Обеление и восхваление

Начиная со времен перестройки появляется все больше и больше документов, освещающих те негативные стороны сталинской системы, о которых в советское время не принято было упоминать. Публикаций становится все больше. Они насчитывают уже не один десяток увесистых томов, счет начинает идти на сотни, достаточно посмотреть каталоги издательства РОССПЭН. Сфальсифицировать столь огромный объем конкретных фактов не представляется возможным. Человека, который до сих пор не хочет этим документам верить, в чем-либо убедить уже будет невозможно. Поэтому на таких лучше всего просто махнуть рукой. Потому то, что написано в данном разделе, рассчитано не на них, а на морально вменяемых читателей, и преследует цель не столько убедить, сколько изобличить.

Начнем с попыток обеления государственного капитализма, предпринимаемых новыми сталинистами. Наиболее редко они отваживались на защиту внешней политики СССР. Потому ограничимся всего одним примером. К 15-й годовщине вывода советских войск из Афганистана в РК появилась передовица, где критиковали ведущую одной из телепередач: «Забыла ведущая сказать и то, что Советский Союз за эту действительную, а не лицемерную миротворческую акцию подвергался бешеным нападкам со стороны так называемой международной общественности, что его без устали грызли внутренние «демократы». Все двуличие и подлость «демократов» и мировой общественности хорошо видно сегодня, когда Афганистан и вправду оккупирован, когда американцы бомбили афганские города, долбили их ракетами… Советские войска тогда и вправду боролись против мирового терроризма…»²³⁸. Итак, афганская война была со стороны СССР действительной и нелицемерной миротворческой акцией. И это было написано именно так, хотя еще в годы перестройки стало известно, что советские войска пришли в Афганистан как оккупанты. А методы, которыми в декабре 1979 г. советский спецназ сверг законное правительство Афганистана, вполне достойны американских коммандос²³⁹. Афганская война – это одно из проявлений империалистической природы СССР и советского государственного капитализма. В этом наша страна ничем не отличается от США. И марксисты должны относиться ко всем войнам империалистических держав с одинаковым осуждением. Но новые сталинисты демонстрируют двойной стандарт и лицемерие. Многократно осуждая американский империализм, они не только не осуждают советский, но даже и пытаются взять его под защиту, как вы могли убедиться по вышеприведенной цитате.

Аналогичное поведение проявляется у новых сталинистов и при анализе внутренней политики. Неоднократно и по делу разоблачая буржуазную демократию, они порой доходили до того, что противопоставляли ей демократию в СССР, хотя у нас последние остатки демократизма испарились из политической системы еще в конце 1920-х гг. Вот что писал некто И.Старовер о сталинской конституции 1936 года: «В отличие от современных демократических прав, конституционные права советского человека не оставались на бумаге, а претворялись в жизнь»²⁴⁰. Сейчас статьи какого-то Старовера замелькали на страницах журнала «Против течения»******. Если это тот же, то очень хотелось бы его спросить, сколько раз удалось бы в советское время выпустить такой же незарегистрированный журнал, и какие бы это имело последствия для его издателей? Бывшие красные диссиденты могут вам подтвердить – конституционная свобода слова в СССР была такая, что мало не покажется. И так же точно обстояло дело со многими другими демократическими правами.

Иногда новые сталинисты стеснялись настолько неприкрыто лицемерить, а порой даже и подавали робкие голоса критики, правда, относились они только к «хрущевско-брежневскому периоду»²⁴¹. Однако говоря о сталинском «социализме» в целом, они предпочитали не лгать так откровенно, а просто обходить вопрос о соблюдении конституционных прав граждан стороной. Так в методических советах для агитаторов во время президентских выборов вопрос о политической системе СССР (у нас сейчас свобода, а тогда был тоталитаризм) предложено было убалтывать по принципу: на хрена вам рассуждать о советском недемократизме, если нынешняя демократия вас не кормит²⁴²? Как видим, альтернативы у сторонников государственного капитализма две: или лицемерить или подобно страусам прятать голову в песок, не замечая проблему.

Но во внутренней политике СССР были и куда более неприглядные аспекты. Известно, что в годы сталинской диктатуры господствующий класс проводил массовые репрессии как в отношении коммунистов, так и в отношении трудящихся классов – рабочих и крестьян, а также широко использовал подневольный труд в его различных формах. Отношение к этому комплексу насилия над трудящимися характеризует новых сталинистов лучше всего. Известно, что для Шапинова сталиниские репрессии – «так называемые»²⁴³, о чем он даже и упоминать считает нужным лишь мимоходом. А вот А.Глебов даже взгрустнул об их преимуществах. Он взялся рассказать о кризисе государственного капитализма в Польше, когда вспыхнуло рабочее движение во главе с профсоюзом «Солидарность». Анализ кризиса он начал с рассказа о нерациональной экономической политике в области внешней торговли, которую проводили в 1970-е годы партия и правительство во главе с Э.Гереком. И далее пишет о ней: «Это недоумство в масштабах целого государства при Сталине расценивали как «вредительство» - чиновников, допускавших такие промахи, сажали или расстреливали. Но в Польше руководство давно отказалось от таких методов». С явным сожалением он продолжает: «Объявив 13 декабря 1981 г. военное положение, польские власти арестовали и интернировали около 6 тыс. деятелей оппозиции (единственный случай применения оружия произошел на шахте «Буек», где погибли 9 шахтеров). То, что сделали польские генералы, мало походило на "репрессии". Валенса был помещен на правительственной вилле - на ней в свое время под домашним арестом содержался Гомулка. Остальных разместили в домах отдыха и пансионатах МВД, превращенных в "места заключения". После освобождения большая часть вернулась на свои рабочие места – им сохранили стаж и выплатили денежную компенсацию»²⁴⁴. Да, до Сталина им было далеко. Даже репрессировать, как следует, не умели!

