2 Философские предпосылки встречи с методологами

"Привели" нас к методологам, к московскому методологическому кружку" (ММК) студенты психологического факультета МГУ, учившиеся на год "старше" и вовлеченные в атмосферу, пребывание в ММК – Р. Спектор, В. Максименко, а также их друзья А. Зубаткин, П. Львович. Они заметили, что мы свободное время, в период работы в студенческом стройотряде, проводили за столом, за изучением книг вместо наслаждения природой, купания, естественного отдыха после тяжелого физического труда, непринужденного общения и т.п. Когда оказалось, что мы работали над томами по истории философии, ребята сначала опробовали стереотипы юмора и попыток отвлечь от несвойственных занятий в каникулярное время и в стихии "деревни", в местах под Москвой, на берегу Оки. Когда им не удалось перенаправить младшего коллегу, проявившего достаточное чувство юмора и гибкости при необычной настойчивости в своем деле, они пришли к выводу о том, что следует предложить "неподдающемуся" возможность познакомиться с методологами, любящими дискуссии, классику философской и иной мысли, демонстрирующими демократизм в отношениях, включая дискуссионные взаимодействия.

Мы осторожно согласились с подобной перспективой. Нам нравились ребята и в их веселом, не ответственном отношении к работе, к делу, и в их устремленности на взаимообогащение знаниями, в их открытости к любым поворотам мысли, в их художественной самовыраженности, проявившейся и в быстрой подготовке концерта для селян, длившегося более двух часов, в их естественности дружеских отношений.

Это был 1970 год. Мы уже ставили перед собой задачу создать образ движения философской мысли, используя энциклопедическую историю философии в шести томах. Получение приблизительной, но завершенной схемы развития философии, являлась "естественной" задачей в силу нашей склонности, ясности, определенности, структурной целостности того содержания, которым мы были заняты в тот или иной момент, но после первичного этапа накопления. Первичное накопление шло больше из любознательности, интереса к новому, и не предполагало систематичности усилий. Оно подчинялось зависимости от внутреннего настроения и, чаще всего для нас, встрече с новым и неожиданным. Лишь накопив впечатления, объем представлений мы начинали ощущать желание систематизировать накопленное.

Первый, но еще "обычный" толчок, ведущий нас к философии, возник в армии. В 1963 году, после того, как мы попали в школу связи в г. Шауляй, наш интерес к радиотехнике, сменивший интерес к машиностроению времен учебы в мотоциклетном техникуме и работы после него на заводах в г. Свердловске, а также промежуточный интерес к физике во время подготовки к поступлению в Уральский политехнический институт перед призывом в армию, интерес к радиотехнике и, частично, к физике, случайно дополнился интересом к философам. Мы нашли брошюры, описывающие жизненный путь таких философов, как Бэкон, Декарт и др. Биографии выдающихся людей нас увлекали достаточно "давно". В годы учебы в техникуме мы любили смотреть фильмы о выдающихся ученых, художниках, полководцах, политиках, путешественниках. Их биографии, сюжеты из жизни, экстремальные ситуации, выборы путей, устремленность к высшим поступкам, достижениям увлекали, создавали чувственный образ "подлинного человека", героя, созидающего "настоящую жизнь".

Содержательно отчужденный интерес к инженерии, машиностроению, радиотехнике, электронике, ядерной физике и т.п. не был равноценен интересу к жизни выдающихся людей. Поэтому нас увлекал жизненный путь философов. Относительность роли философов в раскрытии сути бытия и его конкретного воплощения мы еще не осознавали. Была стадия первоначального накопления сведений и о философах, и о философии.

Мы не придали значения и попыткам одного из будущих близких друзей, А. Чиркова, подчеркнуть именно относительность значимости философов, особенно тех, кто обращался к естественным наукам, а не гуманитарным. А А. Чирков воздействовал очень тонко, с необыкновенным юмором и принципиальностью, сохраняя тактичность и возможность иметь свою точку зрения. Обладая определенной инерциальностью, мы не соглашались с "резкими" критическими соображениями, хотя и в мягкой, юмористической форме, обратив свое внимание именно на философский контекст, философию "в-себе". Однако радиотехника, а затем, после ряда погружений в физику, особенно волновую и квантовую захватывали наше сознание, и мы отошли от философского настроя.

Более масштабный, принципиальный "толчок" появился в 1966 году. Общаясь со своими шауляйскими друзьями, А. Чирковым, В. Забровским и др., уделяя внимание гуманитарно-политическому анализу событий в России ХХ века, сложившемуся еще в г. Шауляй благодаря обсуждению журналов "Новый мир", "Звезда", "Нева" и др., мы стали задумываться о политическом управлении и роли государства, государственных деятелей. Появился внутренний вопрос о сущности государства после ухода из энергетического института в 1966 году, куда мы поступили после увольнения из армии в 1965 году.

