10 Методология и игромоделирование

Переориентация ММК на игромоделирование как наиболее перспективную форму развития методологического движения произошла в 1979 году, хотя много в работе семинаров было провозвестниками игроформы. В воодушевлении переориентацией обсуждалось все и во всех слоях, так как игровые ситуации, сюжеты, взаимодействия, переходы к обоснованиям, разнообразие участников, вносимых жизненных, профессиональных, предметно-научных и т.п. контекстов, позволяли обсуждать почти параллельно то, что обсуждалось в строгих линиях докладов последовательно, продолжительно, хотя и с организованным привлечением разнообразных средств разъяснения, организации хода мышления и взаимодействия.

Можно сравнить это с переходом одноголосия в многоголосие, концерты с лидированием одного инструмента с симфониями, ораториями, а пение, декламирование, танцевание т.п. с их совмещением в опере. Тем более что структурирование многотипных или многоподходных участников было нежестким, гибким, ситуационным. В лучшем случае организация игры была похожа на действия армий с различными типами подразделений и вооружений, когда ведущий как стратег давал установки и даже указания всем и ближайшим "командирам", игротехникам, иногда и "службам" обеспечения без всякой надежды, что они правильно поймут ориентировки и требования.

Однообразность подготовки в семинарский период облегчало понимание фундаментальных слоев содержаний по организации и самоорганизации игротехников, в позицию которых и вводились "кружковцы". Но они должны были встретиться со стихией взаимодействий в группах, непредсказуемостью, как поведения привлеченных участников, так и складывания общего потока отношений и содержания мыслей.

Если в семинарский период методологического движения выпрямительной силой служила "чистая мысль", логическая основа, понятийные средства, мыслительная дисциплинированность участников и жесткость организационно-мыслительного управления, то в играх роль понятий, логичности, четкости, жесткости, включенности в монолинию мысли и слежение за ролью "своей" линии стали ослабевать.

Более того, в соответствие со свободой самовыражения и "размороженностью" участников взаимодействий энтузиазм накопления иного, необычного стал выходить за рамки оформления и освоения. Конечно, на пленарных взаимодействиях ведущий имел возможность "выстраивать" общую мысль и создавать проблемные ситуации для тех, кто не вписывался в замысел или не давал нужный объем новизны.

Привлекались и контексты "фундаментальной" методологии, особенно в фазах методологического консультирования. Но "размороженность" инноватики перелетала в размороженность или уходимость от требований культуры мышления.

Первые игры с участием "стариков" ММК сопровождались потрясениями и недоумениями, поиска каких-либо твердых опор. Появлялись новые опоры, динамического характера. Наряду с мыслетехникой, существенно иной и усложненной, в сравнении с техникой семинаров, вовлекались психотехника и группотехника. Считалось, что игры типа ОДИ резко отличаются от "деловых" игр. И они отличались по организации общего хода процессов на стадиях проблематизации и депроблематизации, организации взаимодействия. Но отличия эти, вносимые из форм, средств, образцов семинарского периода, создавали особый эффект инновационного шабаша.

Более чистый вариант инновационных игр создавал В. Дудченко, не усложнявший наследием семинаров в ММК в том сложнейшем варианте, который происходил в ОДИ, и этим не брал на себя бремя методологизировать хаос игры, которое чаще было деметодологизацией усилий методологов. Тем более что в ряды игротехников вступали все менее обученные силы, несущие все привычки и стереотипы дометодологической мысли и взаимодействия. Либо они укреплялись в этом, либо брали ритуальные похожести от методологически осмысленных образцов.

Мы не осмеиваем этот период, а лишь констатируем наблюдаемое и теперь. Возникла колоссальная проблема первоначального накопления, подобного "дикому капитализму", постепенно принимавшему приемлемые для общества формы бытия в бизнесе. Надо было, создав начальные образцы расширенного бытия методологии в демонстрационном варианте с привлечением внешних сил оформить в то, что вписывается в функциональное место методологии, либо не оформлять под методологию, а рассматривать "командированное" вовне бытие методологии в кооперации с внешним для методологии миром. При этом, существуя достойно с точки зрения методологии.

