§ 5. Заключение

Проведенный анализ показал, что в семантике и прагматике языковых и невербальных единиц с участием слова плечи и «плеч» как части тела имеется много общего, причем общие семантические признаки наследуются от свойств «плеч». Это физические свойства, такие как форма, размер, внутреннее строение, и функциональные – определенные движения, основные действия части тела и направленные на часть тела и др. Кроме того, общими могут быть семантические признаки, связанные с физическими и функциональными свойствами «плеч» импликативными отношениями. Это сила, уверенность, эмоциональные компоненты и т. д., связанные с физическими и функциональными свойствами. Наконец, в значения как языковых, так и жестовых единиц входят смысловые компоненты, обусловленные топографическими свойствами плеч, – их способностью членить время и пространство.

Наличие одних и тех же свойств у двух разных семиотических кодов говорит о сходстве концептуализаций в этих кодах такой части тела, как «плечи». Между тем эти концептуализации предстают, вообще говоря, хотя и сходными, но все же разными, что, впрочем, не удивительно, поскольку природа языковых и телесных кодов существенно разная.

Для описания сходств и различий между кодами нами были выделены пять классов единиц, из которых три класса состоят из вербальных единиц, а два – из невербальных. Из вербальных мы рассмотрели свободные сочетания, фразеологические обороты и жестовые номинации, а в кругу невербальных кодов мы выделили жесты, в которых плечи являются пассивным органом, и жесты, в которых плечи являются активным органом. В ходе проведенного описания фиксировались как внутрикодовые, так и межкодовые различия.

Отметим два результата, которые, как нам кажется, представляют некоторый теоретический интерес.

Первый из них состоит в том, что фразеологизмы сближаются с жестами в большей мере, чем свободные сочетания. Это видно, во-первых, из того, что в русском языке существует большое число жестовых фразеологизмов, а во-вторых, из связанности семантики тех и других единиц. Процесс превращения физиологических движений в жестовые знаки, то есть семиотизация движений, по-видимому, в существенных семантических чертах сходен с процессом фразеологизации, в нашем случае, с превращением свободных сочетаний с названиями частей тела в устойчивые. Одной из таких черт является следующая. В результате семантических изменений как на пути от движения к жесту, так и от свободной единицы к устойчивой, всякий раз подчеркивается одно и то же, а именно важность функций данной части тела. Для плеч – это их связующая и активная функции.

Второй результат, который следует отметить, состоит в том, что жесты, где плечи выступают как активный орган, по своей семантике ближе к вербальным единицам, чем жесты, в которых плечи выступают как пассивный орган. Как мы полагаем, это вызвано тем, что свойства плеч как активного инструмента, обеспечивающего воспроизведение жеста, ярче выступают в семантике свободных единиц, описывающих действия плеч.

Оба отмеченных результата показывают, что единицы внутри одного, вербального или невербального, кода могут различаться сильнее, чем единицы разных кодов. Иными словами, внутрикодовые различия единиц в тех ситуациях, которые рассматривались в настоящей работе, оказываются важнее, чем межкодовые (по-видимому, это утверждение справедливо для очень многих, если не для всех частей тела и единиц с ним, но оно еще требует весьма тщательной проверки [80-115].

Крысин Л. П. Этностереотипы в современном языковом сознании: к постановке проблемы, 2005:

Этностереотип понимается как стандартное представление, имеющееся у большинства людей, составляющих тот или иной этнос, о людях, входящих в другой или в собственный этнос (естественно, возможны и другие толкования этого термина) <…>. Изучение этностереотипов – часть более общей проблемы, которую условно можно обозначить как «стереотипы сознания и их языковое выражение». Выделяют стереотипы возраста <…>, стереотипы, связанные с различиями людей по полу (они изучаются в рамках так называемой гендерной лингвистики), стереотипные представления об исполнении тех или иных социальных ролей и о характеристиках таких ролей (например, ролей учителя, судьи, врача, продавца, пассажира и т. п.) и многие другие. В той или иной форме подобные стереотипы получают языковое выражение – в виде слов, словосочетаний, фразеологически или синтаксически обусловленных конструкций и т. п., которые, как это вполне очевидно, должны получать определенную лингвистическую интерпретацию.

Этностереотипы – одна из разновидностей стереотипов сознания.

В современной этнографии, культурологии и социальной психологии тема этностереотипов весьма популярна. Однако в лингвистике она изучена недостаточно. Одна из первоначальных задач такого изучения – отделить лингвистический аспект темы от всех остальных, понять, что в этой проблематике заведомо не относится к компетенции языковедов. Например, вопрос о том, насколько соответствует тот или иной стереотип реальным свойствам представителей данного этноса, находится, по-видимому, вне сферы лингвистики и ее интересов.

В чем состоит лингвистический аспект изучения этностереотипов? Прояснению ответа на этот вопрос, возможно, поможет рассмотрение двух связанных друг с другом подходов.

Во-первых, важно понять, какие сферы жизни того или иного народа, личностные свойства людей, составляющих его, их интеллектуальные, психические, антропологические особенности становятся объектами о ц е н к и. Очевидно, что это разного рода отличия, то, что «не похоже», что выделяет данную национальную культуру среди других. Повторяемость отрицательных или положительных оценок, их массовость (среди представителей данного этноса) и устойчивость во времени – условия формирования этностереотипов. Объектами оценки, в частности, могут быть национальные традиции и обычаи, модели повседневного поведения, черты национального характера, особенности анатомии, физических движений, походки, речи и многое другое. Ср. стереотипное представление о грузинах, запечатленное в современных русских анекдотах: «Это человек заметный, шумный, пестро, часто безвкусно, но всегда «богато» одетый. Больше всего на свете грузин озабочен тем, что у него чего-то нет, он очень любит прихвастнуть, показать свое реальное или мнимое богатство… Грузины в русских анекдотах – люди гостеприимные, любящие компанию, застолье, тосты; щедрые, иногда слишком щедрые… Грузины преувеличенно мужественны, но при этом отношение к женщине у них «восточное», как к низшему существу…» <…>.