Пока происходил переход в МГУ, затянувшийся и связанный со сдачей вступительных экзаменов, мы были "освобождены" от суеты и с 1966 по 1969 гг. свободно предавались поиску своего направления интеллектуальной жизни.

Анализ сущности государства и "встреча" с судьбоносным классиком Гегелем, в 1966 году был этапом становления. Мы сначала "нашли" учения Платона и Аристотеля о государстве. Почувствовав масштабность и значимость содержаний, укрепленных параллельным чтением греческой и римской истории, знакомством с историей искусства, мы не стали спешить. Постижение двух авторов затянулось, а мы не огорчались, приближались к пониманию. Кроме того, еще в армии была выработана склонность к многократному чтению, конспектированию, переконспектированию, размышлению над содержанием конспектов. Придя к выводу о достаточности понимания и ясности содержания полученных конспектов, мы перешли к иным авторам. Удобство заключалось в том, что открытый доступ в "Ленинке", в доме Румянцевых позволял не тратить время на заказы и ощупывать имеющийся фонд. Сидение в общем зале наполняло чувством причастности к чему-то большому, а самоорганизация зависела лишь от нас самих.

И "вдруг" мы обнаруживаем эффект ускорения. То, что мы поняли у Платона и Аристотеля стимулировало искать "только новое", дополнительное и уточняющее. Нам важен был не сам автор, а его вклад в наше личное допонимание. Мы читали и почти не находили нового. Чтение ускорялось, и появлялась вероятность пропуска значимого. Но мы не унывали, так как устремлялись не просто к новому, а "существенно новому". Так процесс нас довел до Канта, который показался несущим важные и глубокие содержания. Но Кант показался достаточно понятным.

Мы осуществили еще один "рывок", ускорение и вдруг обнаружили точку зрения Гегеля в "Философии права". Добавив кое-что из "Философии духа" мы были очень воодушевлены новым уровнем глубины. Инстинкт помогал нам задержаться и в начале 1967 года мы нашли "логику" Гегеля. Попытка понять логическую версию нам не удалось сделать успешной. Мы "топтались на месте" и не было края усилиям схватить главное. Оно просто ускользало от нас. Самое же замечательное было в том, что при всей неуспешности, нас не покидало чувство того, что именно в воззрениях Гегеля лежит "основа всего".

Мы несли в себе убеждение в том, что надо понять Гегеля "во что бы то ни стало", сколько бы не пришлось потратить времени, что, поняв Гегеля, мы открываем подлинное понимание всех иных авторов. Читая и разбираясь с воззрениями Гегеля, мы "забыли" о государстве, отложили полученные результаты в сторону. Перед нами был гигантский философский "Измаил". Более того, мы стали уверенными, что в его точке зрения заключена вся глубина, сущность философии.

В то время мы уже замечали, что нам нравятся все авторы, если они заставляют думать, вносят свое в разработку проблемы. Мы уже планировали вновь и вновь возвратиться к Платону, Аристотелю, Декарту, Лейбницу, Фихте и т.п. Но для нахождения основ, предельных опор нам нужен был Гегель. Мы чувствовали, что он именно "наш" автор и в его сложном движении мысли видится что-то "родное". Так открылся новый этап отношения к философии.

Поступив на психологический факультет, опознав, что биологический не раскрывает то, что нам нужно, ограничивается лишь натурой мозга, а не его "духом", мы окунулись в огромный материал психологических воззрений. Более того, вчитываясь в сочинения Дарвина, Сеченова, Павлова еще до поступления на факультет, мы осознавали значимость хорошего знания натуры мозга и нервной системы как этапа прихода к психологии.

На первом курсе много сил в конспектировании и размышлениях мы уделяли физиологии, отыскивая ее основы. Опыт конспектирования подталкивал к выделению основополагающих положений, опор в понимании всех деталей и конкретизаций. Тем более что сам уход из энергетического института и устремленность к "мозгу", загадкам ума были предопределены сменой акцентов с учений, содержаний физического толка на сам ход мысли, на процесс мышления, а позднее – на механизм мышления, на формы мышления.

Мы не знали, что совершили в себе кантовский "переворот", пересамоопределение судьбоносного уровня. В то же время, при первой возможности мы продолжали ориентацию в истории философии. Психологи-студенты, участники ярких и интересных методологических семинаров, застали нас на этом поиске общей картины философского движения мысли в исторической динамике.

