Щедровицкого. Видели и свои недостатки, связанные с техникой дискутирования.

Мы дополнительно пришли к важнейшему результату, раскрытию "тайны" категорий, сопоставив статусы уточняемых и уточняющих предикатов. Простота обнаруженного с помощью схемы логики ВАК нас почти шокировала, так как разом устраняла категориальные недоразумения в философии, логике, методологии.

Парадигматика универсального уровня языка была прибежищем категорий как уточняющих предикатов или тех предикатов, которые предназначаются к их использованию в качестве уточняющих предикатов в линии систематического уточнения.

Вместе с тем упростилось понимание роли языковых онтологем, мирокартин, построенных в логике ВАК. Мы тогда не могли предугадать, какие следствия ведутся отсюда в критической оценке высших форм мышления, особенно в процессах стратегического мышления.

В этот период мы стремились всех втянуть в апробацию возможностей МРТ. Иногда соглашались и добрые друзья из ММК, например, С. Котельников. Он хотел, по рекомендации Г.П. Щедровицкого, реконструировать взгляды Шеллинга. Иногда соглашались и сотрудники НИИ проблем высшей школы. Мы накопили огромный материал наблюдений за ходом мышления в понимании, его изменяемости в рамках наших требований.

Готовилось и оформление материалов для диссертации. А тему диссертации утвердили на секторе в конце 1977 года. В этом году был и первый большой разговор о нашем пути с Г.П. Щедровицким, 12 сентября, на квартире у Б. Сазонова. Он отметил, что за год мы значительно "выросли" и следует выбирать свой путь. Считая меня философом, не психологом он предложил выбрать или историю логики и философии, либо обучение методологов.

Мы выбрали второе, которое им трактовалось как неподъемное. Заодно требовал постановки проблем, задач, способов разработки темы. Мы же были наполнены уверенностью, ощущали приятное "давление" опытов по использованию МРТ, в том числе и в институте стали и сплавов. Мы даже создали кружок в институте по изучению "Капитала" К. Маркса и овладению МРТ. Оттуда и пришли позднее заметные члены нашего кружка – Е. Ткаченко и Д. Пивоваров.

Каков же был основной результат от использования МРТ? Прежде всего, мы убедились в универсальности метода при реализации функций понимания, критики, коррекции текста и содержания точки зрения авторов. Мы убедились, что механизмы мышления раскрываются в ходе применения МРТ и рефлексии применения.

Мы убедились, что процесс внесения неслучайного в мышление при реализации МРТ неизбежен и идет по нарастающей, приводя непосредственно к культуре мышления, если не тормозит сама субъективность мыслителя, его индивидные начала. Мы убедились в неограниченности роста качества мышления в ходе освоения, владения МРТ. Мы убедились в возможности реконструкции парадигм, используемых авторами, и прихода к "абсолютной парадигматике". С таким корпусом результатов оставалось перейти к выполнению своей основной миссии в методологии.