Во-вторых, необходимо выделить языковые единицы – слова, фразеологизмы, синтаксические конструкции, которые можно интерпретировать как средства обозначения этнических стереотипов.

Это могут быть:

– слова, в свернутой форме содержащие в своих значениях оценку свойств типичного представителя другого этноса; таковы, например: жаргонное чурка – о жителе Средней Азии, в основе лежит представление о нем как о непонятливом и даже тупом, хотя в действительности он просто плохо понимает русский язык; значение просторечного глагола выцыганить «получить что-либо у другого лица в результате настойчивых, надоедливых просьб» основывается на пресуппозиции, согласно которой цыгане умеют добиваться своего именно путем таких просьб; диалектно-просторечное жидиться «скупиться, жадничать», образованное от существительного жид в его бранном значении «скупой, как скупы все евреи»; и др.;

– атрибутивные словосочетания, где определение – прилагательное, образованное от этнонима, а определяемое – имя какого-либо свойства человека: американская деловитость, английская чопорность, немецкая аккуратность <дотошность>, русский размах и т. п.;

– генитивные словосочетания, где в позиции подчиненного генитива – этноним, а в позиции синтаксического хозяина – имя какого-либо человеческого свойства: Он добивается своего с упорством китайца;

– сравнительные обороты: точен, как немец; холоден, как англичанин; молчалив, как финн; и т. п. (интересно изучить разное лексическое наполнение этой сравнительной конструкции: первый компарат – имя свойства, второй компарат – этноним <…>; для выявления национально обусловленных различий в такого рода сравнительных конструкциях возможен (и он реально применяется) устный опрос или письменное анкетирование информантов;

– фразеологизмы: уйти по-английски; ср. в английском языке выражение French Leave «уход без прощания» (буквально: «уход по-французски») <…>;

– пословицы, поговорки, включающие этнонимы и эксплицитно или имплицитно указывающие на какие-либо свойства представителей соответствующей национальности: Что русскому хорошо, немцу – смерть; Незваный гость хуже татарина; и др.

Материал для лингвистического анализа этностереотипов могут давать анекдоты, которые часто эксплуатируют расхожие представления о том или ином этносе или какой-либо его группе в качестве сюжетообразующих компонентов. Ср., например, анекдоты о габровцах, построенные на представлении о жителях этого болгарского города как о необычайно скупых и экономных людях. Задача лингвистического анализа – выявить способы и средства, которыми передается информация об этих свойствах габровцев. Интересен также вопрос о характерных приметах речи представителей того или иного этноса: обращение кацо у грузин – героев анекдотов, однако – у чукчей, грассирующее [р] и частица -таки – в анекдотах про евреев и т. п. <…>.

Для языкового выражения этностереотипов характерны о б о бщ е н и е и г и п е р б о л и з а ц и я тех или иных свойств. Этой цели служат, в частности, кванторные слова: все (Все чехи любят пиво; Все русские бабы – толстые); всегда (Немец всегда пунктуален); никогда (Англичане никогда не поступятся вековыми традициями ради сомнительных новшеств современной цивилизации); каждый (Каждый азиат – многоженец; У каждого американца есть автомобиль, а то и два); любой (У бразильцев любой ребенок играет в футбол лучше нашего мастера) <…> и т. п.

Интересны также модальные наречия типа просто, прямо, прямо-таки, усилительные частицы типа даже, оценочные прилагательные настоящий, истинный, подлинный и некоторые другие, употребляющиеся в контексте сравнения свойств того или иного лица со свойствами представителя «эталонного» в этом отношении этноса: Ну и аккуратист! Просто немец какой-то <просто настоящий немец>!; Ты прямо цыган: умеешь выпрашивать, что тебе надо; Тут даже финн разговорится (имеется в виду ситуация, когда способен разговориться и тот, кто обычно молчит) и т. п.

Заслуживают исследовательского внимания случаи переносного употребления некоторых этнонимов или слов, обозначающих представителей какой-либо расы, например слово негр в русской разговорной речи употребляется в значении «человек, который тяжело и не имея никаких прав работает на другого» (Нашел себе негра: ишачь на него, а он будет деньги огребать! <…>). Переносные значения имеют и некоторые прилагательные, образованные либо от этнонимов, либо от имен стран и материков; ср.: азиат в значении «некультурный, грубый человек», азиатский «дикий, грубый» <…> (ср. также производное азиатчина), употребление слов африканский, китайский в составе устойчивых оборотов африканские страсти, китайская грамота, китайские церемонии и др. В основе подобных переносных употреблений, как это вполне очевидно, – определенные представления об эмоциональном мире, менталитете, культурных традициях тех или иных народов.

Исследователь этностереотипов не может пройти и мимо своеобразных и м п л и к а т у р, которые в неявно выраженном виде содержат те или иные мнения об определенном этносе и о характерных свойствах его представителей. Ср. высказывания типа: Катя вышла замуж. Муж ее еврей, но человек хороший; Он русский, но не пьет <…>.