Еще дальше пошел Пихорович. Глебов всего лишь стосковался по репрессиям, а Пихорович дал теоретическое оправдание сталинскому ГУЛАГу: «Что касается стимуляции труда, то в идеале ее вообще не должно быть, но если в переходный период без нее не обойтись, то значительно лучше непосредственное принуждение к труду, чем опосредованное обменом. Во-первых, непосредственное принуждение при безусловном обеспечении первичных жизненных потребностей значительно человечней, чем принуждение под угрозой голодной смерти»²⁴⁵. В переводе на простой человеческий язык это высокоумное рассуждение означает: при социализме рабский труд предпочтительнее наемного, потому что раба можно эксплуатировать не нанимая, а значит без посредства товарно-денежных отношений (или, как выразился Пихорович, «опосредования обменом»). Скажите после этого: были ли слова о маске и зверином лице преувеличением и клеветой?

Нельзя отрицать, что в истории противостояние классов нередко приобретает очень жестокие формы, нередко вынужденно жестокие, ибо таков оказывается объективный расклад классовых сил и перекрещение классовых интересов. Но можно ли на этом основании отказаться от моральных оценок таких форм и тем более теоретически оправдывать насилие эксплуататоров над трудящимися классами? Делать так нельзя, тем более говоря о периоде социализма. Ведь смысл социалистической революции состоит в том, чтобы соединить наконец исторические и моральные критерии общественной деятельности²⁴⁶. Потому позиция Шапинова, Глебова и Пихоровича не только антигуманна, но и аморальна – они называют себя коммунистами и оправдывают репрессии в отношении трудящихся классов.

Идем дальше. В СССР была развитая партийно-государственная бюрократия – целая армия номенклатурщиков. Мы, марксисты, считаем ее государственной буржуазией. По нашему мнению, сложившаяся в СССР система разделения труда и производственных отношений порождала и воспроизводила классовое неравенство. Эти «тоже марксисты» хорошо слышали о негативных отзывах в адрес советской бюрократии. Но подобную нападку на детище Сталина они отражают так, что становится просто противно. Например, Н.Кузьменко просто отрицает существование эксплуататоров в СССР. «Очень часто, когда начинаешь разъяснять трудящимся, что основой любого буржуазного общества является эксплуа­тация человека человеком, в ответ слышишь нелепицу, что, мол, и при социализ­ме была эксплуатация, только в роли эксплуататора выступало государство»²⁴⁷. Этот тезис она просто объявляет руховской пропагандой. А чтобы его опровергнуть, она молчит о существовании номенклатуры, но зато начинает рассказывать о структуре фондов потребления в СССР. Как известно, там был большой удельный вес фонда общего потребления, через который часть изъятого у трудящихся продукта возвращалась им в виде дотаций. Как она сказала, «все почти даром, за копейки». Эту структуру советского фонда потребления Кузьменко выдала за блага социализма и неотразимый контрдовод против тезиса об эксплуатации. Какая, мол, эксплуатация, если государство все изъятое отдавало назад трудящимся. Попутно она даже о государственных капиталовложениях из этих изъятых средств забыла. Хотя известно, что в ХХ веке во всех развитых капиталистических странах появились три статьи расходов (образование, здравоохранение, социальное обеспечение), которые удовлетворяются именно за счет разных видов фондов общего потребления. Очевидно и там, если следовать этой логике, эксплуатации не было. Статья кончается призывом «Так что - за наше революционное дело, товарищи!» Видимо, сажать на шею хорошего буржуя!

Другие авторы более изощренны. Они не отрицают огульным образом существование бюрократии, но поскольку у нее в обществе были определенные социальные функции, они из этого выводят ее необходимость, а критику бюрократии сводят к второстепенным моментам. «Да, у руководителей уже тогда были определенные привилегии. Но, учи­тывая то, с каким напряжением они работали, какая мера ответственности на них была возложена, для нас эти привилегии представляются сегодня совершенно несущественными»²⁴⁸. Видите, функция у нее была такая, что ей привилегии полагались. Но узнаете ли вы руку и стиль? Это пишет тот самый Ломакин, который уже ходил в холуях у «красного» миллионера Бойко. Теперь он решил защитить память советской буржуазии.

Вот что сообщает Ломакину Ф.Энгельс: «Все возраставшая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу могла со временем вырасти в господство над обществом…» «…В основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо общественной должностной функции, и политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло». «…Всякая политическая власть основывается первоначально на какой-нибудь экономической, общественной функции…»²⁴⁹. Но почему происходит именно так? Энгельс объясняет и это: «…Пока человеческий труд был еще так малопроизводителен, что давал только ничтожный избыток над необходимыми жиз­ненными средствами, до тех пор рост производительных сил, расширение обмена, развитие государства и права, создание искусства и науки — все это было возможно лишь при помощи усиленного разделения труда, имевшего своей основой крупное разделение труда между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой». Частично повторяясь, он пишет: «До тех пор, пока действительно трудящееся население настолько поглощено своим необходимым трудом, что у него не остается времени для имеющих общее значение общественных дел - для руководства работами, ведения государственных дел, для отправле­ния правосудия, занятия искусством, наукой и т. д., - до тех пор неизбежно было существование особого класса, который, будучи свободным от действительного труда, заведовал указанными делами; при этом он никогда не упускал случая, чтобы, во имя своих собственных выгод, взваливать на трудящиеся массы все большее бремя труда»²⁵⁰. Понятно, откуда доплаты за «меру ответственности»?

