3 Ноября, среда

Среда третьего ноября начиналась великолепным утром. Небо

было совсем чистое и синее, Я вышел на крыльцо и буквально

захлебнулся этой свежестью, чистотой, утренним солнцем.

Вы знаете это состояние, когда утром глядишь на небо, и

хочется хорошо прожить этот день, а если это выходной, то

тянет спешно собираться, делать бутерброды, заворачивать их в

газету и двигать на рыбалку или просто бродить.

Это был день решающего боя за Киев, и сейчас, снова

переживая его начало, я опять и опять, хоть убейте меня, не

могу понять, почему на этой прекрасной. благословенной земле

-- с таким небом и таким солнцем, -- в среде людей, одаренных

умом, размышлением, не просто животных с инстинктами, но в

среде мыслящих, понимающих людей возможно такое предельное

идиотство, как агрессия, война, фашизм.

Да, да, конечно же, все это понято, объяснено политически,

экономически, психологически. Все много раз разобрано,

доказано, и все ясно. Но я все равно НЕ ПОНИМАЮ.

Герман и водитель черпали воду из бочки, умывались,

хохотали, плескались... Рыжий Франц ходил помятый, у него,

должно быть, после вчерашнего трещала голова; ночного

происшествия будто и не было, так он хотел показать,

Мама разложила щепки под кирпичами, стала готовить. При

дневном свете вездеход выглядел не страшно, обыкновенный себе

вездеход, спереди колеса, сзади гусеницы, кузов под брезентом.

Он мирно стоял у дома, глядя на мир

внимательно-вопросительными фарами, пахнущий бензином и

пропыленный.

Франц и Герман подняли брезент, принялись выгружать из

кузова мешки с картошкой. Я крутился рядом и с интересом

наблюдал, стараясь угадать, зачем им столько картошки.

Но оказалось, что под картошкой лежат снаряды. Или

интендант заставил их возить эту картошку, или они сами где-то

прихватили это добро, уж, во всяком случае, не собирались же

они торговать ею! Они выгрузили все дочиста, попросили веник и

подмели в кузове. Герман развязал мешок, высыпал на землю пуда

полтора, подмигнул мне; бери, мол, это вам!

Вдруг затряслась земля.

Это было так странно и неуместно, что я не успел

испугаться. Земля просто заходила ходуном под ногами, как,

наверное, бывает при землетрясении, в сарае повалились дрова,

захлопали двери. Несколько секунд длилось это трясение земли

при чистом небе и ясном утре, и тогда со стороны Пущи-Водицы

донесся грохот.

Это был даже не грохот, это был рев -- сплошная лавина,

море рева. Никогда в жизни больше не слы шал ничего подобного:

словно разрывалась и выворачивалась наизнанку сама земля.

Каким-то толчком меня выбросило на середину двора, я не

понимал; что это, отчего, рушится ли мир, идут ли оттуда валы

по земле, как цунами? А немцы тоже заметались, тревожно глядя

в ту сторону, но за насыпью было только синее небо.

Водитель быстро вылез на кабину, вытянул шею, но тоже

ничего не увидел. Тут немцы перекинулись двумя-тремя короткими

фразами и быстро-быстро, деловито стали загружать картошку и

снаряды обратно. Герман побежал в дом, вынес автоматы. Франц

достал каски и роздал всем.

Мама, побледневшая, затопталась вокруг кирпичей, не зная,

продолжать ли варить, или она уже не успеет.

Далеко в небе за насыпью, там, над Пущей-Водицей,

показались черные точки самолетов. Из-за грохота их не было

слышно, только ползли по небу точки, как комарики. Небо вокруг

них сразу покрылось белыми хлопьями. Они быстро прошли над

Пущей-Водицей, и едва они скрылись, как из-за Днепра

показалась вторая волна -- чуть ближе. Они прошли среди

разрывов зенитных снарядов такой же стремительной дугой, а за

ними шла третья волна -- еще ближе. Волна за волной они

бомбили Пущу-Водицу, захватывая новые и новые дуги, точно и

последовательно.

Франц, Герман и водитель оставили вездеход и в касках, с

автоматами стояли у сарая, хмуро, собранно наблюдая. Вот дуга

прошла по краю леса, вот уже в районе "Кинь грусть", еще

ближе, еще две-три таких дуги -- и придет наш черед...

