14 Рефлексия и методология

Методология неотделима от рефлексии. Когда мы появились в ММК слово "рефлексия" было популярным и выделенным. Где надо и не надо оно звучало. Для нас оно имело весьма неопределенный смысл. Общая основа связывалась с отражением. Постепенно мы прозревали, что рефлексия касалась особого отношения к действиям, а не к "объектам", не к субъективным состояниям как таковым. Для последнего существовали термины типа "осознавание". На факультете психологии рефлексия упоминалась вскользь.

Мы были увлечены философией, логикой, языкознанием, психологией. В связи с постижением немецкой классической философии и более ранних мыслителей, например, Локк, Гоббс, Лейбниц, мы встречали и конспектировали то, что касается рефлексии. Но у нас были "под боком" другие термины и мы часто сводили то, что сказано про рефлексию – к сознаванию и др.

На докладах в ММК в начале 70-х годов мы видели В.А. Лефевра, с которым спорили некоторые методологи, а особенно Г.П. Щедровицкий, а некоторые поддерживали как размышляющего о рефлексии. Мы видели увлекательное взаимодействие, а содержание приходило и ускользало от нас.

Следует отметить, что постепенно стереотип обращения внимания на способ докладывания, а затем и участия в полемике, проникал в наше сознание. Вместе с тем возникали акцентировки на средства и основания для содержания докладов и оппонирования, а затем для формы доклада как процесса, проблематизации доклада как процесса.

Слово "рефлексия" к середине 70-х годов предполагало достаточно определенное содержание, но в нашем сознании оно закреплялось с призывами к занятию позиции анализирующего действие извне.

Г.П. Щедровицкий, критикуя нашу любовь и понимание Гегеля, указывая на никчемность содержания наших докладов из-за переноса их из Гегеля, считал, что это связано с антирефлексивностью Гегеля. Это был май 1975 года. Но мы-то понимали само движение мысли Гегеля как содержащее в себе рефлексивность. Тем более что Гегель часто рефлексивно комментировал свое движение, а "дух" видел как обладающий рефлексивной потенцией.

Рефлексивная практика у нас выделилась в ходе экспериментальных занятий по исследованию мышления в понимании текстов в 1976 году. Мы встали в позицию внешнего корректора, реконструируя ходы Эльзы, согласовывая с ней понимание ее шагов. А затем еще и выискивали недостатки, ошибки, характерные склонности, вводя относительно их теоретические представления о мышлении, языке, понимании, схемах, самовыражении и т.п. Так как она не только искала сущность психики по Фрейду, его "Я" и "Оно", но и усваивала наш МРТ, то ей приходилось доверять нам и слушаться, что вознаграждалось продвижением к сути, успехами в понимании.

Мы организовывали и управляли мышлением. Но мы реконструировали и поправляли и размышления Эльзы о мышлении, своем понимании как процесса, ее субъективном соучастии в достижении своей цели. Поэтому мы организовывали и ее рефлексию. Кроме того, мы раскрывали наше организационно-управленческое воздействие, делая его открытым. Плюс еще и размышляли о том, как мы поступаем с собой в самоорганизации и воздействии на разные слои процессов у Эльзы.

Все это мы реально делали, различая отдельные линии процессов. Однако это мы тогда не связывали с "рефлексией" как средством рефлексивного осознавания. Конечно, вместе с преподаванием курса "Организация умственного труда студента" в МИСИС с 1977 года, увеличилась практика особого рефлексивного реконструирования различных типовых узлов МРТ в работе студентов, их разнообразных уходов от сквозной линии. А в постоянных размышлениях с В. Кукушкиным и И. Соколовым мы реконструировали и поправляли свои действия. Все это понималось как самоуправление и самоорганизация.

Написание "диалогов" по следам экспериментов в линии МРТ и занятий в МИСИС, а также во фрагментах обучения МРТ во всех местах, где находились желающие постичь и освоить МРТ, позволило взглянуть на организационно-управленческие воздействия более строго и не спеша. К этому примыкают опыты совместного докладывания, сначала с Д. Аврамковым, а затем с А. Рахимовым.

Мы в самом мыслительном процессе разъединяли содержательную линию, отдавая ее "автору", и формную линию, оставляя ее себе. По ходу формного сопровождения мы осуществляли рефлексивное соотнесение и согласование, чтобы мышление, как организованность, не развалилось на отдельные форму и морфологию, несение содержания.

