4 Схемотехника и методологическое самоопределение

В 1973 году мы определялись с направлением в подготовке дипломной работы на кафедре А.Р. Лурия. Учитывая линию психосемантики, нейролингвистики, мы обратились к учению о языке, о знаке, о значении. Как и обычно, легко расширяя круг тем, мы вышли на общую лингвистику и, частично, логику, накапливая подробные конспекты как суженный и первично структурированный материал теоретических положений из различных школ в лингвистике. В каждой статье, монографии мы находили много интересного, заметного, нужного для понимания. Ориентация в языке становилась все более полной, насыщенной, определенной. Мы двигались достаточно быстро и не успевали, да и не заботились о тщательной реконструкции отобранного материала, останавливались на "пол пути" к тому, что было результатом в 1960 году.

Смысловое целое удерживалось, и мы могли в любой момент приступить к фазе "качества" понимания. Параллельная работа с философскими сочинениями предшественников, тщательное прохождение пути в понимании Гегеля, а иногда и других, Канта, Фихте, Шеллинга, а также современных философов фундаментализировали общий образ сущностной основы языка и мышления, их роли в развитии психики и т.п.

В этих условиях и произошло смещение акцентов, переход от позиции внешнего "наблюдателя" в ММК и клубного общения к позиции внутреннего, заинтересованного участника. Пока это касалось в большей степени содержательной "периферии" усилий методологов. Вместе с ними мы задавали себе вопрос о сущности знака, значения, языка в целом, понимая, что без понятийного обеспечения и методология останется беспомощной, формалистической в технике мышления.

Правовестником качественного переакцентирования выступило обсуждение взглядов Ф. де Соссюра о языке и знаках, значениях. Присмотревшись к его основам лингвистики мы заметили быстро возникающий эффект нарастающей ясности и структурированности воззрений о языке.

Наше содержательно-предметное поле обрастало мощными, прозрачными рядами различений. Точка опоры вырастала "на глазах". Воодушевленные этим, мы не стали соотносить фрагменты накопленной массы конспектов, что было бы очень полезным.

Мы стали думать о том, какова природа связи между "означающим" и "означаемым". В разъездах по линии метро от "Юго-западной" до центра, "проспекта Маркса", вмещавших по 20 минут сидячих раздумий и рисований мы манипулировали фрагментами изображений и их подобий, совмещавшими признаки знаков и символов.

В начале 1974 года это привело к созданию простейшего изображения всеобщей абстракции единицы языка, совмещенности означающего и означаемого.

В отличие от субъективно удобных конструкций в конспектировании, где элементами служат слова, словосочетания, части слов, а соединяющими выступают линии, круги, иные простые средства, за которыми закреплялся смысловой образ, то схематическое изображение, которое мы получали, диктовало нам структуру "объекта", единицу языка, механизм его бытия.

Перемещая изобразительные элементы, мы видели изменения в самом "объекте". Вдруг вслед за перемещениями, направленность которых диктовала сама схема, мы стали видеть "историю" языка. Достаточно быстро переделав манипуляции и учитывая то, что накопилось в долговременной смысловой памяти в ходе конспектирований, мы нашли пределы изменений в становлении, функционировании и развитии языка. Удивленные, мы некоторое время осваивались с новым состоянием.

В том, что мы наблюдали в ММК, в дискуссиях, публикациях, мы отмечали регулярное применение не только структурно-логических схем, но и схематических изображений. Но эти различия двух типов схем не напрявляли наше сознание к какой-либо принципиальности. Они рассматривались как очевидные, "естественные". Выгоды, удобства, оперативность схем также были очевидны и будничны. Их роль в судьбах дискуссии опознавалась крайне поверхностно.

Но в своих мыслительных руках второстепенные изобразительные схемы вдруг преобразились, как в сказке, в самые важные средства выражения сущностных особенностей знака, значения, языка. Достаточно быстро вырастали контексты "исторической динамики" психики, вовлеченной в бытие языка. Картины языкового бытия как такового и языкового бытия носителей этих средств созидались все быстрее и масштабнее. Уже не мы передвигали изобразительные единицы, а они управляли нашим просветлением и миростроительством в плане сознания.