Ломакинская апологетика государственной буржуазии напоминает «социализм» Евгения Дюринга, который в свое время подверг разгромной критике Фридрих Энгельс. Дюринг в своих проектах социалистического переустройства общества хотел «сохранить старое разделение труда во всех существенных чертах»²⁵¹. Ломакин тоже хотел бы видеть социализм, при котором остается старое разделение труда и социальное неравенство. Во всяком случае, он даже оправдывает это положение. Но чтобы даже у Дюрингов наших дней не оставалось никаких сомнений, Энгельс 130 лет назад четко сформулировал: «Следовательно, в основе деления на классы лежит закон разделения труда»²⁵². Поэтому переход к коммунизму предполагает «уничтожение старого разделения труда». «Старый способ производства должен быть, следовательно, коренным образом перевернут, и в особенности должно исчезнуть старое разделение труда»²⁵³. Развивая разбросанные по «Анти-Дюрингу» мысли Энгельса, Э.Никишина, один из лучших марксистских публицистов СНГ, пришла к выводу, что содержанием грядущего нового способа производства будет свободная перемена разнообразных деятельностей²⁵⁴.******* В свете этого столь милых Ломакину «руководителей» ожидает вовсе незавидная судьба. Помнится, в 90-е годы перед какими-то очередными выборами по телевидению прошел показушный репортаж, как Кучма поливает огурцы у себя на даче и даже ковыряется лопатой в земле. После победы социалистической революции буржуи и чиновники быстро узнают, что такое держать лопату в руках не только перед видеокамерой, но и в реальной жизни. Мы их научим всему, на что способны нормальные граждане. А с другой стороны даже кухарки постигнут искусство управления государством еще прежде, чем оно окончательно отомрет. Как выразился Энгельс, не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии.

В оправдании советских номенклатурщиков Ломакину вторит Пихорович. Он, правда, подходит к проблеме более хитро и все-таки предлагает преодолевать старое разделение труда, но так… чтобы оно осталось. В этом и суть его хитрости: «Стимулирования труда быть не должно. А если в нем возникает необходимость (социализм – это ведь не полный коммунизм), то для этого должно использоваться само снятие разделения труда. Нужно сказать, что это используется уже и при капитализме - повышение по службе само по себе служит неплохим стимулом независимо от связанного с этим увеличения доходов. При социализме такая система должна быть доведена до совершенства: будешь хорошо исполнять эту работу, наградой тебе будет служить то, что ты ее исполнять не будешь, а будешь исполнять другую - более интересную. Сохраняется только возрастное разделение труда»²⁵⁵. Итак, при социализме Пихоровича сохраняется иерархия профессий (с интересной и неинтересной работой), есть какие-то начальники, которые двигают по ней остальных, сохраняется служебная лестница, карьера – одним словом, современное разделение труда во всем его блеске. Но именно это называет Пихорович «снятием разделения труда». Прежде чем думать о коммунизме, Пихоровичу следовало бы убить в себе феодала и дорасти до капиталистического понимания проблемы: смена видов деятельности в течение жизни, отнюдь не социализм и не упразднение структуры разделенного труда. Еще Энгельс отмечал в XIX в., что при капитализме «природа крупной промышленности обуславливает перемену труда, движение функций, всестороннюю подвижность рабочего» и что перемена труда прокладывает себе путь «как непреодолимый естественный закон»²⁵⁶.

В сущности, в идеях Пихоровича перед нами вновь встает тень Евгения Дюринга. Говоря об изменениях, которые произойдут с общественным разделением труда, Дюринг отмечал, что «наряду со способностями будет играть роль и личная склонность: «Привлекательность восхождения к таким родам деятельности, которые требуют больших способностей и предварительной подготовки, будет покоиться исключительно на склонности к соответствующему занятию и на удовольствии от выполнения именно этой и никакой другой вещи»²⁵⁷. Чем не Пихорович? Особенно если учесть, что оба признавали существующее разделение труда как данность. И вновь Энгельс пишет через года Дюрингам наших дней: «Выходит, что общество в целом должно стать господином средств производства лишь для того, чтобы каждый отдельный член общества оставался рабом своих средств производства, получив только право выбрать, какое средство производства должно порабощать его»²⁵⁸.

Социализм в трактовке Пихоровича становится похож на капитализм как брат-близнец. Доказать отличие такого социализма от капитализма можно только при помощи непрерывных подтасовок и фальсификаций. При этом сталинисты сами себя непрерывно разоблачают. Ведь если по типу разделения труда коммунистическая формация не отличается принципиально от предыдущих, то правомерно предположить, что и появиться она может в любую эпоху. Опять говорит Пихорович: «Ведь с точки зрения материальных ресурсов для коммунизма не так уж много и надо – небольшой излишек над научно обоснованной потребностью, который бы гарантировал уверенность в завтрашнем дне. А у нас этой уверенности было - хоть отбавляй. Некоторые до сих пор надеются, что все как-нибудь наладится. Ресурсов у нас было вполне достаточно. Вспомните, у нас ведь хлебом скот кормили. И мяса было на душу населения в четыре раза больше, чем сейчас. Образование бесплатное, медобслуживание - бесплатное. И с каждым годом страна все больше богатела. А там ведь речь шла на первое время всего-то о бесплатном транспорте да еще каких-то там мелочах (это для начала перехода к коммунизму – Ю.Ш.)»²⁵⁹. Этот бред просто жалко обрывать. Его хочется цитировать полностью. Пихоровича так понесло, что он начисто забыл: для коммунизма необходима определенная материальная база, то есть такой уровень развития производительных сил, который делает ненужным современное разделение труда. Нужен иной уровень механизации, автоматизации, системы связи и организации управления. Пихорович даже забыл о компьютерной системе ОГАС, которую он пропагандирует как условие коммунизма (подробнее речь о ней далее). Его коммунизм был бы возможен даже в древнем Риме! Ведь еще со времен перехода к производящему хозяйству, то есть с тех времен, когда люди бросили охоту и собирательство и занялись земледелием и скотоводством, у них был гарантированный излишек продукции над объективными потребностями. Была и социальная иерархия, были и начальники, которым доплачивали за «вредность работы» их подчиненные.