В "Азбуке" 1979 года рефлексия несла себе след перекоса стереотипов говорения про рефлексию. Отдавалось ей отражение, реконструирование действий. А в добавку вводились критика и конструирование норм.

Но вот в 1982 году, после начала подготовки к будущим основополагающим спорам с Г.П. Щедровицким и в связи с автономизацией ММПК, взятием на себя груза полноты ответственности за методологию, мы заново стали анализировать исходные основания методологии – по всем основным темам. Готовились мы и к систематическому изложению своих взглядов в их соотнесении с взглядами лидера ММК. Это касалось и "рефлексии". Мы вновь обратились и к немецким классикам, особенно Гегелю.

И нашли подтверждение в одной из реплик Г.П. Щедровицкого о том, что в рефлексии совмещаются и реконструкция прошлого, и подготовка к будущему. После ряда соотнесений и размышлений мы ввели свою трактовку, унифицирующую понимание рефлексии. В ней сопряглись и каузально соорганизовались "отражение" действия, критика и нормирование действия. В связи с этим и приняло очевидный характер представление об управлении как выводимом, автономизированном рефлектировании, обрастающем снабжением, контролем и коррекцией.

В начале 80-х годов, особенно после начала работы на кафедре психологии и выделении схем "личности", "мышления" и "коллектива", мы стали подробно рассматривать оппозицию между "задачей" и "проблемой".

Задачи обсуждались в литературе часто, и основной смысл был общеизвестен, сводящийся к отношениям между "вопросом" и "ответом", "неизвестным" и "искомым". А вот проблемы трактовались неопределенно. В то же время и на семинарах ММК, и в играх, проводимых методологами, понимание проблем приобретало определенность, уходя от ситуации неопределенности, взволнованности мыслителя и т.п.

Была идея опосредствованности анализа затруднения применяемым мыслительным средством. Так как в понимание задачи, вопроса, неизвестного мы вкладывали абстрактное содержание, идущее от мыслительных средств, то тезис методологов зазвучал для нас более основательно.

С его помощью мы разделили уровни абстракции, и проблемные вопросы вынесли на более абстрактный уровень, чем задачные вопросы. Так мы успокоились, в том числе и в ходе написания учебного пособия по психологии, вышедшего в 1986 году.

Но проблематизация связывалась с рефлексией. И мы перенесли наши рассуждения о проблеме в рефлексию. Это позволило нам в играх, проводимых в ВШУ, сделать ряд основополагающих совершенствований в понимании механизмов рефлексии.

В начале 1989 года произошло оформление рефлексивных представлений в новом варианте. Мы ввели пространство для рефлексивных процедур, разделяя пространство в соответствии с рефлексивной функцией. Если ранее единое пространство заполнялось различными процессами, и анализ был процессуально-рефлексивный, то 23 апреля 1989 года на очередной учебной игре мы ввели "доски" или места для однофункциональных рефлексивных процессов.

Появились функциональные места, которые могут заполняться процессами разного уровня совершенства. Можно будет следить за тем, какова последовательность процессов, какие факторы влияют, как они меняют функциональные места, создавая разнонаправленные фрагменты рефлексивно-процессуальных траекторий.

В апреле было "узаконено" "три доски". И это внесло высокую технологичность реконструкций, критики, проектирования и т.п.

В играх 1989–1990 года 3-х досочный механизм усилился 4-х досочным, а потом 5-ти досочным. В четвертой "доске" было введено место для концепций, надситуативных замещений все более абстрактного типа.

Позже стали вводиться иерархии абстракций. На их базе более тонкое членение было сделано для учета синтагматики и парадигматики в процессах построения концепций. Отсюда шел путь к введению форм процессов, логики, в том числе и логики ВАК. Важно подчеркнуть, что, вводя критериальный слой (а концепции для эмпирических реконструкций, имеющих место на 1-й доске, выступали именно критериями синтагматического или парадигматического типа), мы все усложнения "оставляли" в целостности пространства рефлексии.

Логика, парадигматика, категории, понятия – все оказалось внутри рефлексии и "заказ" на их использование шел либо из 2-й доски, где помещались нормы различного типа и нормообразовательные процессы, либо из 3-й доски, где осуществлялась критика и простая констатация и реконструкция причин затруднения уже была недостаточной, требовались усугубления на основе критериев концептуального, понятийного, категориального типов.