Следующий шаг на пути лингвистического анализа этностереотипов – установление того, каким образом отображаются стереотипные представления об этносе в значениях языковых единиц.

Если это слова, то естественно задаться вопросом: в какой части лексического значения помещается эта информация – в ассерции, в пресуппозиции или в оценочной части? Ответ на этот вопрос можно получить, лишь истолковав значения имен этностереотипов, а также выявив коннотации, которыми сопровождается у говорящих – представителей данной этнической общности употребление языковых единиц, так или иначе связанных с представлениями о другом этносе, – например, таких этнонимов, как француз, немец, англичанин, чукча, еврей, татарин и т. п.; кличек и прозвищ (часто обидного, иногда – шутливого характера), которые даются представителям тех или иных этносов: макаронники – об итальянцах, чернота, чернорожие, черножопые – о жителях Кавказа на неисконных (преимущественно российских) территориях их проживания, саранча – о китайцах, незаконно проникающих на территорию Дальнего Востока и Юго-Восточной Сибири, и др.

Такого рода коннотации могут быть обусловлены не только этнически, но и социально: внутри одного этноса употребление одних и тех же этнонимов нередко сопровождается разными дополнительными смыслами. Отсюда мостик к еще одной теме, связанной с данной, – социальным стереотипам, или с о ц и о с т е р е о т и п а м, и лингвистическому аспекту их изучения [450-455].

Мильруд Р. П. Символизация культуры в языке, 2012:

В исследованиях символов культуры пока еще недостаточно внимания уделяется изучению языковых форм. Исключение составляет культурно маркированная лексика <…>. Внимание ученых больше привлекает визуальная сторона культуры – археологические артефакты, старинные монументы, странные предметы, эксцентричные поступки, необычная пища, любопытные ритуалы, загадочные обряды и необъяснимое поведение <…>. Вместе с тем языковые знаки любого уровня сложности, в том числе морфологического и синтаксического уровня – части речи и члены предложения, тексты и гипертексты, – очевидно, не могут не содержать в себе информацию, важную для понимания культуры иного народа. Это предположение основано на том, что язык представляет собой знаковое воплощение коллективной памяти носителей культуры и служит социальным символом.

К этому можно добавить, что языковое поведение столь же обусловлено культурой, как и система «неязыковых поступков». Языковое поведение «продолжает культуру» по аналогии с неязыковым, и обе формы поведения, пересекаясь, являются, по сути, неразделимыми <…>.

Культурно наполненный языковой знак, как и «обычный» знак языка, имеет форму и содержание, однако он соотносится не просто с объектами и процессами окружающего мира, а с явлениями культуры, значимыми в социуме. Речь идет о культурной семиосфере (по Ю. Лотману): языковые знаки столь же символичны в культурном отношении, как и неязыковые средства выражения культуры. При этом если декодирование семантики языковых знаков хотя бы частично формализовано с помощью словарей и тезаурусов, то культурные импликации языка пока еще представлены разрозненно.

Работа с культурным кодом представляет собой расшифровку закодированной информации. С одной стороны, культурная семиотика гетерогенна: символы принадлежат единому культурному пространству. Вместе с тем она асимметрична: разные аспекты одной культуры находят выражение в знаках с разной степенью определенности и полноты. Культурное пространство имеет свои границы, которые отличаются проницаемостью, условностью и абстрактной относительностью, что делает невозможным указание на окончание «одной культуры» и начало «другой». В то же время культуры познаются в противопоставлении, однако известно немало случаев, когда символы одной культуры столь же успешно принадлежат и другой культуре <…>.

Важность исследования языковых символов объясняется тем, что культурные значения присущи им так же, как материальным объектам, которые являются предметом внимания этнографов. Подчеркнем, что за языковым знаком как культурным символом скрывается не значение, а культурное содержание.

Символы в языке могут функционировать как метки, ориентиры и коды культуры.

Метки культуры – это такие языковые символы, которые указывают на этнографически значимые объекты, на предметы быта, специфичные для какого-либо языкового сообщества, позволяя распознать культуру и отличить ее от другой по этим простым п р и з н а к а м .

Ориентиры культуры – это языковые символы, ориентирующие наблюдателя в культурных признаках, указывающие направления, в которых можно истолковать и распознать отличия данной культуры от другой по н а б л юд а е м ы м я в л е н и я м .

Коды культуры – это языковые символы, требующие дешифровки на основании глубокой и всесторонней интерпретации и позволяющие распознать культуру по ее в е к т о р а м и и з м е р е н и я м .

Отличие языковых символов культуры друг от друга состоит не только в глубине скрываемой информации, но и в «скорости сообщения». Так, метки культуры можно отнести к символам «быстрого сообщения», ориентиры представляют собой символы «замедленного сообщения», а коды культуры есть символы «медленного сообщения». Расшифровка символических кодов культуры требует наибольшего времени и усилий наблюдателя. Объясняется это тем, что метки указывают на информацию, лежащую на поверхности культурных феноменов, ориентиры доступны наблюдению и при этом нуждаются в объяснении и интерпретации, коды же останутся непонятными без их глубокого и нередко преодолевающего противоречия декодирования путем анализа явлений, их интерпретации и формулирования предположений.

Языковые метки этнографического характера. Еще со времен пионерских исследований Э. Сепира и Б. Уорфа <…> внимание исследователей привлекали языковые знаки, служившие индексаторами культуры, указывавшими на те или иные этнографические особенности жизни народа, включая особенности окружающей природы.