«Социализм» новых сталинистов при внимательном рассмотрении неумолимо превращается в заурядное классовое общество. А иначе и быть не может, если срисовывать идеал социализма с эксплуататорского строя, пусть даже и построенного таким гением, как Сталин. Цена социализма по-сталински, как видим, невелика. Обычно трудящихся эксплуатируют не таясь, а здесь с ними будут делать то же самое, но говорить им, что они живут в царстве свободы. Как это называется? Лицемерие.

Но, пожалуй, наивысшего неприличия и цинизма достигают новые сталинисты, когда пишут о голоде 1933 года. Насильственная коллективизация и вызванный ею голод – составляют одну из самых мрачных страниц в истории сталинизма, потому ничего удивительного, что новые сталинисты не раз пытались оторвать сталинизм от позорного столба, к которому его пригвоздила история за эти деяния. Вокруг коллективизации они нагромоздили немало фантастических нелепиц. Так Пихорович, специализирующийся на апологетике сталинизма, утверждает, что «когда большевики проводили коллективизацию, они обеспечили ее самыми лучшими в то время тракторами в массовом количестве…»²⁶⁰. Это зады сталинистской пропаганды, потому что массовое производство тракторов развернулось в СССР уже после начала коллективизации. Весной 1931 г. на один трактор приходилось около 1000 га колхозной земли²⁶¹. А.Будило уверяет, что коллективизация была средством предотвратить угрозу буржуазной контрреволюции в СССР: «Как только были накоплены мало-мальски серьезные средства, нэп была свернута и СССР приступил ускоренными темпами к развитию крупной социалистической индустрии и коллективизации сельского хозяйства. Промедли тогда руководство еще на один-два года и буржуазная «перестройка», то есть контрреволюция, свершилась бы не во второй половине 80-х, а еще в начале 30-х годов»²⁶². Это тоже фальсификация истории, хотя и не такая примитивная, как у Пихоровича. Будило забывает, что по изначальным планам первой пятилетки государство не ставило задачу сплошной коллективизации и ликвидации присущих нэпу экономических отношений с крестьянством. Эти задачи возникли в процессе индустриализации и были ее следствием. Средства для строительства промышленности государство изымало у населения, а экономический механизм нэпа не позволял ограбить крестьянство. Отсюда и сплошная коллективизация. Во-вторых, конечный результат классовой борьбы, развернувшейся в деревне, не имеет никакого отношения к упреждению буржуазной контрреволюции. Достаточно спросить, а какой класс в ней победил? Как мы знаем, крестьянство было частично лишено собственности и загнано в контролируемые государством колхозы, попав таким образом в зависимость от класса государственной буржуазии – номенклатурщиков. Какое отношение может иметь этот результат к защите социализма от угрозы контрреволюции? Аналогии ему нужно искать в других эпохах и в истории становления совсем другого строя, чем социализм. Ближайшей аналогией сталинской коллективизации будет система огораживаний и первоначальное накопление капитала в Англии. Как известно, лишение непосредственного производителя средств производства – это начальный этап истории капитализма. Но куда там новым сталинистам до твердого рассудка. Уже не раз оскандалившийся Пихорович как эхо Сталина повторяет официальную версию о кулацкой опасности, как причине коллективизации. Мол, кулак в 1928 г. до того распоясался, что даже для засева полей на следующий год уже требовалось насилие²⁶³. Он словно не знает или не хочет знать, что богатые крестьяне и кулаки просто отказывались продавать зерно, а потом и сеять хлеб из-за закупочных цен государства, которые делали товарное земледелие экономически невыгодным. О причинах такой ценовой политики уже было сказано: это была неудачная попытка ограбить деревню, за которой последовала более масштабная и результативная – коллективизация.

Но все эти небылицы о коллективизации есть не более чем артподготовка новых сталинистов к штурму главной проблемы – голода. Некоторым из них хватало сил ее отрицать начисто. Так Манчук писал, что «голодомор» 1933 г. это всего лишь «руховская сказочка»²⁶⁴. «Голодомор» это и в правду буржуазная пропагандистская выдумка, но голод-то был! Потому более трезвые авторы его не отрицали, но зато выгораживали режим. Возьмем для начала статью некоего И.Коротича. Прежде всего, тем кто спекулирует на этой трагедии, Коротич бросил типично мещанское, что никто из запевал голодомора никогда не сделал ничего морально полезного. И в целом получается обвинение в духе: работать надо, а не рассуждать. Но несмотря на этот грозный призыв, столь обожаемый всеми приверженцами классового неравенства, нужно все-таки изыскать время хотя бы для размышлений вот над такими словами Коротича: «Без зовнішньої допомоги зерном голоду неможливо було уникнути, а просити цю допомогу у ворожих держав було марно»²⁶⁵. Правда, просто? Не виноват сталинский режим в голоде: империалисты зерно не продавали. На самом же деле стоит лишь чуть-чуть копнуть, чтобы это обеление режима развалилось как карточный домик. Во-первых, существовала такая организация как Международная рабочая помощь. Во время голода 1921 г. она закупала продовольствие и предоставляла его советским гражданам. Почему бы она не смогла делать то же в 1933? Во-вторых, 1933 г. это разгар мирового экономического кризиса. Да будет Коротичу известно, что он привел к резкому падению цен на продовольствие на мировых рынках, но даже при этом капиталистические хозяйства не находили ему сбыта. Именно в это время администрация американского президента Рузвельта начала скупать и уничтожать залежалые излишки, чтобы хоть как-то поддержать разоряющихся американских фермеров. Да империалисты с радостью продали бы хлеб Советскому Союзу по его первой просьбе. Но сталинский режим не только не пошел на это. Он вел себя совсем наоборот. Экспортная статистика говорит, что несмотря на голод, СССР продолжал гнать зерно на мировые рынки по бросовым ценам²⁶⁶. Физический объем экспорта уменьшился почти в три раза, но вывоз зерна не прекратился.

