2 Ноября, вторник

Я принадлежу к людям, безоговорочно любящим яркий свет. Мне

никогда не бывает чересчур много электрических ламп или

чересчур много солнца. Это ни хорошо, ни плохо, а просто,

видно, склад характера. Никогда не носил темных очков, потому

что чем ярче вокруг, чем ослепительнее песчаные пляжи или

снежные равнины, тем мне лучше, настроение выше, а глаза не

только не болят, но, наоборот, купаются в море света.

У матери глаза болели. Она закрывала окна занавесками, я

открывал. Когда все мучались от летней жары, я только входил

во вкус. А в возмутительные осенние пасмурные дни, как

подумаешь вдруг, что где-то в этот момент в Крыму, или в

Африке, или на островах Тихого океана ярко сияет и припекает

солнце, вдруг такая тоска нахлынет,. хоть плачь.

Ненавижу шеренги туч, когда солнце то светит, то надолго

скрывается. Смотришь, смотришь на эту чертову тучу: и когда

она пройдет? Вспоминая событие, происходившее много лет назад,

я безошибочно скажу, светило ли тогда солнце или был пасмурный

день.

Все это к тому, что я очень обрадовался, когда после

пасмурных октябрьских дней наконец выглянуло солнце. Словно и

не меня вчера расстреливали: я стал беззаботный, уверенный.

Словно раз уж повезло, то такова моя судьба, и я выкручусь

дальше.

Я положил в карманы по гранате, теперь уже ученый, не

расставался с ними, временами проверял, не отвинчиваются ли

шляпки. Смотрел я вокруг зорко, как кошка, готовый в любой

момент исчезнуть. Охваченный жаждой деятельности, прорыл

траншею под домом, раскопал яму, чтобы в ней могла поместиться

мать.

Она слазила, посмотрела, но в восторг не пришла, а

предложила спрятать туда чемодан, Я это быстро сделал, еще и

зарыл его поглубже, чтобы не сгорел. А в пожаре я не

сомневался. Я смотрел на нашу хату, чтобы запомнить, какой она

была.

Опять на улице шаги и голоса. Я метнулся к дыре и увидел,

как по нашей пустынной площади медленно-медленно двигались

кума Ляксандра и кум Миколай.

Старуха вела слепого очень осторожно, оберегая от ямок и

булыжников, что-то приговаривая. Он был в своих знаменитых

очках с синим стеклом и фанеркой. Когда они обнаружили нас,

оба расплакались. Они искали людей.

Мать их сейчас же повела в дом, накормила. Они не умели

найти еду и уже два дня ничего не ели.

-- Сядзим у пограбе, -- жаловалась старуха. -- Усе равно

памираць, старый, пошли шукаць людзей.

Мать чуть не плакала. Нет, вы только представьте, что такое

одиночество в вымершем городе без людей! Она оставляла

стариков ночевать, они согласились, что надо держаться кучей:

спасаться вместе, погибать тоже. Они мостились, мостились,

улеглись было, но вдруг решили, что надо присматривать за

своей квартирой в доме ДТС и что им лучше спать там в подвале,

они прямо невменяемые были, как дети, отпусти их в подвал, и

все.

Мать дала им картошек, которые они приняли с низкими

поклонами, и они потащились через площадь обратно. Я сказал:

-- Вы пошукайте по дворам, по погребам.

Старуха всплеснула руками:

-- Па чужым пагребам? Красть? Гасподь прости тябе, дзетка

моя.

Долго я смотрел им вслед с опаской: не подстрелили бы.

Очень они были необычные, прямо "не из мира сего". Ушли себе

по площади, по этому разрушенному миру, под ручку, беседуя.

Я уже засыпал, когда загудел мотор. По окнам пробежали лучи

света. Прямо через огород, упираясь фарами в нашу хату, с

грохотом шло что-то, похожее на танк. Не сбавляя хода, оно

врезалось в забор, только щепки полетели, и казалось, сейчас

врежется в дом, но оно остановилось под стенкой, именно в том

месте, где была моя чудесная дыра. Бежать было поздно. Во

дворе хлопали дверцы, бодро разговаривали немцы, | Мать,

словно кто ее надоумил, бросилась зажигать коптилку, чтоб они

увидели свет и не испугались, войдя. Это было правильно

сделано: они вытерли даже ноги на крыльце, постучали. Мать

откликнулась. Они вошли, энергичные, подтянутые, улыбаясь.

-- Гутен абенд! -- и показали жестами, чего хотят: --

Шлафен, шлафен! Спат.

-- Битте, -- сказала мать.

Они привычно заходили по комнате, располагаясь, сразу

ориентируясь, куда повесить шинель, куда швырнуть сумку. Стали

носить из машины одеяла, ящики. Мы тем временем свернули свои

постели и пошли на другую половину. Я немного успокоился,

вышел во двор и посмотрел, что за машина. Это был вездеход,

по-моему, бронированный, к нему была прицеплена пушка.

Немцы бодро переговаривались, доставали что-то из кузова.

Минут через десять они застучали на нашу половину:

-- Матке, малчик, иди сюда!

Мы вошли. Кроме коптилки, которую мать не решилась забрать,

горела ослепительная карбидная лампочка, но мигала, и один с

ней возился. На столе была гора еды и выпивки. Вино -- в

глиняных бутылках с пестрыми этикетками, вместо рюмок --

железные стаканчики. Немцы показали на стол, как радушные

хозяева:

-- Битте, битте! Кушат!