Особый вариант заказов относился к 1-й доске, эмпирических, ситуационных реконструкций. Для организации и этих, "безответственных" процессов также могут быть нужны критерии. Именно с помощью этих критериев критика приобретала характер подтверждения или опровержения материалов из 1-й доски.

При опровержении выявлялись причины уже в строгих и абстрактных средствах и этим оформлялись процессы проблематизации. Позднее, но не позже начала 90-х годов, выявлялись нормы различного уровня абстрактности, с учетом типологии норм, введенной в 1981 году. Различились нормы типа "методов" и "стратегий". Тем самым, все интеллектуальные процедуры оказались выведенными в едином рефлексивном пространстве, устранены были противоречия всех типов между ними. В конце 90-х годов, более выделено стали обсуждать и прогнозирование.

Особую значимость мы придали 5-й доске, ценностной. В ней предполагались не "отражение" всеобщего типа, а мироотношение абстрактного типа как базис для мироотношенческого самоопределения. Это была самая сложная, по содержанию и применению, критериальная база.

В рамках псевдогенетического соотношения уровней содержание доски варьировалось от простейших надситуативных отношений до высших типов абстрактности в отношениях к "миру". Каждое возвышение уровня абстрактности на 4-й доске предполагало возможность повышения уровня и отношения к содержанию абстракций. Но эти критериальные отношенческие средства применялись, прежде всего, в проблематизации, а затем в депроблематизации, сначала на 3-й, затем – на 2-й доске.

Сведения ценностей в структуру и иерархию мы сделали позднее, в связи с анализом идеологий, религий, то есть в 2000-х годах.

Когда появилось 5-досочное видение механизма рефлексии, появилось и постепенно усложнялось представление о едином рефлексивном пространстве больших систем. Однако сначала мы вовлекли эти рефлексивные схемы-средства в состав тех средств, которые предлагались политологом, в книге 1990 года – "Введение в политологию".

Затем количество применений стало увеличиваться и быть все более изощренным, так как в любой рефлексивной надстройке можно пройти путь от простейших рефлексивных механизмов, совмещающих 1 и 2 доски, к добавке 3 доски, потом 4 и, наконец, 5 досок.

Межпозиционные рефлексивные обеспечения замещались в конфигуративной рефлексии с теми же этапами усложнения. Вместе с усложнением рефлексии усложнялись и требования к тому, кто занимается рефлексией. Этим предопределялась линия рефлексивного развития.

Как только мы стали пользоваться 5 досочной рефлексией, была введена оппозиция крайних подходов к нормированию. В "естественной" рефлексии, следовательно, допрофессионального типа, осуществляется переход от ситуационной реконструкции к нормированию, с некоторым усилением за счет критики. То есть, нормирование подвергалось воздействию стихийности реконструкции ситуации и поиска причин затруднения. И само нормирование оставалось случайным, субъективно определяемым.

В "искусственно естественной" рефлексии, следовательно, собственно профессиональной и "высшего" уровня, осуществляется переход от ситуационных реконструкций к фиксации структуры или иерархии ценностей, затем к построению концепции случая, в том числе, в деятельностном пространстве, концептуальное, сущностное видение деятельностных систем, а затем совместным использованием концепции и ценностей осуществлению проблематизации с переходом к депроблематизации. Вся цепочка легко мыслительно прослеживалась, но требовала большой подготовки и внутренней мобилизации.

Благодаря таким утончающим представлениям о рефлексивном механизме мы могли ставить вопрос о регулярной рефлексивно-игротехнической подготовке. Затем эта линия привела к уточнению управленческой и педагогической подготовки. Уже в 1990 году мы стали проектировать и начали осуществлять проект многомодульной подготовки игротехников, к чему присоединились все рефлексивно насыщенные специалисты-управленцы, аналитики, ученые, педагоги.

Рефлексивному циклу со всеми 5 досками мы посвятили пятый модуль. Сами модули длились по 3 недели, в течение которых реализовывались правила игромоделирования. В основе цикла лежала пара: проблематизация и депроблематизация. При этом в середине осуществлялась концептуально-технологическая рефлексия предшествующих попыток. Но на этом фоне было много проектно-реализационных этапов.

Перед модулем рефлексивно-методологическим ставилось звено игротехнического модуля, где в основе лежали сценарирование и реализация сценариев. Еще раньше модуль посвящался логической организации высказываний, а первый модуль – схематике. Тем самым, мы готовили семиотическую, логическую, организационно-коммуникативную, игромодельную основы движения в рефлексивном пространстве. Такие подготовки позволяют придать рефлексии методологический характер, при использовании в качестве языковых средств – ЯТД.