Классические исследования взаимосвязей языка и культуры показывают, что у народов севера, где большую роль играет снег, существует множество слов для обозначения этого природного явления. Например, в языке эскимосов существует около ста слов (именно слов, а не фраз) для обозначения неподвижного снега, снега с коркой, падающего крупными снежинками снега, медленно падающего снега, растаявшего и вновь замерзшего снега, строительных блоков из твердого снега, блестящего на солнце снега, мерцающего при луне снега, первый снег в году, падающий на воду снег, растаявший снег, обычный снег и др. <…>. Заметим, что язык эскимосов относится к инкорпорирующим языкам, в которых слово способно выражать смысл целого предложения, иначе говоря, в аналитических языках такое слово заменила бы фраза из нескольких самостоятельных в формальном и звуковом отношениях слов. Тем не менее, регулярное употребление множества слов для обозначения ситуаций, связанных со снегом, характерно для культуры северных народов. Это означает, что культурные особенности языка проявляются не в том, что можно или нельзя сказать на этом языке, а в том, что реально и регулярно говорится на этом языке.

<…> Языковые знаки могут указывать и на пищевые предпочтения нации. Показательно, например, что в корейском языке контекстное окружение слова рис представлено множеством слов: семена риса, растение риса, очищенный рис, неочищенный рис, приготовленный рис, смешанный очищенный и неочищенный рис, клейкий неочищенный рис, твердый очищенный рис, жареный рис, рисовая лепешка, рисовое пирожное и др. <…>.

Дейксис как ориентир для идентификации созерцательных культур. Культуры, пространство которых насыщено контекстом (high context cultures), нередко относятся к «созерцательным»: языковыми средствами отражаются по преимуществу реально наблюдаемые объекты, явления и процессы.

В «высоко контекстных» культурах встречается языковая символика, указывающая на местоположение предметов в пространстве с учетом наблюдаемой географической реальности. В языках американских индейцев для указания местоположения предмета на столе говорится, что он находится к востоку от центра стола. Типичные китайские фразы в таких случаях следующие: на востоке стола, на юге стола, на западе стола, на севере стола <…>.

По аналогии с китайской языковой традицией в речи австралийских аборигенов с их созерцательным восприятием мира встречаются фразы вроде: Что это у тебя на северной стене комнаты? и под. Возможно даже выражение твоя южная коленка. На Гавайях указывают расположение предметов так: по направлению к горам, по направлению к океану. Некоторые признаки созерцательной культуры можно обнаружить в дейксисе русского языка, символизирующего ментальность, в некоторой степени сформированную под влиянием восточных традиций: южное окно, северная комната, западная сторона дома, восточная часть храма и др.

В отличие от созерцательных культур Востока, европейская языковая традиция в подобных ситуациях нередко определяет местоположение одного предмета относительно другого: посреди комнаты, слева от тарелки, позади здания, вверх по улице, вниз по течению.

Местоимения как ориентиры коллективных и индивидуальных культур. Языковым ориентиром для распознавания коллективных и индивидуальных культур являются различия в использовании местоимений, указывающих на человека. В коллективных культурах (Китай, Корея, Вьетнам, Япония) личные местоимения обычно не употребляются, хотя и существуют <…>.

В соответствии с правилами коллективных культур, лучше обходиться без местоимений. Европейская бабушка скажет своему внуку Я люблю тебя, а вьетнамка построит предложение иначе: Бабушка любит своего внука <…>. Учитывая особую важность межличностных отношений в коллективных культурах, интересным представляется то, что в корейском языке существуют разные местоимения второго лица. Местоимение ты / вы корейцы стараются не употреблять в случаях, если надо указать на человека. Более употребительны другие местоимения второго лица, в которых передается теплое отношение к близкому человеку. Помимо этого существуют три местоимения второго лица, выражающие разную «степень» вежливости. Есть местоимение (суффикс), употребляемое вместе с именем. Другое местоимение используется с фамилией.

Есть также суффикс для образования слова, служащего неформальным обращением к близкому человеку <…>. Подобные языковые особенности можно считать средствами символизации коллективной культуры. Аналогично в русском языке местоимение второго лица способно выражать не только значения единственного и множественного числа, но и значение меры уважения к человеку. В ситуациях общения невежливым считается, указывая на человека, говорить он / она вместо имени.

Языковые ориентиры доказательности высказываний. Доказательность высказываний, или эвиденциальность (evidentiality), представляет собой коммуникативную характеристику культур в зависимости от терпимого или нетерпимого отношения к двусмысленности. Обобщенно можно предположить, что в культурах с терпимым отношением к двусмысленности (восток) доказательность высказываний обеспечивается морфологическими средствами, в то время как в культурах с нетерпимым отношением к двусмысленности (запад), доказательность высказываний обеспечивается лексическими средствами. Преобладание морфологических или лексических средств доказательности высказывания предположительно можно отнести к языковой символике культур терпимых и нетерпимых к двусмысленности. Попытаемся проверить это предположение.

Доказательность высказывания обычно заключается в том, что говорящий уточняет источник и способ получения информации, указывая на то, что он сам лично что-либо видел, слышал или узнал от других, понял на основе рассуждений и т. п. <…>. В некоторых неевропейских языках доказательность есть обязательная морфологическая категория, с помощью которой говорящий может подчеркивать, например, от какого количества свидетелей он узнал о происшедшем событии. В европейских языках, как правило, доказательность высказываний передается лексическим, а не морфологическим путем. Значит ли это, что морфологические средства выражения доказательности высказывания символизируют то или иное измерение культуры?