Мы создали свою версию "генезиса языка", понимая крайнюю абстрактность содержаний, но искренне радуясь сохранности объектности схем, легкости объектного чтения, принудительности считывания как "наблюдения" за судьбой объекта.

Мы могли задавать вопросы о том, "что было раньше?", "что произойдет потом?". Идеальный объект был в руках, никуда не ускользал, раскрывался в своей содержательности.

Мы осознали, что пришли к пониманию судьбоносного технологического принципа, предельно значимого для мышления, мыслетехники, мыслительной культуры. Все, что было связано со схемотехникой в ММК и в науке, философии, стало материалом будущего неслучайного раскрытия.

Конечно же, мы приняли решение обращаться к схематическим изображениям всегда, когда требуются отчетливые, оформленные, глубоко содержательные понятия, категории, теории, когда следует раскрыть содержание проблем, преодолеть затруднения в мышлении, в дискуссии. Содержательные следствия стали возникать как в бурном потоке.

Гегелевские мысли получали выраженность в схематических изображениях и ускорялись процессы их содержательной реконструкции. Общая картина сделанного в немецкой классике, в "идеологическом" слое философской истории, как более глубоком, тонком, чем в "материалистическом" слое, о чем упоминали и Маркс с Энгельсом, эта картина строилась как бы сама собой. Множество конспектов по психологии стали "оживать" в своей содержательности с подготовкой их поправок.

Освоившись с этой, а затем и некоторыми другими схематическими изображениями мы по новому представили себе динамику мыслительного бытия в ММК. Появилась уверенность, что сложившиеся "тайны" не только ключевых содержаний, средств методологического мышления, но и хода мысли, типовых жанров, стилей будут вычислены нами.

В дальнейшем мы преодолели одно из главных заблуждений на своем пути. Если нас интересовал сначала главный герой Г.П. Щедровицкий с его демонстративным арсеналом техник мышления, то позднее мы поняли, что и другие лидеры, например, В. Дубровский, О. Генисаретский, В. Розин, Б. Сазонов, А. Раппопорт, В. Лефевр и т.п. достойны реконструкции их мыслей и стилей мышления.

Мы начинали замечать, что и в оперировании схематическими изображениями есть перспективы полного и частичного их раскрытия, полезности акцентировок на одной и той же базе средств мышления, а эти акцентированные проекции очень полезны в типовых ситуациях и могут быть сведены в типовой набор "проекций".

Отсюда же и начинал возникать путь к целостной, "системно-структурной" парадигматике языка, к пониманию методологической или научной "шкалы" с разнообразием акцентированных интересов.

Вдохновленные этими успехами, мы подвергли критическому анализу свои арсеналы, учитывая арсенальное выражение в ММК.

В 1974 году вышел "коричневый кирпич", где была дана очередная и классически значимая сводка.

Сначала мы продолжили поиск следствий из схематизации "псевдогенеза" языка и вышли на проблему соотношения языка и деятельности. Затем мы более тщательно и "по-своему" проанализировали схемы акта мысли и, частично, рефлексии. Оформлению подверглась схема акта мысли и переходов от одного акта к другому. Стали появляться черты принципиальных принципов переходов, принципа "дополнительности" и "уточнения", соответствующего идее "восхождения" от абстрактного к конкретному.

Все оформления шли в технике построения высших абстракций, выраженных в схематических изображениях. Мы понемногу отстранялись от схем ММК, когда замечали, что они не совсем соответствуют "объектным схемам", схематическим изображениям в рамках наших критериев. Мы еще не могли сделать более поздние выводы об особой "эмпиричности" базисных схем ММК.

Подобный поток технологических поисков и разработок позволял более точно определить значимость того, что делалось в ММК и не подвергать сомнению перспективность методологии. Но мы обретали опыт выхода из стадии уподобления в арсенальном обеспечении функции методологии и вхождения в стадию "внутренних коррекций". Однако, сделав вывод о том, что в форме движения заключена большая "правда", мы следовали инерции потока своих нововведений.