То есть, методология "в-себе" должна была выйти вовне, взаимодействовать с внешним, но либо, рассматривая внешнее как свой сервис, подчиняя его своим интересам в бытии "для-себя", либо честно подчиняться внешнему в бытии "для-иного", стараясь при этом не перевоплотиться в подобие методологии, в псевдометодологию. Все эти проблемы стали сразу во весь рост. Но для сознательного управления налаживанием достойного и эффективного бытия методологии в стыковке с обществом следовало отчетливо понять следующее.

Основу методологии, как мы писали выше, составляет особое языковое обеспечение рефлексии практики, придание ей неслучайности, существенной значимости, что вносит в практику и неслучайность, и существенность. Отражая всеобщие "законы" деятельности, ЯТД как бы воплощался в конкретизациях, сначала в рефлексивном мышлении, а затем и в деятельностном воплощении, в натурализации. В этом был залог "здоровья" и рефлексии, и практики. Прямо по критериям Платона, по теории уподобления идеям. Поэтому семинарский период был характерен внесением неслучайности и существенности в рефлексию практики, скажем науки, образования и т.п.

По ходу обеспечения рефлексии и через возникающие затруднения рефлексии подвергалась уже сама методологическая мысль, завершавшаяся коррекциями ЯТД, его совершенствованием. В игровой период наряду с рефлексией в зону обеспечения неслучайности попадала и практика, представленная авторефлексией. Носители практики, фиксируя затруднения в ней, шли с ними, рефлексивными версиями на игры и входили в особые отношения с методологами, которые эту рефлексию делали неслучайной, но в интересах практики, а затем переводили очищенную практикозначимую рефлексию в соприкосновение с базисными основаниями для принципиальной проблематизации и депроблематизации.

В таком случае игромоделирование, вместе с заимствованием самого механизма игр, с его адаптацией под нужды методологизации, не деформировало бы саму методологию, не обесценивало бы идею методологии. Но сделать самосохранение методологии реальностью в этих условиях сложно. Над этим и следовало думать.

Однако понимание идеи методологии оставалось далеко не прозрачным, применение "очистительных" методов для выхода на более сущностные воззрения о себе не осуществлялось, так как сам псевдогенетический метод в его применении был блокирован, снижен по качеству, не говоря о его недоработанности из-за недоразумения в оценках наследия Гегеля. Поэтому рассыпанное обсуждение роли игр в развитии методологии и путей самосохранения методологии в играх были гарантированно неуспешными.

В 1980 году мы с В. Бязыровым попали на игру № 3, под Свердловском. Мы были игротехником, а В. Бязыров работал в нашей группе. Мы пытались, как и все, понять механизм игромоделирования, что от нас требовал ведущий. В напряженном хаосе процессов мы ловили признаки ясности. Под рукой у нас была "Азбука". Иногда что-то определенное возникало. Мы радовались со Славой как дети. Но ясность ускользала.

Ведущий, Г.П. Щедровицкий, создавал проблемные ситуации с неопределенностью самих проблемных вопросов. Он тоже искал свое. После игры мы пытались найти опоры. То, что говорили другие игротехники и методологи, было потоком разнородного размышления, смыслового порождения. Нам же нужны были понятия, в том числе понятия игры, игротехники и др. Мы понимали, что не все получается сразу, а новый тип организации на порядки более сложен, чем прежний.

В 1982 году наши психологи пробовали проводить игры на факультете. Анализ опыта пребывания в играх шел постоянно, индивидуально и совместно. Мы с Ю. Ясницким, В. Бязыровым, В. Давыдовым видели деградацию методологического начала в играх. Хотелось преодолеть такую тенденцию.