В языках бассейна реки Амазонки глагол в фразе Собака утащила рыбу обязательно будет содержать морфологический компонент со следующими возможными значениями: Я видел это, Я слышал об этом, Я догадываюсь об этом, Мне сказали об этом. В некоторых языках Перу (Ягуа) существует морфологическая система повышения надежности высказывания: принято точно указывать на время, когда произошло событие: за несколько часов до разговора, один день назад, одну неделю или месяц назад, две недели или год назад, в отдаленном прошлом или, наконец, в легендарной древности.

Поскольку эти языки соотносятся с культурами, характеризующимися высоко насыщенным контекстом общения и терпимостью к двусмысленности, морфологическое выражение доказательности высказывания можно считать символом культур этого типа. Подобный предварительный вывод подтверждается примерами из китайского языка и его диалектов, где также существует система морфологических суффиксов для выражения доказательности высказывания и где культура терпима к двусмысленности в высоко контекстном пространстве.

Если «на востоке» отдается предпочтение морфологическим средствам выражения доказательности высказывания, то в западноевропейских языках используются лексические средства выражения эвиденциальности. При помощи слов указывается на то, что информация была воспринята на слух или на вкус, получена зрительно или путем прикосновения, узнана от других людей или почерпнута из средств массовой информации, извлечена из разных источников, иногда с поправкой на возможную ошибку (За что купил, за то продал) <…>.

Например, в английском языке наблюдаются следующие способы лексической эвиденциальности:

– свидетельство (He looked hungry),

– предположение (He seemed hungry),

– «из первых уст» (He said he was hungry),

– «своими глазами» (I saw he was hungry),

– «собственными ушами» (I heard he was hungry),

– косвенная речь (He was said to be hungry),

– логическое заключение (I guess he was hungry),

– предположение (He might be hungry),

– уверенность (Surely he was hungry).

Тщательность, с которой носителями английского языка подчеркивается надежность или ненадежность информации, неслучайна. Преобладание лексических средств выражения доказательности высказывания можно рассматривать как культурный символ, свидетельствующий о ненасыщенном контексте общения носителей культуры (запад).

Языковые коды культуры. Языковые коды вскрывают глубинные особенности культуры носителей языка, «механизмы» концептуализации реальности в соответствии с векторами и измерениями, которые свойственны данной культуре. Мировосприятие людей «кодируется» в текстах и гипертекстах. Именно тексты, особенно гипертексты с их безграничностью, нелинейностью и многоплановостью, позволяют «декодировать» культурную информацию с достаточной степенью надежности. При этом предметом анализа может стать гипертекст метафор, которые функционируют в качестве средства выражения культурной ментальности, являясь одной из форм концептуальной картины мира. Признанным результатом такого анализа является вывод о том, что разные культуры нередко имеют разные метафоры <…>. Метафора рассматривается как средство языкового моделирования бытия человека по подобию окружающей природы (время летит, чувства переполняют, жизнь течет, талант расцветает, глаза искрятся, душа разрывается и т. п.). Предположение заключается в том, что разные культуры с помощью метафор по-разному кодируют присущие им векторы и измерения: коллективность и индивидуальность бытия, линейность и цикличность времени, насыщенность и ненасыщенность пространства коммуникативным контекстом.

Рассмотрим в качестве примера метафорическое выражение концептов СЧАСТЬЕ и СТРАДАНИЕ, ЖИЗНЬ и СМЕРТЬ в культурах с разными векторами и измерениями. Приведем примеры декодирования векторов и измерений культуры с помощью указанных концептов в гипертекстах метафор разных культур. Поясним, что под гипертекстом понимается здесь некоторое множество текстовых метафор, связанных между собой посредством лексико-семантических «гиперссылок» и относящихся к одному из выбранных для анализа концептов. Метафоры как гипертекст удобны для анализа в силу их лаконичности. Метафоричными по своему языку нередко являются пословицы.

Характерным и, по-видимому, сходным для разных культур является символическое кодирование ментальности на примере концепта «жизнь». Воплощениями метафоры «жизнь – дорога» являются появившиеся в советскую эпоху развития российской культуры выражения величественный пятилетний путь, светлый путь, верная дорога, не свернуть с пути и известное в Китае в период правления председателя Мао обозначение его как великого кормчего. В христианской культуре (православной, католической, протестантской) праведная жизнь представлена, как прямой и широкий путь, в то время как греховное существование закодировано как извилистая и узкая дорога, на которой существуют препятствия в виде искушений. Споткнуться – значит согрешить, не послушать пастуха, то есть господа <…>. Метафора жизненного пути, вероятно, кодирует линейное измерение времени, характерное для многих культур.

В буддистской культуре также встречается «дорожная» метафора жизни, однако есть и другие способы образно представить это значение. Например, в японской культуре жизнь сравнивается не только с путешествием, но и с листочком на ветру, тяжелым грузом, цветущей вишней. Эти, казалось бы, разные образы объединяет понимание того, что все в жизни преходяще, как и она сама. В связи с конечностью земного бытия человека оно метафорически трактуется не как линия, обладающая протяженностью, а как момент, мгновение <…>.

В отличие от понятия «жизнь», репрезентированного в разных языках похожими метафорами, концепт «счастье» имеет неодинаковое наполнение в отдельно взятых культурах. Например, для американской ментальности счастье – это личная заслуга каждого.