Согласие на посещения методологического семинара под водительством Г.П. Щедровицкого определялось и "давним" стремлением найти среду для свободного движения мысли, для ускоренного обогащения в знаниях и совместного поиска "истины". В сознании сохранялись образы киношных и книжных героев в различных областях проявления человеческого духа, окруженных соратниками, последователями и достойно борющихся за "правду" и "истину".

Хотелось иметь героев в мире мысли. Хотя в МГУ, на факультете было много выдающихся психологов, мастеров дела, нередко чутких и мудрых, деликатных людей, но мир мысли их интересовал лишь факультативно, вытесненный миром содержания мысли, хотя иногда и содержанием, касающимся мышления. Мы хотели видеть творческую лабораторию мысли и препарирование хода мысли, а наши учителя избегали показывать свои "лаборатории", считая это как бы неприличным или излишним, временным. Мы еще не могли осознать это как следование эталонам докантианской эпохи в мышлении и даже досократовской эпохи. Все было осознано позднее.

А в начале 1971 года посещение методологического семинара, полемическое демонстрирование полета живой мысли Г.П. Щедровицкого и менее яркое, но интересное участие в дискуссиях остальных членов ММК, в том числе В.А. Лефевра, В.Я. Дубровского, А.Г. Раппопорта, В.М. Розина, Б.В. Сазонова, В.А. Костеловского, О.И. Генисаретского и др. произвели большое впечатление. Мы "обнаружили" именно то бытие мышления, какое искали.

Но мы увидели лишь поверхностную сторону методологии, красивые противостояния, демократические самовыражения, пульсирование совместной мысли. Поскольку мы уже приобрели "Работы разных лет" Гегеля, его "Пропедевтику" и возможность качественного прорыва в его систему взглядов, поскольку содержания огромной глубины стали "поддаваться" пониманию, то, соучаствуя в радостном соподдержании этих глубин в своем "сознании" мы интуитивно сопоставляли эти глубины, эти содержания с содержанием обсуждаемого в ММК, делая поспешный вывод о преимуществе Гегеля.

Но приятное чувство наличия на отечественной почве фундаментального движения мысли, наличие устремленных к качеству мыслителей, качеству не только содержаний, но и хода мышления, возникновение догадок о том, что центр культуры мышления переместился к нам в Россию, СССР было преобладающим. Мы были счастливы, и прошлое в истории мысли соединялось с настоящим в глубине нашей субъективности, создавая предвкушение соучастия в великих событиях.

Были бы те же результаты при встрече с "реальными" методологами, самим методологическим бытием, если бы мы не заметили философии, не ощутили судеб философов прошлого, не почувствовали различия масштабов героев философской мысли, не создали бы "место" для сущностных воззрений, не опробовали заполнений, не обнаружили бы глубочайшего представителя философской мысли, возвысившего своими углублениями достижения предшественников, не увидели бы будущее движение в том же направлении с нашим участием? Нет.

При всей предварительности философских результатов и кажущности адекватного понимания самостоятельный опыт крайне необходим. Он подготовил внутреннюю субъективную почву для придания воззрениям и способам собственного мышления той неслучайности, которая возникает в особых формах коллективного мышления под управлением учителя, мастера.

Получилось бы подобное, если бы мы учились на философском факультете и не коснулись бы линии бытия ММК? Нет.

Мы прошли бы мимо того, что раскрывает механизмы мышления, его саморазвития и оставались бы "сухими" знатоками поверхностных проявлений механизмов мышления. Мы остановились бы на интуитивном ощущении мира мысли и духа даже у Гегеля, в его воззрениях, так как не было бы практического механизма уподобления тому, что обсуждал Гегель, не было бы модельного повторения сказанного Сократом, Платоном, Аристотелем и многих других.

Но мы сами открывали все важные для постижения "велосипеды" и были готовы внести готовое как материал для обработки на "станке" коллективного и строго организованного мышления.

Психология для нас выступала как помогающая войти в мир мышления наука, говорящая о предпосылках постижения мышления, его механизмов и сущностной основы, но не о реальности современного мышления и культуры мышления.

Позже мы поняли, что и философия, логика, онтология, системы ценностей, культурология и др. также не дали бы желанного результата сами по себе и на том уровне их обсуждения, который сложился в гуманитарии. Неслучайно, что А.А. Зиновьев, в беседе 2003 года, совместном с нами интервью журналу "Кентавр" отметил, что качество гуманитарных наук за 50 лет не повысилось, и причины их реформы остались теми же в начале XXI века.

Следует отметить, что те же условия вхождения в ММК, которые сложились у нас к 1971 году, позволили не делать множество ошибок и обесцениваний созидаемой методологии, которые преследовали большинство методологов весь период выделенного существования, с середины 50-х годов. Но об этом мы остановимся в других разделах.