Поскольку путь Коротича явно бесперспективен, по-иному подошел к проблеме голода некто Н.Волошин. Он решил пересказать официальную версию, подсмотренную им в данных советской статистики и сочинениях Сталина. «Валовый сбор зерновых в 1932 г. был чуть большим чем в 1931 г., не отмеченном голодом. Тогда возникает вопрос, почему в 1932 г. засыпали в государственные закрома зерна меньше по сравнению с 1931 г.?... Советское правительство, сообразуясь с благими намерениями «расширить базу товарооборота между городом и деревней…» разрешило своим постановлением от 6 мая 1932 г. крестьянским хозяйствам (по нынешнему фермерам), колхозам и совхозам СВОБОДНУЮ РЫНОЧНУЮ ТОРГОВЛЮ ХЛЕБОМ.

Что за этим последовало, догадаться не трудно. Вот что пишет в своей книге «Вопросы ленинизма» по этому вопросу сам Сталин: «...крестьянин прикидывал так: «объявлена колхозная торговля хлебом, легализована рыночная цена, на рынке я могу за то же количество хлеба получить больше, чем при сдаче хлеба государству, - стало быть, ежели я не дурак, я должен хлеб попридержать, сдавать его государству меньше...» При этом надо учитывать, что к 1933 г. в стране 25% крестьянских дворов были еще не в колхозах.

После указанного постановления правительства о легализации рыночной торговли хлебом совхозы, колхозы и крестьяне-единоличники, зерно, подлежащее сдаче государству, стали продавать на сторону, прятать, оставив рабочие массы промышленных городов без хлеба.

Поняв пагубность рынка зерна, Сталин по поводу надвигающегося голода в январе 1933 г. заявил: «Мы виноваты в том, что не разглядели отрицательных сторон колхозной (читай рыночной) торговли хлебом…» Вот и вся правда о голоде 1933 г.!»²⁶⁷. Эту гнусность Волошин декламирует в дуэте с Пихоровичем. Ибо Василий Пихорович даже чуть раньше его написал то же самое, хотя и не так развернуто. Он уверяет, что крестьяне скрыли хлеб, так как хотели им торговать, потому что вышло соответствующее разрешение Совнаркома от 6 мая 1932 г. Якобы это была одна из причин голода²⁶⁸. Пихоровичу и Волошину хочется плюнуть в глаза: если крестьяне сокрыли хлеб, то почему же они его не ели, а вместо этого помирали с голоду? Назло «Советской» власти? Они глумятся над памятью жертв сталинизма.

Есть в их рассуждениях и фактическая неточность. Они верят данным официальной статистики об урожае зерна. Между тем, в связи с провалом первой пятилетки социально-экономическая статистика за 1932 г. подверглась целенаправленной фальсификации. Иначе не объяснишь, почему Политбюро ЦК ВКП(б) запретило публиковать любые статистические данные иначе как через Госплан и распорядилось изъять у других служб все подготовленные ими статистические материалы, в то время как раньше статистические службы такого ограничения не имели.

А Пихорович не устает упражнять свою изобретательность в оправдании голода. Так еще одну причину голода он видит в безразличии крестьянина к работе в колхозе, мол, тот привык работать только на себя. Это верно, но он умалчивает, ради чего этих крестьян стоило насильственно загонять в колхозы. Вместо этого Пихорович пишет: «Все, що зробили більшовики - це спробували перенести його (голоду – Ю.Ш.) епіцентр з міста в село. Мета, яку вони при цьому переслідували ніяк не може бути названа благородною: під загрозою голодної смерті заставити селян працювати на колгоспному полі так же сумлінно, як і на власному. I метод спрацював блискуче. Ще б пак! Адже він перевірений століттями капіталістичної експлуатації. Капіталізм його застосовує щорічно і щоденно до всіх трудящих. Вже в наступному році ситуацію вдалося повністю виправити»²⁶⁹. Если бы Пихоровичу хватило сил признать, что этот метод и был применен капитализмом, который он не приемлет, его рассуждение не выглядело бы отталкивающе. Но ведь Пихорович оправдывает то, что для него служит образцом социализма, примером для подражания. Так что остается заключить одно: для Пихоровича цель оправдывает средства. Разве это не звериный оскал из-под маски?

Правда, небезызвестный Шапинов не так давно что-то пискнул на счет «домашней нравственности». Мол, когда делают историю, о средствах не думают, ибо к их выбору принуждает логика исторического процесса. Оно-то так, но это еще не вся правда. Во-первых, исторический детерминизм носит не жесткий, а вероятностный характер, а во-вторых, человек на индивидуальном уровне способен выбирать каково его место в объективно идущих процессах. Таким образом, история обеспечивает своим участникам известную свободу выбора, в том числе и применяемых средств. А после этого пусть Шапинов возьмет советский учебник по основам марксистской этики и посмотрит, что там написано. Там же, оказывается, прямо сказано, что средства достижения и сама цель находятся между собой в диалектической связи. Неадекватный выбор средств может трансформировать цель до полной противоположности. Подтверждение этому мы и наблюдаем в облике скалящихся сталинистов.

Но Пихорович продолжает оправдания. Он заявляет, что большинство критиков коллективизации совершают важную ошибку: «Вони абстрагуються від того, що до війни тоді залишалося менше десяти років». Похоже, Пихорович уверен, что советское руководство знало, когда начнется война. Видимо, в штате у Сталина числилась какая-то ясновидица Ванга, а может быть и сам Вольф Мессинг давал ему консультации еще до официального бегства в Советский Союз (это было в конце 1939 г.).