Счастье можно получить в качестве трофея. Им можно гордиться как собственным достижением. Его можно удерживать в руках всю жизнь. Согласно российской ментальности, добиться счастья непросто: оно зависит от везения, легко ускользает из рук и отличается хрупкостью, иллюзорностью. Корейцы убеждены: каждому заранее определена судьбой мера счастья и страданий. По их мнению, имея счастье сегодня, следует обязательно готовиться к завтрашним испытаниям. Именно поэтому у представителей корейской культуры нет такого, как у жителей запада, стремления поскорее добиться счастья <…>. Сказанное позволяет сделать предварительный вывод о том, что в концепте счастья, выявляемом на материале корейского языка, закодировано представление о циклическом (не линейном) времени.

Анализ показывает, что метафоры счастья в языках разных культур имеют как общие, так и отличительные черты. В китайском языке отсутствуют русские метафоры седьмого неба и птицы счастья, выявляемый в английской идиоме образ отрывания от земли, нет и выражения, подобного русскому глаза сияют от счастья, но есть собственная метафора, своеобычная для китайской культуры с ее традициями самонаблюдения и медитации: счастье – это цветок, распускающийся в сердце.

Подчеркнем, что в культурах, где особое значение имеет уважение к другой личности и не принято прямо указывать на другого человека с помощью местоимений, рассматривать других людей (Корея), в описании природных и других явлений отсутствует метафора лица. В корейском языке небо не хмурится, солнце не улыбается, день не плачет дождем, погода не шепчет, звезды не подмигивают, у судьбы нет гримас и т. п.

В китайском языке, как и в японском, почти не встречаются метафоры, связанные со страданием. Это объясняется тем, что буддистская философия отрицает существование страдания как жизненной реальности, а объясняет это тяжелое переживание неуемностью человеческих желаний и неспособностью видеть красоту мира. Китайская мудрость заключается в том, что страдание можно прекратить, если прекратить желания <…>. Аскетизм – норма для культур с коллективным вектором развития и циклическим восприятием времени, когда удовольствия и страдания в человеческой жизни распределены поровну и в любом случае проходят. Это еще одно подтверждение предположения о том, что метафоры страдания можно использовать для декодирования коллективного вектора развития культур со всеми присущими таким культурам измерениями, включая «циклическое время».

Дополним сделанные наблюдения тем, что в русском и английском языке счастье наполняет, гнев разрывает (сравните: лопнуть от злости), ревность сжигает. Метафоры сосуда, воды, огня известны лингвистической антропологии как знаки культурных универсалий (в некоторых языках этих образов нет, например, в языке зулу, где иная картина: от гнева человек немеет, болеет, потеет, плачет, перестает дышать). Иногда один образ из ряда возможных является доминирующим. Так, китайский язык предпочитает метафору огня (человек пылает от гнева) и мало обращается к метафорам сосуда и воды <…>. Очевидно, это связано с тем, что культуры циклического измерения времени акцентируют внимание на огне как символе судьбы, очищения, разрушения, силы и таинства вечной жизни.

Переходы в метафорическом гипертексте дают возможность полнее изучить разные измерения культуры и даже выйти на анализ ее векторов. Например, с помощью китайских метафор можно декодировать не только циклическое измерение времени, но и насыщенное контекстом культурное пространство. Желтая река понимается в китайской культуре как граница между формами бытия «здесь» и «там», отсюда выражение: Не останавливайся, пока не достигнешь Желтой реки. Выражение как Восточное море используется для передачи смысла ‘много’ при оценке «меры счастья»: Желаем счастья как Восточное море. Даже названия городов «наполнены контекстом»: Беспечный может потерять Ханчжоу (имеется в виду историческое событие).

Дальнейшие переходы в гипертексте метафор открывают другие особенности китайской культуры, требующие декодирования: Тот, кто не соглашается со своими врагами, тот подчиняется им; Мудрец принимает решение, глупец слушает других; Если хочешь счастья на всю жизнь, сделай счастливым другого; Для своего успеха спроси трех стариков; Чтобы другие не узнали, не делай; Самый лучший друг тот, кто возвращается издалека и т. д. Аналогичные наблюдения можно сделать на примере пословиц других культур. Путешествие по гипертексту метафор позволяет «декодировать» векторы и измерения культуры, в частности, ее коллективность или индивидуальность, циклическое или линейное восприятие времени, насыщенное или ненасыщенное контекстом культурное пространство [127-151].

Орлова Н. М. Прецедентные феномены библейского истока в русской филологической традиции, 2008:

Анализ текста художественного произведениях в рамках когнитивной парадигмы, с точки зрения текста как когнитивно-концептуальной системы, языковой и художественной картины мира писателя, нацелен на изучение широких и многообразных связей между тем, что выражено в языке, и тем, что существует в сознании писателя и сознании интерпретатора текста в результате эпистемологической деятельности.

Приступая к рассмотрению вопроса о прецедентных феноменах библейского истока, необходимо сделать предварительные замечания, касающиеся терминологической точности. В отечественной лингвистике общеупотребительным было обозначение «библеизмы», в том числе «лексические библеизмы», «библейские фразеологизмы», «фразеологические библеизмы»; ранее эта лексика и фразеология могла включаться в состав «церковно-славянизмов», «славянизмов» <…>. Как отмечено Е.И. Боллигер, аналогичного термина в зарубежных исследованиях не обнаружено <…>, что, по нашему мнению, связано с социальной оценкой данного явления. Хотя церковь и религиозные тексты утратили общественную роль в советском дискурсе, цитаты из Библии продолжали функционировать в речи, где они, с одной стороны, могли утрачивать связь с претекстом и не осознаваться как библеизмы, а с другой, если эта связь осознавалась, – приобрели соответствующие коннотации. Для западного языкового сознания такого рода речевые факты, безусловно, более органичны. На протяжении XX в. тексты Ветхого и Нового Завета оказывали мощное влияние на весь корпус художественных текстов, публицистику, риторические практики и даже на деловую речь.