Я подошел и стал рядом, прислушиваясь. Артиллеристы тихо

переговаривались, не отрывая глаз от клокочущего,

захватывающего представления в небе:

-- Ильюшин.

-- Да.

-- Там есть окоп,

-- Поставь прицел.

Рыжий Франц взял меня за плечо и очень серьезно, озабоченно

стал говорить, показывая на огород, на мать и махая рукой,

мол, бегите, прячьтесь:

-- Пиф-паф. Совет Ильюшин... "Шварцер Тод"!

("Шварцер Тод" -- "Черная смерть" -- так немцы называли

наши штурмовики "ИЛы".)

Я покивал головой, но, не знаю почему, не ушел. Во мне все

было напряжено до предела.

В этот момент загорелся один из самолетов. Он медленно,

косо пошел и пошел и скрылся за насыпью. В небе вспыхнул купол

парашюта -- это пилот выбросился, и его понесло ветром на лес.

Точечка человека висела под белым кружком парашюта, вопиюще

беззащитная среди зенитных хлопков и трасс. Не думаю, чтоб он

долетел до земли живой, а если долетел, то попал к немцам.

Артиллеристы отнюдь не радовались, глядя на него. Они так же,

как и я, хмуро смотрели, как он спускается и скрывается.

Черные, отчаянно ревущие, почти на бреющем полете

штурмовики тройками прошли за насыпью. Они и бомбили и

стреляли -- в общем, шквал огня, -- и там взлетели какие-то

обломки, доски, земля. Небо было все рябое от разрывов.

Следующая волна должна была прийтись на нас.

И она пришлась.

Они вынырнули из-за садов и домов, отчаянно низкие,

чудовищно низкие, прямо достать рукой. Они ревели так, что не

слышно было голоса, мчались тройка за тройкой, у каждого

сверкал впереди огонь, и последнее, что я запомнил, -- это

прижавшийся к сараю в неестественно распластанной позе рыжий

Франц, который направлял вверх трясущийся от стрельбы автомат,

но это было, как в немом кино: автомат трясся, а звука не

было, потому что стоял сплошной рев, и все закачалось.

Меня швырнуло, повалило, я пронзительно закричал, не слыша

себя; "Бомбы!" -- но вышло что-то вроде "Бо-а-у-ы!", стало

черно, стало светло, земля перекинулась, земля встала на

место, я обнаружил, что бегу на четвереньках, сейчас ударюсь

головой о крыльцо. И самолетов не стало.

Из-за сарая вышел, весь в песке с головы до ног, Герман с

перекошенным лицом, схватил из машины новую обойму, чтобы

перезарядить автомат, но он не успел.

Из-за садов и домов черными стрелами вырвались новые

самолеты. Герман полез под гусеницы вездехода. Я кинулся в

дом, успел только забежать, прислониться спиной к печке, прямо

влип в нее -- и дом вместе с печкой качнулся, я увидел через

окно перед собой, как у ворот в кусте сирени ослепительно

вспыхнул огонь, полетели куски ворот и забора, одновременно

стекло в окне треснуло, на меня посыпалась известка и пыль, и

шевельнулись волосы на макушке. Самолеты, как молнии, исчезли,

и слышен стал звон осыпающихся стекол.

Я как-то автоматически-деловито стал чиститься, потряс

головой, чтобы с нее осыпалась штукатурка, взглянул на печку и

остолбенел: в ней, ровно на один палец выше моей макушки,

зияла идеально круглая дырка. Я не поверил, прислонился к

печке спиной, щупал у себя над головой, и палец мой просунулся

в дырку. Я обошел печку и посмотрел с другой стороны.

Противоположная стена была цела, осколок застрял внутри печки.

Тут я наконец понял, что нужно спасаться в "окопе". Я

понятия не имел, куда девалась мать. Вышел, оглядываясь,

подумал: "Может, она уже там". -- и в этот момент из-за садов

и домов показались самолеты.

Я был в шоке, потому что, как заяц, побежал по ровному и

открытому огороду к "окопу", в то же время отлично понимая,

что я прекрасная цель и что я не добегу.