В 1984 году мы стали делать доклады о сущности игры. Привлекая все средства, мы начали поиск особенностей игрового моделирования. Это был именно поиск, создание систематического воззрения. Содержание росло медленно. В 1985 году возникло обстоятельство, во многом помогающее в разбирательстве. Слава Давыдов предложил отдыхать там же, где и он, под Звенигородом. Продолжали обсуждать все важные темы. У него недалеко отдыхал его родственник, Сергей Клубков, режиссер МХАТа, молодежной группы, который писал диссертацию по особенностям метода К.С. Станиславского. Мы читали труды этого великого театрального практика и аналитика. А Сергей очень любил мастера, знал "нутро" режиссуры. Сначала Слава способствовал рассказу для Сергея наших средств психологического анализа для раскрытия содержания сценариев. Чем больше мы пытались приоткрыть психологические сущности в сценарной драматургии, тем больше осознавали фундаментальную необходимость теоретико-психологической подготовки сценаристов, режиссеров и актеров. Сергей отчаянно сопротивлялся уходу в теоретические миры схем, объясняя тонкость чувственного подхода к замыслам сценаристов и режиссеров. Но, в конце концов, он признал, что это погружение в мыслительные построения ведут к углублению видения драматики и дают даже ориентиры в построении сценариев, накоплении драматичности, прихода к кульминациям. Мы привлекали критерии и научности, так как Сергей писал диссертацию. В ходе длительных разговоров мы более отчетливо стали представлять сам процесс конструирования жизни на сцене, который соответствует законам моделирования. Учитывая ансамблевый характер игровых действий на сцене, мы стали видеть намного лучше слои психотехнического и группотехнического характера. На какой-то стадии мы сами или по просьбе Сергея дали трактовку психолога материалу, касающегося характера работы актера и режиссера. Написав текст, мы его многократно охраняли в работах по игромоделированию. Перед нами открывалась перспектива внутреннего видения игродинамики и совмещения достоинств художественного и "делового" театров, специфики оргдеятельностного театра. Конечно, нарастала и критичность отношения к практике проведения игр.

Поскольку мы с 1988 года стали пробовать подготовку игротехников, то пытались пригласить Сергея в наш процесс, чтобы "сухость" наших мыслительных процедур совместить с художественными подходами, насыщенными техникой владения чувствами, чтобы насытить мыслетехнику – чувствотехникой. К сожалению, замысел наш еще не удался. Мы и сами трансформировали свою технику режиссуры. Люда Ратинова хотела совместить возможности театрального мастерства с игромоделированием и знакомила нас с руководителями одного из театров, ведущим эксперименты. Там мы предлагали создавать универсальный театр, с универсальными возможностями режиссуры. Теоретические пути прихода к универсальной режиссуре мы уже представляли. Но нас не поняли. Мы осознавали, насколько сложным оказывался замысел, и лишь спокойно грустили о неудаче.

И все же методологическая функция в игровом моделировании не должна была быть утерянной. Поэтому порядок расставления акцентов был определенным. Сначала методологический предикат выхода из бытия "в-себе" в бытие "для-себя" и "для-иного" строится в зависимости от заказа внешнего.

Налаживается проект мыслительных взаимодействий всех позиционеров с согласованием интересов. Затем морфологизируется деятельностный слой формы будущего сценария, вслед за ним – социокультурный, за ним социодинамический, за ним – жизнедеятельностный. В социодинамическом и жизнедеятельностном морфологизация эмоционального слоя максимально естественна, а в социокультурном, тем более – в деятельностном морфологизация окультуривается. Особая линия построения касается "культурности" хода взаимодействий персонажей. Все это остается лишь концептуальной основой.

Практика игрового моделирования каждый раз, в зависимости от условий, внешних и внутренних, вела к своим результатам. В 1985 году по ходу обсуждения практики ОДИ и наших внутренних игр в семинаре, с отдельными активистами, лидерами приходили к мысли об учебных пособиях. Возникал образ докторской диссертации.

В 1985–1986 годах мы провели большую игру для опробования механизма игры и развертывания механизма исследования мышления в работе с текстом. Состав семинаристов делился по позициям в рамках сюжета "обучения технике мышления в работе с текстом". Контекстом порождения игры служило следующее. Общее устремление на освоение МРТ конкретизировалось по-разному. Нужно было прилагать для чтения основных трудов по методологии и близким направлениям, необходимо было реконструировать историю нашего кружка, чтобы достаточно четко ставить внутренние проблемы. Кроме того, мы не редко рассказывали технологию быстрого вхождения в новую область знания, ее использование для написания диссертации.