Но если здесь можно посмеяться, то следующий оправдательный пассаж опять вызывает негодование. Тем, кто возмущается числом голодных смертей, Пихорович отвечает по принципу Паниковского: а ты кто такой? Дескать, сейчас тоже народ вымирает²⁷⁰. Этот прием Пихорович применил на беду себе. Буквально через год после его разглагольствований история предоставила очень интересный материал для размышлений, кто лицемернее: сталинисты или буржуазные либералы? После неурожая 2003 г. над Украиной впервые после 1946 г. вновь замаячил призрак голода. И что сделал в этих условиях антинародный режим Кучмы-Януковича? Он свернул зерновой экспорт, потратил немалые средства, закупил зерно, и голод не наступил. Сталинский режим на это не пошел. Он не на секунду не прекратил экспорт зерна, за счет продажи которого находились средства для покупки оборудования, обеспечивавшие головокружительный бег индустриализации. И это несмотря на то, что по официальной идеологической версии индустриализация была не самоцелью, а условием общества социальной справедливости, ради него и затевалась.

Разумеется, шаг украинской буржуазии не был продиктован гуманными соображениями. Для режима, который организовал народу Украины вымирание со средней скоростью 320 тысяч человек в год, гуманизм является пустым звуком. Просто Кучма в это время был занят операцией «преемник». Как писала одна из марксистских газет, он делал все, «чтобы Кучма продолжился в Януковиче». Социальные катаклизмы, связанные с голодом, ей могли явно помешать, настроив избирателей против и так не слишком популярного кандидата.

Здесь, кстати, можно заметить очень интересное классовое преимущество такой формы господства капитала, как буржуазная демократия, над бюрократической деспотией. Буржуазная демократия заставляет иногда господствующий класс считаться с интересами класса эксплуатируемого, даже если он не способен их самостоятельно выразить, подобно современному украинскому пролетариату. Конечно, иногда, а не всегда. А вот в режимах, подобных сталинскому, господствующий класс в достижении своих целей может всегда идти напролом, даже если ценой такого движения будут миллионы жизней. Но не подумайте, что я сторонник буржуазной демократии. Ибо как только эта форма господства капитала дает осечку, и удержать эксплуатируемых в узде с ее помощью не удается, она тут же напоминает, что есть и другие формы диктатуры буржуазии – в роде тех, от которых млеют Глебов с Пихоровичем.

Говорят, от великого до смешного один шаг. Именно его теперь и предстоит сделать. Основные попытки обеления государственного капитализма в СССР мы рассмотрели, а теперь взглянем на то, как новые сталинисты его прославляют. Местами это бывает очень даже весело. Сейчас перед нами пройдет длинная вереница «преимуществ социализма», разумеется, с их последующим разоблачением.

Первым выходит на подиум замшелый тезис о том, что при социализме экономика растет более быстрыми темпами, чем при капитализме, и сельское хозяйство отлаженное, и энергетика невиданными темпами развивалась²⁷¹. Сталинисты годами цеплялись и цепляются за этот тезис: «Советское социалистическое государство, распространив государственную собственность на все то производство, которое до революции было капиталистическим, осуществив коллективизацию крестьянской собственности, получило темпы развития производства более высокие, чем любое капиталистическое государство». Но во-первых, темпы эти были выше не всегда и не у всех. К примеру, в Японии в послевоенный период они были выше советских. Стало быть, или это не есть важнейший признак социализма, или у нас социализма и не было. Но даже если бы это был признак социализма, пусть и второстепенный, совершенно нельзя понять, в чем его преимущество. Ну и что, что экономика растет быстрее? Главное, как живет при этом человек. Экономическая политика советского правительства любыми способами преследовала цель опережающего развития тяжелых отраслей промышленности по отношению к легким. В результате советские люди своим трудом питали огромного индустриального гиганта, от которого им почти не было отдачи. Во всяком случае, не будь эта политика столь упорной, уровень жизни, достигнутый в сравнительно благоприятное хрущевско-брежневское время, мог бы быть еще выше.

Поэтому, какими бы ни были темпы роста производства, дабы убедить своих сограждан, что в СССР был социализм, новым сталинистам все равно нужно доказывать, что советская экономическая система была повернута лицом к человеку, при чем так, как не поворачивается ни одна капиталистическая экономика. Точно подтверждая, что дело не в темпах роста, одна из передовиц РК гласила: «Еще лучше для современных производительных сил, если труд людей планомерно организован на уровне всей страны и разумно скооперирован на международном уровне. Именно такого рода производительные силы и производственные отношения сложились у нас за годы Советской власти»²⁷². При такой постановке вопроса нам уже есть о чем поговорить предметно. Возьмем для начала пресловутую планомерность ведения хозяйства в СССР. Советская экономика никогда не развивалась таким образом. Достаточно сказать, что из 12 пятилетних планов более-менее был выполнен только один (на 1966-1970 гг.). А для легендарных первых пятилеток и вовсе была характерна самая настоящая анархия производства²⁷³. Как выразился в свое время английский историк Тони Клифф после тщательного анализа социально-экономических отношений в СССР, «русская экономика является какой угодно, но только не плановой»²⁷⁴.