В настоящее время термины «библеизм» и «библейский фразеологизм» употребляются достаточно широко, в т. ч. в лексикографии и фразеографии; эти языковые единицы оцениваются с позиций интертекстуальности или освоенности, вхождения в общелитературный язык.

«Библеизмами» в широком смысле могут именоваться любые языковые реалии. В ряде случаев изучение библейской лексики и фразеологии пересекается с проблемами библейских текстовых реминисценций. При этом наблюдается тенденция к перенесению центра тяжести исследования «библеизмов» в когнитивную парадигму – с точки зрения библейских концептов и прецедентных феноменов. Наряду с термином «библеизм» широко используется термин «библейский прецедентный феномен», которым мы пользуемся в нашем исследовании.

Концепты и прецедентные феномены (ПФ) библейского истока чрезвычайно неоднородны; в их круг входят ипостаси исходного общечеловеческого статуса (свет, тьма), культурно значимые понятия, на формирование которых библейский претекст оказал решающее влияние; прецедентные имена, которые обрели статус концептов (Адам, Ева, Хам). Последние могут употребляться в составе устойчивых сочетаний (Аредовы веки, жена Лота, Валаамова ослица, суд Соломона и др.). Прецедентные имена и прецедентные высказывания всегда содержат внутреннюю отсылку к соответствующей прецедентной ситуации Библии, являясь ее – ситуации – ключевым концептом. Типология библейских концептов и ПФ может быть осуществлена также по степени освоенности ПФ общенародным языком. Определенным показателем служит, с одной стороны, вхождение феномена в филологическую традицию, а с другой – в корпус фразеологии общенационального языка. Так, к прецедентным высказываниям (ПВ) кимвал звенящий, Сарриных лет достигнуть, жезл Аронов расцвел, не пей вина и сикера обращаются художественные тексты, но в общенародный словарь они не вошли. Другие ПВ полностью фразеологизировались или вошли в состав паремий, однако их корпус также неоднороден. Среди них могут быть выделены прецедентные высказывания, освоенные языком и не вызывающие прямых ассоциаций с библейской прецедентной ситуацией и текстом Библии в целом (невзирая на лица), высказывания, в семантической структуре которых произошли существенные сдвиги (злачное место), и т. д.

К Библии, как ни к какому иному тексту, применимы рассуждения В.Н. Топорова о «сильных» текстах: «сильные» тексты характеризуются как мифопоэтическое пространство, присутствием в них Эстетического начала, логосных потенций, внутренней свободы.… Внутреннее (текстовое) пространство свободы неизмеримо сложнее, насыщеннее и энергетичнее внешнего пространства. Оно таит в себе разного рода суммации сил, неожиданности, парадоксы; оно взрывчато и принципиально эктропично. В нем снимается проблема размерности и отделенности пространства и времени. Оно есть чистое творчество как преодоление всего пространственно-временного, как достижение высшей свободы. Именно поэтому с таким пространством «великого» текста связывается бесконечное множество интерпретаций, которыми этот текст живет «вечно» и всюду» <…>.

Библейские текстовые реминисценции могут быть объемными, представляющими собой подробную, в ряде случаев дословную, цитацию, пересказ библейских сюжетов и основных мотивов и т. п. В художественном произведении может ставиться задача описания или написания другого текста, связанного с библейским претекстом, «текста в тексте» <…>. Таким «текстом в тексте» среди рассмотренных нами <…>, является роман Б. Литвинова «Она не узнала о своей смерти»; можно говорить о многочисленных признаках «текста в тексте» применительно к метароману А. Кима «Остров Ионы» и т. д. С другой стороны, в рамках небольшого по объему контекста может разворачиваться обращение сразу к нескольким прецедентным ситуациям библейского истока:

Он много размышлял о судьбе библейского Лота в смысле ухода – отрыва от собственного прошлого. Не менее притягательная была – в тот или иной период обольщения собственными неудачами – фигура страдальца Иова. Лишь сейчас ясно, что всем, кто покинул Россию идейно, следовало уделить гораздо больше внимания истории Ионы, неудачливого пророка, символа духовного разочарования <…>. Человек движим категорическим императивом, но от самого процесса репатриации веет обреченностью, неоправданностью надежд при всей неизбежности отъезда – в том смысле, в каком библейский Иона чувствовал, что Бог послал его проповедовать вавилонской Ниневии, зная при этом, что все грешники этого рассадника зла наказаны не будут (Зиновий Зиник. Иерусалимский квартет).

Количество текстовых включений отдельных лексических библеизмов в художественную ткань повествования не поддается сколько-нибудь приблизительному исчислению. Роль прецедентных феноменов библейского истока в текстообразовании целого текста также весьма велика. Так, в художественном пространстве русской и европейской прозы, поэзии, публицистики функционируют тексты, организованные прецедентными ситуациями: «Гибель Содома и Гоморры» (А. Ахматова «Лотова жена», Р. Киреев «Лот из Содома», И. Лиснянская «В пригороде Содома»), «Иона пророк» (А. Ким «Остров Ионы», О. Чухонцев «Вот Иона-пророк, заключенный во чреве кита…», О. Николаева «Плач по Ионе-пророку», Ежи Ярневич «W brzuchu wieloryba», Дж. Оруэлл «Inside the Whale»); «Неопалимая купина» – ключевой концепт ситуации «Моисей в пустыне» (И. Наживин «Душа Толстого: Неопалимая купина», С. Липкин «Моисей», О. Чухонцев «Однофамилец», Б. Васильев «Неопалимая купина» Л. Улицкая «Даниэль Штайн, переводчик», Казимеж Новосельски «Krzak ognisty», Ромен Роллан «Le Buisson ardent» – IX книга романа «Жан-Кристоф»); «Исаак и Авраам» (И. Бродский «Исаак и Авраам», Раймон Лефевр «Le sacrifice d’Abraham») и мн. др.