В частности, была технология работы с карточками, в которых фиксировались цитаты, важные по теме. У нас накопилось много карточек и хотелось их дать ребятам, чтобы они быстро вошли в логику, философию, лингвистику, информатику, моделирование, психологию и т.п. Мы увлекательно говорили о быстроте вхождения в тему и способе исчерпывания содержания цитаты для ускоренного перехода к иным карточкам и большим текстам без утери нити мысли.

Сразу после защиты диссертации, в середине 1984 года, серьезно восприняв рекомендацию доброго П.П. Просецкого писать докторскую диссертацию по "воле", мы обратились сначала к Гегелю, его учению о воле. Мы заметили, что воля у Гегеля совмещена с интеллектом и, поняв, что это уже нам вполне подходит тематически, приступили ко всему, что связано с парой: "воля-интеллект". Отсюда и пошла подготовка материалов по категориальному аппарату психологии в методологическом подходе.

Но по пути обратили внимание на карточки. И предложили ими заняться всем. Лучший тренинг по МРТ может быть именно на карточном материале. В семинаре создали оргсовет по совместному освоению и карточек, и метода. Параллельно возникли усилия по созданию новой версии "детсада" в кружке, более продуманного, чем попытка 1980 года у И. Постоленко и И. Злотникова.

Работа по схематизации истории кружка также налаживалась. Рефлектировали методы историко-критической реконструкции. Шел уже 1985 год. Возник замысел игры, где ученик на материале карточек отрабатывает МРТ, а учитель организует его мышление. В рефлексии осуществляется разделение по аспектам, с направленностью на ученика, учителя, мышление, схематизацию, психодинамику, развитие. Игра шла частями, в пределах времени семинаров.

Мы делали всю игру похожей на работу в Академии педагогических наук с представленностью интересов разнообразных лабораторий и институтов. Было ясно, что развернуть можно до самых больших охватов исследовательских тем и проблем. Однако сама работа с карточками оттеснялась, затемнялась, как и прямое педагогическое управление. Совмещение рефлексивных анализов по разным направлениям, построение единой картины требовало много времени и сил, которых у нас не хватало. Во всяком случае, в управлении игрой мы делали ясными все шаги. Не хватало "живости" и демонстративности в игродействиях. Их необходимо было еще выращивать. Но механизм игры выявлялся, и все могли его понять. Контраст с ОДИ в ММК был очевидным.

Итак, основная проблема – включения игромоделирования в методологическое пространство и пребывания методологических команд игротехников на внешних территориях состояла в сохранении методологии в море игромодельного материала. Для этого требовались, с одной стороны, очень большое расширение состава типовых игротехнических процедур с удержанием их методологической обоснованности, а, с другой стороны, нужны были самые разнообразные способности игротехников, не теряющих свою методологическую основу.

В обоих направлениях нарастали как провалы, так и накопление успешных локальных образцов. Их совмещенный анализ требовал более высокого и сложного анализа и техники анализа и на самой надежной базе исходных оснований.

Когда мы приступили к систематическим играм на кафедре методологии ВШУ, то, испытали те же трудности налаживания механизма игр, особенно механизма игротехники. Темпы движения игропроцесса не позволяли всерьез заняться рефлексией механизма, проектов, проектирования моделирования узлов и целостности механизмов. Приходилось откладывать масштабную и медленную рефлексию и моделирование. Стало ясно, что нужны игротехнические школы и уже в 1988 году мы провели пробную школу. Началась иная пора разработок.

Следует сказать еще об одной особенности. В силу удержания методологичности игр мы усилили мыслительную составляющую, и частично в 90-х годах ослабляли действенную составляющую. Поэтому игры стали называться "организационно-мыслительные", ОМИ. Слежение за внесением существенности, неслучайности первичных попыток, переход от "завязки", к "кульминации" и к "развязке" строился на прозрачной основе.