Краем сознания отметил, что самолеты уже передо мной, что в

огороде рядом с хатой -- огромнейшая яма, и все вокруг усыпано

слоем пушистого песка, по которому я мягко топотал, оставляя

цепочку следов.

Самолеты были уже -- вот я увидел головы летчиков и на

крыльях красные звезды, тем же краем сознания машинально

отметил, что вокруг меня взлетают песчаные столбики, и мне

стало очень обидно, что они меня, такого дурака, принимают за

немца. Это была больше обида на себя и судьбу, потому что на

такой скорости, конечно, некогда разглядеть, что я не немец, и

потом они знали, что населения в городе нет.

Песчаных столбиков было довольно много, но опять в меня

ничто не попало. Самолетов уже и след простыл, а я все бежал к

"окопу". Ввалился в него, кинулся в самый темный и дальний

угол, сильно ударив мать. Радость! Она была там и была жива...

Но снова зарокотало.

Из-за садов и домов вырвались самолеты, затряслась земля,

словно какой-то разъяренный великан барабанил по ней, ходуном

заходили балки перекрытия, посыпались струи земли, мать грубо

затолкнула меня в глубину, упала сверху, накрывая меня собой,

а когда грохот стих, она выглянула, бормоча, словно молилась:

-- Голубчики, так их!

Она схватила меня, обезумевшая, раскачивалась и говорила не

столько мне, сколько "им":

-- Пусть и мы погибнем, но сколько можно -- бросайте! Бейте

их! Так их! Пусть нас, но чтобы и их!

Боюсь, что вы этого не поймете или не поверите. У меня

внутри скопились истерические рыдания. Я любил эти самолеты,

этих НАШИХ, которые в них сидели и знали, что здесь только

немцы, и чесали, что надо. Вот, значит, как их гонят,

мерзавцев.

-- Чешите, голубчики, чешите!

Так это началось.

Приспособляемость человека удивительна. К обеду я уже по

звуку определял, куда, где, как летят самолеты, велика ли

опасность. Стал привыкать к такой жизни. В интервалах бежал в

дом.

Он выглядел живописно: стены побиты осколками, все до

единого стекла вылетели, на крыше -- словно кто лопатой

набросал кучи песка, валяются обгорелые кирпичи, хотя труба

цела. Яма от бомбы рядом с хатой была таких размеров, что в

нее свободно вошли бы два грузовика. Повсюду много мелких

воронок.

Артиллеристы сидели в щели за сараем, прижавшись друг к

другу, обсыпанные землей, они уже не строчили, а, видно,

думали лишь об одном: как бы спастись. Автоматы валялись по

двору.

Франц замахал мне рукой:

-- Уходить! Уходить, малчик!

Я отмахнулся, про себя посмеиваясь. Смотрел вокруг и думал:

"Жаль, эта бомба не долетела метров десять, а шла точно на

вездеход с пушкой".

Через проломанный забор пришел озабоченный солдат, позвал

наших артиллеристов, они вылезли, но тут показался самолет,

они, как кролики, кинулись обратно в щель. Я подумал: "Ага,

теперь вам уже и одиночного самолета достаточно".

Переждав, они все-таки вылезли и побежали за солдатом. Я за

ними, посмотреть, в чем дело. Третьего от нас дома

Корженевских не было. Вместо него зияла яма, частью заваленная

досками и забрызганная кровью,

Рядом стоял, весь ободранный осколками, тополь, и дверь

дома висела высоко на его макушке, зацепившись за ветки. Вот

откуда к нам на крышу прилетели кирпичи.

Солдат и артиллеристы принялись растаскивать доски в яме.

Много раз я наблюдал, что при сильной непрерывной канонаде

погода портится. Может, это случайно, но под грохот из

Пущи-Водицы небо, утром такое чистое, к обеду стало

затягиваться тучами, и они, низкие и седые, сделали день

унылым, нехорошим. Штурмовикам они не мешали. "Ильюшины"

летали почти над землей.

Артиллеристы отмывали руки от крови, окружив бочку, когда

по улице проскакал на коне связной, что-то резко, гортанно

прокричал. Они бросились в вездеход. Зарычал, заплевался дымом

мотор, машина выехала из ворот, круто вырулила, только пушка

мотнулась, и где-то еще зарычали вездеходы, помчались, лязгая

по мостовой, на север, к Пуще-Водице. В пекло.