Один протянул мне хлеб с вотчиной. Потрясенный, я стал

пожирать его, и у меня закружилась голова.

Их было трое. Франц -- пожилой, рыжий, очень спокойный.

Герман -- лет семнадцати, черноволосый, красивый и стройный.

Имя третьего я не узнал, он был водитель, направил карбидку,

чуть пожевал и свалился от усталости.

Старый Франц налил нам с матерью вина, взбалтывая глиняную

бутылку, похвастался:

-- Франс, Париж!

Вино было сладкое и пахучее. Мама выпила и сказала Францу,

что они хорошие немцы, но другие ходят и хотят нас "пиф-паф".

Франц нахмурился;

-- Это не есть зольдат. Это есть бандит, стыдно немецкий

нация. Мы есть зольдат-фронтовик, артиллерист. Война --

"пиф-паф". Матка, киндер -- "пиф-паф" нет.

Герман вынул из бокового кармана губную гармошку, заиграл.

Франц все пил вино, с трудом, но упорно подбирал слова,

рассказывая, как они зверски устали. Они втроем сначала были в

Норвегии, потом воевали в Африке у Роммеля, в сейчас их сняли

с того, Западного фронта. И везде им приходилось воевать:

-- Майн готт, матка! Здесь война! Там война! Война,

война!..

Этот Франц был серьезный, мужественный, словно просоленный,

словно насквозь пропахший порохом, я его побаивался. А вот

молодой Герман, всего на каких-нибудь года три старше меня, --

этот был наивный и симпатичный, как мой Болик, и он

разговаривал больше со мной.

-- Франц есть фон Гамбург, их ист фон Берлин, -- гордо

сказал он. -- Я уже год воевать!

-- А страшно воевать? -- спросил я.

Он улыбнулся:

-- Говорить правда, -- страшно, Франция есть нет очень

страшно. Россия есть страшно.

Он немедленно достал фотографию, где снят с отцом; очень

солидный дядя в шляпе, с палкой, и рядом с ним робкий

костлявый мальчишка в коротких штанах на фоне какой-то

площади.

Мать спросила, где фронт и сдадут ли Киев. Франц сразу

помрачнел. Нет, Киев не сдадут. Фронт здесь, в лесу. Но

русские в Киев не сойдут. Будет ужасный бой. Уж если

перебросили войска из самой Франции, о, тут будет такое! Да,

тут будет Сталинград. Он подумал и, посидев немного, повторил,

выговаривая довольно четко: Сталинград.

Мама сказала:

-- Седьмого ноября самый большой советский праздник.

Он понял.

-- Я, я! -- воскликнул Франц. -- Совет хотеть взять Киев

праздник -- Октябрь. Но они нет взят, они умирай. Я понимай,

вы совет ожидать, но они Киев нет взят никогда. Пей, матка!..

Мне стало тоскливо. Он не врал -- охота ему была! И чуть ли

не первые они отнеслись к нам, как люди к людям. Это был

серьезный разговор. Я спросил:

-- А если возьмут? Вы же отступаете?

-- Я, я, понимай, -- серьезно сказал старый Франц. -- Вы

совет ожидать, но я говорил, я альтер зольдат: вы уходить,

уходить, пожалуйста, здесь -- умирай.

Он стал объяснять, что нам надо бежать куда-нибудь в село,

в лес, выкопать ямку, сидеть и ждать, пока отодвинется фронт,

а Киев будет разрушен и превращен в мертвую зону, таков приказ

Гитлера. Франц стучал себя пальцем в грудь:

-- Это я говорить, альтер зольдат Франц. Я воевать еще

Польша. Это все так есть: наступление, отступление, русский

устал.

Водитель спал на кушетке, не раздеваясь, Герман захандрил и

отложил гармошку. Франц пьянел. Мы пошли к себе, слышали, что

Франц и Герман еще долго не спали, о чем-то говорили.

Ночью я проснулся от крика. Мать отчаянно звала:

-- Толя, Толя! Ох, помоги!

Слышалась возня, полетела табуретка. Сонный, я закричал:

-- Кто тут? Кого?

Зажег спичку, сперва ослеп от света ее, потом увидел, как

мать борется с рыжим Францем. Он был крепко пьян, бормотал

по-немецки, убеждал ее, толкал.

На печи у меня всегда были заготовлены лучины. Я зажег одну

и решительно стал спускаться с печки. Рыжий Франц обернулся на

свет, пьяными глазами уставился на огонь, задумчиво посмотрел

на меня и отпустил мать:

-- Криг, матка. Война, нихтс гут, -- сказал он. -- А!.. --

и, шатаясь, пьяный, ударившись о дверь, вышел.

Мать, дрожа, заложила дверь жердью.

-- Он пьяный. Он совсем пьяный, -- сказала она. -- Хорошо,

что ты зажег свет. Спи... Теперь ничего. Спи... Спасибо.

Я впервые по-настоящему почувствовал себя мужчиной, который

может и должен защищать. Я был разъярен. Я много раз

просыпался до утра, прислушивался, проверял гранаты под

подушкой, но все было спокойно. Засыпая, я высчитывал дни и

часы. До праздника Октября оставалось девяносто шесть часов. А

вокруг -- тишина.