По поводу разумной производственной кооперации СССР и мировой экономики сперва послушаем самих новых сталинистов. Так одна особа написала, что раньше «Украина относилась к государствам с плановой экономикой, в котором все было продумано так, что никакие мировые колебания не могли существенно повлиять на ее развитие»²⁷⁵. Обратите внимание на заголовок статьи – «Рост цен на бензин продолжается». Она была написана, чтобы противопоставить положение современной Украины тому выгодному состоянию, в котором пребывал СССР. Но трудно, наверное, найти человека, который не знает, какую роль сыграли в советской истории мировые цены на нефть и газ. Когда они подскочили в 70-е гг., тогдашнее правительство стало решать все текущие социально-экономические проблемы страны за счет их экспорта. Когда же в 80-е годы мировые цены на углеводороды упали, Советский Союз оказался перед теми же проблемами, что и в 70-е гг., только они обострились еще больше, а поток нефтедолларов изрядно ослаб, и смягчать проблемы стало нечем. А дальше была перестройка…

Еще один фантазер сообщает следующее: «В подальшому якраз радянська влада за рахунок розвитку колгоспного сільського господарства, повністю ліквідувала всілякі передумови виникнення голоду, чим користується і нинішня антинародна, злісно антирадянська влада… Якраз за радянської влади було покінчено остаточно навіть з найменшими можливостями голоду при найнесприятливіших природних умовах»²⁷⁶. Но как же не знать, что с 1962 г. Советский Союз непрерывно импортировал зерно, ибо собственное сельское хозяйство не могло удовлетворить внутренние потребности. А решалась проблема за счет нефтедолларов. Такая вот разумная кооперация на мировом уровне у страны с богатейшими запасами черноземов.

Но что вы ко всему цепляетесь, скажут иные сталинисты. Может с планомерностью-то и было не особо, и международная кооперация не всегда была рациональной, но жилось-то неплохо. С.Хмельник так прямо и рубит с плеча: «Начнем с главного: деньги на одежду и обувь у народа были!». А теперь обратите внимание, в какое место она рубанула: она так пыталась парировать тем, кто жалуется на дефицит товаров в СССР²⁷⁷. После этого оцените, как она промахнулась. Что толку от наличия денег, если товаров-то все равно не хватало. Знаменитый дефицит еще не всеми забыт. А в 30-е годы уровень жизни был так низок, что многим гражданам СССР едва хватало денег даже на еду. Не всегда было хорошо и в те времена.

- Да что вы говорите! – встрепенется Дмитрук. – При Сталине каждый год цены снижали, а сейчас они все время растут²⁷⁸.

В свое время у В.Пихоровича была статья с хорошим заголовком «Невежество на службе буржуазии». Это характеристика как раз применимая к данному случаю. Снижение цен наблюдалось в СССР на коротком отрезке его истории – в конце 1940-х – начале 1950-х гг. Все остальные периоды советской экономической истории сопровождались инфляцией и ростом цен. Но перед нами нет никакого преимущества созревшего сталинского «социализма». В.Дмитрук, как и его покойные вдохновители из отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), просто не знает экономической истории мирового капитализма. Крупный специалист по истории XIX в., Эрик Хобсбаум, отмечает, что в развитых капиталистических странах то была эпоха непрерывного падения цен на промтовары. Да и сейчас это явление можно местами наблюдать, хотя последние 100 лет общий уровень цен растет, а деньги обесцениваются. В качестве примера можно привести компьютерную технику: на украинском рынке падение цен на нее в последние годы очевидно. Механизм снижения цен при капитализме был подробно исследован еще Марксом в «Капитале». Так что не тянут сталинские снижения цен на высокое звание преимущества социализма. Ничего специфически социалистического в них нет.

Еще одно благое дело «социализма» В.Дмитрук видит в жилищно-коммунальной политике: «Получение достойного жилья было для нас таким же естественным правом, как и право жить и дышать воздухом»²⁷⁹. Такое было. Но далеко не всегда. Это результат жилищной политики Н.С.Хрущева, на голову которого новые сталинисты изрыгают проклятия. А вот при их любимце Сталине трудящиеся ютились в бараках, полуподвалах и переполненных коммуналках. Иметь свою отдельную квартиру было тогда недостижимым счастьем. Не имей В.Дмитрук счастья быть лишенным чувства стыда, он бы постеснялся приписать к преимуществам «социализма» то, что появилось в эпоху, которую он считает периодом деформации «социализма»! И кстати говоря, даже несмотря на массовое жилищное строительство по обеспечению жилплощадью СССР так и не достиг показателей развитых капиталистических стран.

Особый предмет гордости классических сталинистов такое сомнительное «преимущество социализма», как государственная монополия на производство и торговлю винно-водочными изделиями. В РК об этой монополии не раз сладострастно вздыхали²⁸⁰. Бессмысленно было бы оспаривать их слова, что эта монополия была важным источником пополнения государственного бюджета, ибо это так. Но вот напомнить им ее моральную оценку не помешает. В свое время большевики отменили эту монополию. Как говорил Ленин, «мы будем торговать всем, кроме икон и водки». Иначе большевики поступить не имели права. Разве могла Советская власть наживаться на спаивании рабочих и крестьян? Но прошло время и «практичный большевик» Сталин восстановил водочную монополию. В бюджет опять потекли «пьяные деньги». Номенклатурщики не представляли рабоче-крестьянскую власть и могли себе это позволить. А вот сталинисты, поддерживая и пропагандируя их водочную политику, в очередной раз показывают, что они не с трудовым народом, а с его врагами.

Новые сталинисты после обособления пока не занимались этим, но и особых слов осуждения от них что-то слышать не приходилось. Во всяком случае, свой голос пока подал лишь Пихорович, и то в такой манере, чтобы вышло оправдание Сталина. По голословной версии Пихоровича эта монополия в сталинские времена объявлялась государственнокапиталистической, а не социалистической мерой. Думаю, что Сталин по меньшей мере удивился бы.