Переход от 3-х досочной к 4-х досочной рефлексии, при фиксированности развивающихся действий или типодеятельностных процедур, означает методологизацию рефлексии, но вводя средства ЯТД, не разъединяя целое рефлектируемого содержания, не теряя объекта рефлексивного мышления.

Если в качестве содержания 4-й доски вносится иное концептуальное содержание, например, предметно-научное, то рефлексия перестает быть методологической. При использовании в 4-й доске средств философского типа, средств онтологического анализа, рефлексия превращается в философскую.

В 90-е годы мы часто использовали три типа языков, обслуживающих организацию первичных рефлексивных процессов – предметно-научные, методологические и философские. Но осознание роли трехъярусного языкового критериального пространства возникло позднее, когда мы ввели пирамиды знаний и мотивов, функциональные места для знаний и переходов в пирамиде знаний и функциональные места для мотивов и переходов от мотива к мотиву в пирамиде мотивов.

Именно в верхнем слое пирамиды знаний мы получаем всеобщие онтологии, понятия, категории, а в пирамиде мотивов – всеобщие мотивы как ценности.

Идеалы относятся уже к целевой пирамиде и ее верхнему уровню абстрактности. Они опираются на целеполагание, связанное с "вычислением целей" из содержания онтологий бытия и их конкретизаций до уровня, на котором можно найти место себе, обществу. Диктующая сила в целеполагании оформляется как предназначение, "идея" по Платону. Но такие процедуры уже непосредственно связаны с высшей формой системного анализа, о котором речь будет идти особо.

Неслучайно, что на методологическом модуле в феврале 1992 года не удалось "чисто" использовать и 4, и 5 доски. Для того чтобы пройти в 4-й доске требовалась способность к логической организации движения мысли, особенно в конкретизации, а для 5-й доски требуется наличие онтологий и соответствующее самоотношение для самопомещения в онтологическое место. Эти способности еще отсутствовали. Наряду со многими другими субъективными недоработками, мы поняли, что нет еще самой техники работы с собой, упражнения самоотношением. И это привело к идее "7 модулей" на 4-м модуле в конце 1997 года.

Иначе говоря, рефлексия у нас стала философско-методологической со многими предметными фокусировками. Но разрывы в самом цикле рефлексивных процессов обнаруживались за счет размещения модулянтов на соответствующие "доски" и налаживание кооперации между ними. Лишь в 1995 году нам удалось прийти в этой рефлексивной кооперации достаточно безразрывно. Мы рассматривали такое кооперативно-каузальное прохождение рефлексии огромным успехом, так как на модели прохождения можно было формировать способность к единости рефлексивного цикла. А в нем можно было осваивать многоязыковое обеспечение организации рефлексивного процесса.

Один из языков выступал как основной для методолога – ЯТД. Его построение в 1979 году, как "Азбука", еще было предварительным, так как сводило все к деятельностной онтологии и онтологии мышления и подчиненной мышлению мыслекоммуникации.

Более полный комплекс средств и самой "Азбуки" мы получили в 1999 году. В нем учтены не только деятельностный, но и жизнедеятельностный, социодинамический, социокультурный, культурный тип бытия. Высший тип бытия, духовный, оформился в 2003–2004 годах.

Почему мы сохраняем квалификацию такой сложной рефлексии как "законную" в методологической позиции?

Методологический анализ базируется на выявлении форм действий, деятельности и коррекции форм в связи с неэффективностью, неперспективностью прежних форм через посредство проблематизации или мыслительного выявления недостатков прежней формы, выявлении того, что можно сохранить, что не следует сохранять и что следует ввести в дополнение или уточнение к сохраняемой части формы. Но в отличие от иных типов анализа, прохождения цикла коррекции форм в методологии все этапы обеспечены единой критериальной базой высшей мощности, что и представлено языком, ЯТД.

Этот язык придает всем процедурам высшую неслучайность. Этот язык предназначен для оформления и трансформации нормативных форм именно деятельности, в отличие от подобных трансформаций иных типов бытия, являющихся уделом уже не методологии. Однако сам мир деятельности не изолирован и совмещается с иными мирами, в том числе жизнедеятельностным, социодинамическим, социокультурным, культурным, духовным и комплексными мирами, типа экономического и др. Поэтому методолог оперирует языковыми средствами и других как аналитик, используя их для построения реальных деятельностных систем, включающих разные типы бытия. Кроме того, любой тип бытия, обладающий нормотворческой способностью, может усложняться с включением деятельностных слоев и даже превращаться в реализующий свою функцию с помощью деятельностных механизмов. Примером этому выступает образование, наука, искусство, культура, духовная сфера. Базисные процессы в них не являются деятельностными.

