4 Ноября, четверг

Мы думали, что больше никогда не увидим их, но они

вернулись. Ночью дрожание земли и канонада утихли. Вдруг окна

засветились под фарами, вездеход въехал во двор и остановился

под кустом сирени. Я подумал: "Вот так, съездили в бой, как на

работу, а вечером вернулись на ночлег".

Они не сразу пошли в дом, но в темноте принялись ломать

кусты и покрывать машину. Я вышел, они не обращали на меня

внимания. Пушку они отцепили, выкатили на улицу и направили

стволом на насыпь.

Брезент вездехода висел клочьями. А когда они вошли в

комнату и зажгли карбидку, оказалось, что вид у них

неописуемый; обгоревшие, в копоти, перевязанные руки дрожат.

Особенно потрясенным выглядел юный Герман. Он бесцельно

тыкался по углам, и казалось, вот-вот расплачется. Франц

протянул мне котелок, попросил принести воды.

-- Большой огонь? -- спросил я.

-- О! -- сказал Франц, и вдруг все они заговорили,

объясняя, рассказывая: им надо было выговориться,

пожаловаться, и они изо всех сил объясняли жестами и словами

всех наций Европы, как там было страшно, так страшно, что

невозможно описать, град, огонь, ад... Герман вытащил из сумки

словарик, судорожно рылся в нем, пока не нашел нужное слово и

несколько раз повторил его с отчаянным выражением в глазах:

-- Ужис! Ужис! Понимаешь? У-жис!

Из всего потока слов я уловил общий смысл: что Франция или

Африка -- курорт по сравнению с сегодняшним боем. Русские бьют

"катюшами". Грохот и землетрясение с утра -- это были в

основном "катюши". Русские наступали от деревни Петривцы и

вошли в Пущу-Водицу. Немецкие части смяты, разгромлены, лес

горит, земля горит. Им самим непонятно, как они остались живы.

-- О малчик! Майн малчик! -- Рыжий Франц руками обхватил

голову, покачал ею и так застыл, упершись локтями в стол. Все

это было неожиданно, они ведь приехали такие бодрые,

мужественные, а теперь вели себя, как перепуганные женщины. Я

не знал, что сказать.

-- У Франца есть дети? -- тихо спросил я у Германа.

-- Йа, -- ответил тот. -- Есть три дети. Драй. Три.

Я вышел. Горизонт в нескольких местах светился малиновыми

заревами. Изредка доносились орудийные раскаты.

У школы гудели машины, слышались команды, какие-то

истерические выкрики. Словно бес толкал меня. Я вышел на

улицу, темный в темноте, прижимаясь к заборам, стал

подкрадываться к школе, чтобы рассмотреть, что там, а если

плохо лежит автомат, то стащить.

Я был у дома Энгстремов, когда меня остановил внезапный

страх. Я прижался к забору и крутил головой, пытаясь

разобраться, что мне угрожает, и вдруг, при очень слабом свете

зарев, прямо напротив себя за решетчатым забором увидел

человека.

Это был мужчина с сумкой или ящиком на боку. Он стоял не

двигаясь, глядя прямо на меня. Я замер, как

загипнотизированный. Я все еще воображал, что он меня не

видит, а он надеялся, что я не вижу его. Так мы простояли

минуту. Вокруг не было, я это точно знал, ни одного местного

мужчины, и это не был немец -- явно в штатском, вел себя

слишком осторожно.

Постояв так, я медленно и беззвучно двинулся обратно, и,

когда шмыгнул в дом, все во мне колотилось. Что это за

человек, я понял только на следующий вечер.

Зарева то затихали, то разгорались всю ночь. Артиллеристы

не пили, не играли на губной гармошке -- устало спали. Я

просыпался, выходил на крыльцо, смотрел на красный горизонт.

Утром прибежала Ляксандра. Она рассказала, что в школе

стали немцы. Двор полон вездеходов и орудий. Весь первый этаж

забит ранеными, они там кричат, кончаются, полы залиты кровью,

врачей мало. Пришли и забрали у Ляксандры с Миколаем все

простыни и полотенца на перевязки.

Она слышала, что где-то тут, на Куреневке, много людей

спряталось в пещеру, где-то в обрыве, вот бы к ним прибиться.

Пещера -- это мне понравилось. Но где она? Мама снова дала

Ляксандре картошек, та пошла кормить мужа.

Казалось, что с минуты на минуту начнется канонада и

полетят самолеты. Мама снесла в "окоп" постели, приготовилась

сидеть долго. Но время шло, а все было тихо.

Артиллеристы понемногу приходили в себя, стали латать

пробоины в вездеходе и нерешительно говорить, что прорыв

русских остановлен, да вряд ли сами они в это верили. Однако

день прошел в мучительной тишине.

В сумерках опять стали видны зарева, послышались нечастые

орудийные раскаты, и вдруг над нашим домом завыли, зафырчали

снаряды. Взрывы ударили совсем близко. Во дворе школы

вспыхнуло яркое зарево. Снаряды попали в самое скопище

вездеходов. Машины загорелись, в их кузовах стали рваться

боеприпасы.

Я вылез на забор, с радостно колотящимся и злорадным

сердцем наблюдал, как на фоне огня метались немцы, а то вдруг

они бежали врассыпную и падали, прятались в ямки. Взрывались в

огне снаряды, подымая тучи искр, и разлетались, фырча,

осколки; грохот стоял, как при бомбежке. Ух, красота!

Когда снаряды взрывались, я камнем падал в бурьян, но потом

упрямо лез на забор и все смотрел, торжествовал. Я просто

готов был броситься на шею тому мужчине, которого видел вчера

за забором, я понял, что он был разведчиком, что это его

работа. Я и сейчас поражаюсь точности, с какой снаряды попали

во двор школы, в самую гущу машин. Снарядов было, по-моему,

всего два, и они попали без всякой пристрелки.

Немцы стали тросом вытаскивать вездеходы со школьного

двора. А в горящих кузовах все рвались снаряды, иногда летели

огненными бомбами, и от них загорелся дом ДТС напротив.

Я побежал, сообщил об этом матери, она накинула платок, и

мы кинулись спасать стариков, но встретились уже на улице.

Ляксандра и Миколай сидели в подвале, когда увидели, что

горят. Они успели выбраться. Старуха вывела старика на улицу,

сама бросилась в дом, но только смогла в коридорчике схватить

кастрюлю, кухонный нож и ложки. Она так и шла, одной рукой

ведя Миколая, а другой неся алюминиевую кастрюлю.

Дом ДТС горел, как факел, всю ночь, так что и свет зажигать

не надо. Теперь нас стало четверо: старикам ничего не

оставалось, как держаться за нас. Про нашего деда мы думали,

что он уже погиб. Он не погиб, а в это время сидел в

канализационных трубах.