Более серьезную роль в переходе занимали методологические консультации, показ сущностных оснований, их действенности для всех, а не только для методологов. Сами консультации стали систематичными и прозрачными в "чистом мышлении". А само такое мышление сильно отличалось от "чистого" мышления в ОДИ по ММК в силу иного отношения к понятиям и логичности. В силу такого строения игр начинающему открывался менее загадочный путь к овладению всем механизмом игры и всей мыслительной, рефлексивной, психологической культуры. Игры превращались в модель высшего управленческого мышления.

Можно добавить, что не только мы были критиками мышления в ОДИ. Так критиком был Михаил Рю в семинаре Б.В. Сазонова. В конце 1985 года он резко критиковал схемотехнику и мыслетехнику в целом в версии "щедровитян". Сам Б.В. Сазонов защищал адептов ОДИ. Михаил сказал тогда, что два года он накапливал раздражение. Моя похожесть в критике не шокировала Бориса, видимо из-за более тонкой техники критики. Критически к практике Г.П. Щедровицкого относится и В.М. Рыжков, будучи заказчиком на методологический сервис. Он в начале 1986 года считал, что за шесть лет лидер ММК "ничего не сделал". Его откровенность и рациональность мы знали ряд лет, и нам он сообщал обычно главное.

Общение в семинаре Б.В. Сазонова, с которым у нас были милые, дружеские отношения, были нам полезны, так как это было единственное место, где техника ММК обсуждалась спокойно и критично за счет ряда заметных участников методологического движения, имеющих консультационный опыт и симпатизирующих "идеям" ММК. Б.В. Сазонов был защитником, носителем эталонов ММК. И. Жежко была сама по себе и не жалела "щедровитян", Е. Мохова старалась быть справедливой, а Михаил Рю серьезно раскрывал технологию и т.п. Интересен был и Павел Баранов.

Мы вели умеренную поддержку и критику, так как подготовленность к серьезному, полному варианту анализа у всех была недостаточной, а пригласить на свою территорию было невозможно. Мы пытались проблематизировать всю мыслетехнику в ММК, но это было опасно для сохранения отношений с Б.В. Сазоновым. Хотя иногда он сам говорил, что мы, пожалуй, единственный, кто идет по "программе", построенной для себя Г.П. Щедровицким.

Имелась в виду линия понятизации и логизации, характерная для до игрового периода. Однажды он сказал, что мы столь быстро и много строим схем, что непонятно для актива ММК. Обычно схема появлялась в результате длительных усилий, обсуждений. А тут столько схем и быстро! Мы пояснили, что имеем механизм чистого мышления, создания понятий, категорий, схем. А это было Борису непонятно, фантастично. Может быть, поэтому наши книги были для него загадкой. Хотя и сам Г.П. Щедровицкий, реагируя на нашу "Азбуку" в 1980 году, спросил, сколько у нас схем, 10? Мы сказали тогда – сколько нужно. Так как есть МРТ, логика ВАК и т.п. Он не понял наш ответ. Когда в 1986 году мы были на круглом столе в редакции журнала "Вестник высшей школы" и там присутствовали он, его ребята и некоторые умные люди, типа И.И. Ильясова, то доклад наш о мыслительной подготовке педагогов он отслеживал с "кислой миной", хотя я, частично, раскрывал саму основу мыслительной культуры, и он мог бы увидеть "тайны" нашего механизма производства мыслительных средств.

Различие в формах мышления проявилось на совещании, устроенного в Минвузе В.М. Рыжковым. Пришлось лидеру ММК буквально давить и почти поносить лидера ММПК из-за критики Петра со стороны В. Давыдова и нас. А критика была конструктивной, доброжелательной, но строгая по мыслетехнике. Это произошло в мае 1986 года. Он сказал своим, что "с Олегом надо что-то делать!" Интересно, что схемотехника и тайны схематизации стали в зоне особого внимания в США и других местах. Об этом поведал Б. Койшибаеву П. Кузнецов. И. Боян приезжал к нам, чтобы понять причину интереса. Раскрывая ее, мы сослались на наши разработки, делающие проблему прозрачной. Помог понять особый их интерес к Канту.