Библейский текст изначально существует в религиозном дискурсе; при обращении к нему и продуцировании новых текстов на его основе связь с религиозным дискурсом может значительно ослабевать или оставаться достаточно прочной. Следует учесть тот факт, что различие религиозного и светского дискурсов чрезвычайно глубоко <…>. В ряде работ проводится изучение библеизмов и концептов библейского истока в рамках канонического, т. е. собственно библейского, дискурса; на материале средневековой литературы показывается, как цитата становится «библейским ключом» к тексту <…>.

Рассматривая библейский миф как конвенциональный стереотип, С.В. Федотова указывает, что его (мифа) понимание зависит от уровня религиозной культуры, при этом сам миф принадлежит к числу универсальных ментальных категорий <…>.

В нашем исследовании мы экстраполировали известный в психологии и философии (эпистемологии) термин «когнитивная сетка» (матрица) на библейские тексты Ветхого Завета как тексты прецедентного характера. Когнитивная сетка (когнитивная структурно-системная матрица) – организация сенсорной и когнитивной переработки окружающей реальности, обусловленная степенью сложности морфологической структуры мозга и величиной активности мозговых процессов (психической деятельности). Когнитивная сетка, таким образом, и общая активность определяют наиболее общие свойства интеллекта, памяти, когнитивных процессов и личности в широком смысле. Поэтому психологи ставят вопрос о «крупноячеистой когнитивной сетке» и «мелкоячеистой когнитивной сетке». Когнитивная (концептуальная) матрица понимается нами как система смыслов и концептуальных признаков, отражение сюжетных линий и ключевых концептов текста Библии в сознании носителей языка и воспроизведение их в текстах художественной литературы. Используя методику наложения когнитивной сетки (матрицы) библейского текста на тексты художественной литературы, мы можем наблюдать неполное, частичное, совпадение основных когнитивных линий, их искажения, привнесения, что позволяет говорить о библейском прецедентном тексте как о динамическом конструкте, проявляющем динамический характер не только в диахроническом плане, но и в синхронии.

С указанной особенностью тесно связано и такое качество прецедентности библейского текста, как ее способность к редукции. Библейский текст воспроизводится как миф, бытующий в когнитивной памяти, в сознании миллионов носителей языка; естественно, что его прецедентность может ослабевать, «сворачиваться» до отдельного концепта. В когнитивной картине мира огромного большинства говорящих на том или ином языке может закрепиться одна когнитивная линия библейской прецедентной ситуации, один-два ключевых концепта – причем с учетом упомянутой выше разницы дискурсов, в которых функционирует текст Ветхого Завета и художественный текст, сдвигов в смысловой структуре концептов библейского истока и т. д. Зачастую прозаический или поэтический текст – в соответствии с художественной задачей автора в связи с нетвердым знанием библейского текста или непониманием религиозного дискурса, по причине возникновения новых смыслов у слова-имени ключевого концепта в общеязыковом употреблении (содом в восточнославянских языках «шум, беспорядок, суматоха») и по ряду других причин – демонстрирует существенное искажение смысла библейского сюжета и понимания отдельных концептов. Об этом свидетельствует, например, смысловая эволюция ключевого концепта «неопалимая купина», относящегося к соответствующей прецедентной ситуации, ср.: «Неопалимая вы наша купина, товарищ Иваньшина. Настоящая советская неопалимая купина!» (Борис Васильев). Сходная картина наблюдается в украинском языке, однако, современные украинские тексты, в особенности публицистические, выявляют одно существенное отличие: Неопалимая Купина символизирует «неистребимость» (незнищенність) и тем самым становится «поэтическим отражением судьбы Украины и украинского народа». Подобного рода «искажения» библейских концептов, привнесения, косвенное или инвертированное воспроизведение библейских прецедентных ситуаций могут зависеть как от лингвокультурных причин в целом, так и выявляться на уровне авторской художественной задачи или читательской компетенции. По этой причине прецедентные явления, обнаруженные в большом количестве художественных (публицистических) текстов не всегда поддаются классификации, несмотря на то, что можно выделить ряд их типологических признаков.

Наконец, говоря о библейском тексте как о прецедентном феномене, следует иметь в виду, что текст Ветхого Завета состоит из множества сюжетов, у каждого из которых устанавливаются интертекстуальные связи с корпусом художественных текстов и каждый из которых находит своеобразное проявление в языковой и когнитивной картине мира в качестве прецедентного феномена.

При раскрытии динамики библейских концептов и прецедентных феноменов в русской филологической традиции необходимо учитывать принцип преимущественной отнесенности концепта к той или иной книге Библии, что дает возможность анализировать концепт в аспекте концептосферы соответствующего библейского первоисточника. Прослеживание исторических судеб концептов и прецедентных феноменов библейского истока в русской филологической традиции – сама по себе чрезвычайно важная и актуальная проблема, так как это позволяет глубже осмыслить закономерности эволюции внутренней формы библейских концептов на русской почве, их роль в формировании литературного языка и в конечном итоге – понять специфику русской национальной духовности как неотъемлемой части общего евразийского культурного пространства, ориентированного на библейскую концептосферу <…> [196-199].