Тем самым, ЯТД имеет онтологическую базу, в которой кроме мира деятельности содержит в себе, в определенных отношениях, иные миры, игнорировать которые нельзя. А они и требуют не менее строгих средств анализа, чем средства анализа самого деятельностного мира.

Особую роль играют средства онтологического анализа, анализа сущности бытия вообще, что присуще философскому анализу, реализации философского подхода к анализу явлений. Такие средства применяются для "вскрытия" всеобщего содержания, внутренней основы самого мира деятельности, придает пониманию деятельности универсумально-источниковый, первопричинный характер.

В том варианте применения критериальных средств в рефлексивном цикле, который мы ввели постепенно в 80-90-е годы, сделал рефлексию крайне сложным процессом и в крайне сложных нормативных рамках самого рефлексивного механизма. Однако у нас сама система языковых средств и способов их применения позволяет дозировано, организованно усложнять и упрощать форму рефлексивного процесса. В качестве линии конструктивного усложнения рефлексивного анализа, проявляющегося, прежде всего в конструировании концепций, на 4-й доске, а затем и самих проектов деятельностных и деятельностно-социо-технических систем с их рефлексивными обеспечениями, – можно вспомнить технику построения пространств деятельности, функциональных форм систем деятельности, введенную в 1981 году. Она использовалась и при развертывании Т-цикла управленческой деятельности и мышления.

Методологическое в Т-цикле и в построении пространств деятельности как раз и состояло в использовании средств ЯТД в этих проектированиях пространств и реконструировании пространств функциональных форм деятельностных коопераций, систем деятельности.

В процедуре, "нормативного описания деятельности", введенной вместе с "Азбукой" 1979 года предполагались реконструкции опыта деятельности, но путем применения логики ВАК, что превращает реконструкции в методологические процедуры, так как требует предельной неслучайности построения высказываний и применения абстрактных средств теории деятельности.

Перспективным и показательным вариантом усложнения рефлексии предстает опыт проведения игры в РЭА в середине 90-х годов, когда на основе 5-досочного механизма рефлексии строились 25 досочные и 125 досочные рефлексивные механизмы.

Предполагалось процесс в каждой доске оформлять в действие, а уже "над ним" выстраивать типовой 5-досочный механизм рефлексии этого действия.

А действие можно усложнить, превратить в систему деятельности, и эта рефлексия будет иметь еще более сложное содержание для осуществления анализа.

А сами звенья деятельности также можно снабдить своими рефлексиями.

Иначе говоря, возможности контролируемого усложнения как базисных деятельностных структур и систем, так и их рефлексивного обеспечения являются мыслительно-безграничными. Остается лишь совместить возможности конструирующего мышления совместить с реальными образцами, учитывать ресурсные возможности воплощения мыслительных замыслов, учитывать общую динамику изменений отраслей, регионов, стран, мирового сообщества, цивилизационных целостностей.

Развитие же языковых средств и способов их использования уже опередило то, что может быть заказано реальными системами, управленческими иерархиями.

Возникает вопрос об отличии техник рефлектирования в ММК и ММПК.

Различие определяется языковыми особенностями, в том числе парадигматикой, синтагматикой, онтологической базой. У нас язык построен с учетом требований конструирующего мышления в рамках логики ВАК или АСУ. А она имеет множество фундаментальных преимуществ, о которых мы уже вели речь. Поэтому техника развертывания деятельностных и рефлексивных пространств также определяется теми возможностями, которые имеет ЛСУ (ВАК). В связи с переходом к тематике стратегического управления в 2000-х годах мы постепенно усиливали устремленность анализа проблемы проектирования единого рефлексивного пространства системы деятельности, сферы деятельности, региона, страны в целом. И это перестало быть безответственной фантазией. Пока лишь нет заказчика на практико-ориентированную разработку этой темы.

В то же время, в беседах с группой аналитиков, занимающихся стратегическим планированием (К.Д. Полулях и др.) мы говорили о возможности разработки механизма нового типа "Госплана" для страны.