Но не хлебом единым жив человек. Нельзя свести всю его жизнь к потреблению. Тот у кого такое происходит, получил от левого философа Г.Маркузе презрительное прозвище «одномерного человека». Новые сталинисты с подобным отношением вполне солидарны и потому не пытаются свести преимущества социализма к потребительской сфере. И это правильно. Человек еще и трудится. При этом социалисты всех времен хотели, чтобы труд превратился из средства угнетения в источник радости, чтобы он приобрел творческий характер. Новые сталинисты уверяют, что примерно так и было в СССР: «Предполагалось, что механизация и автоматизация приведет к освобождению человека от тяжелого, изнурительного, монотонного, отупляющего физического труда, создаст условия для того, чтобы каждый получил возможность заниматься только творческим трудом, развивать свои творческие способности. Опыт Советского Союза и других социалистических стран показал, что это не утопия, не кабинетная фантазия. Советский Союз благодаря индустриализации совершил фантастический рывок от массовой неграмотности своих граждан к поголовной грамотности и всеобщему среднему образованию, к тому, что культура стала поистине всенародным достоянием»²⁸¹. Обратите внимание, что выдвинутый в начале цитаты тезис доказывается в ее конце одной фразой, не имеющей никакого отношения к делу. Можно было бы процитировать всю статью, но поверьте, в ней нет никаких доказательств, что труд перестал изнурять и стал творческим.

Впрочем, некоторые авторы РК все же пытались наполнить этот абстрактный тезис конкретным содержанием. Например, некто О.Моренко утверждал, что превращению труда в источник радости способствовало отсутствие некоторых профессий при «социализме»: «Не только рабочий на заводском конвейере, но и работник еще более развращенной сферы непроизводительного труда – охранник, консьержка, гувернантка, лоточный торговец – жертвы частичной, не творческой деятельности (а ведь недавно этих специальностей в социалистическом обществе не было и без них прекрасно обходились)»²⁸². Но это же откровенное вранье: были в СССР и охранники, и лоточные торговцы, изредка встречались даже гувернантки. Другое дело, что их было заметно меньше. Но Моренко предпочел забыть о них совсем.

Но как же все-таки обстояло дело с избавлением от тяжелого и изнуряющего труда? С.Хмельник идет к доказательству с опорой на косвенные признаки: «В истории нашей страны были годы, когда люди трудились прежде всего на благо Родины». «Участвовать в социалистических соревнованиях было не только почетно - без этого просто не могли жить. Это была действительная потребность - работать с лучшим результатом, чем вчера». «Сейчас можно наблюдать совершенно противоположную тенденцию. Много и тяжело работать, по большому счету, никто не хо­чет. (И действительно, на благо чего?) Труд стал отчужденным от действительных потребностей человека. Поэтому практически каждый мечтает о том, как бы работать поменьше, а получать побольше»²⁸³. Выходит, что тогда было желание трудиться и труд был источником счастья, а сейчас все наоборот. Но и в советское время очень многие люди стремились работать меньше, а получать больше. Официальная пропаганда их клеймила как летунов и рвачей, но заставить много и тяжело работать могла только за счет премий и сдельной оплаты труда. Широко известно безразличие к труду, охватившее трудящихся в годы застоя. К тому времени энтузиазм, рожденный Октябрьской революцией, окончательно угас, и советский пролетариат плевал на работе в потолок, если его не побуждали к труду длинным рублем. Угасание энтузиазма тоже очень просто объясняется. В истории СССР не было лет, когда люди трудились на благо родины – были периоды, когда многие люди думали, что это так. Их убеждала в этом советская пропаганда. Но можно ли ей было верить до бесконечности, если каждый раз благо родины при ближайшем рассмотрении оказывалось благом партийно-государственной бюрократии – государственной буржуазии? Вот отсюда и торжество безразличия в годы застоя.

Опять не вышло найти ответ: что сталось с тяжелым и изнуряющим трудом. Потому В.Дмитрук и С.Хмельник идут другим путем и обходят вопрос. В.Дмитрук вещает: «Любой мог выбрать себе работу по душе, при желании поступить в любой вуз и работать после этого по специальности»²⁸⁴. С.Хмельник развивает: «В отличие от социалистического периода истории нашей страны, когда каждый человек мог выбрать себе профессию по собственному желанию и заниматься любимым делом, в настоящее время редко встретишь человека, который любит свою работу»²⁸⁵. С последним утверждением С.Хмельник можно согласиться. В советское время таких людей было больше, но далеко не все находились в таком положении. Знают ли Хмельник и Дмитрук, что во времена «товарища» Сталина практиковались принудительные наборы рабочей молодежи в фабрично-заводские училища, и никто не спрашивал, к чему у этих подростков лежит душа? Именно во времена «товарища» Сталина была введена уголовная ответственность за самовольную смену работы (1940-1956 гг.), при чем эта мера сохранялась даже после второй мировой войны. Но даже это все мелочи. Новые сталинисты просто не понимают, какие серьезные требования стоят за такими простыми пожеланиями, как свободный выбор профессии, образования и работы по желанию и склонности.

В современном капиталистическом обществе виды занятости и профессий, а также их количественное соотношение и запросы к системе образования на подготовку специалистов определяются текущими потребностями материального производства и частично потребностями государственного аппарата. При чем между ними абсолютно некуда засунуть такую переменную, как личные склонности человека. Структура занятости задана независимо от предпочтений отдельной личности, и единственное, что она может сделать – суметь вписаться в нее или не суметь. Но по отношению к людям в целом нет даже такой возможности. Поскольку экономическая система не предполагает соответствия между ее требованиями и склонностями людей, это автоматически означает, что значительная часть трудящихся вынуждена делать совсем не то, к чему лежит их душа, учиться специальностям, к которым они безразличны, и зачастую работать совсем не по той специальности, которую они изначально освоили. При этом в обществе есть немало работ, которые по самому своему характеру не располагают к их выбору, а обойтись без них никак нельзя. К примеру, это уборщики мусора в городах. Хотя в развитых капиталистических странах были достигнуты немалые успехи в механизации уборки, позволяющие облегчить эту профессию (в 90-е гг. они пришли и на Украину), трудно представить, что сейчас там наконец работают люди, которым их труд доставляет удовольствие. Названные две проблемы существовали также и в Советском Союзе. А ведь мы еще не коснулись таких серьезных вопросов, как отчуждение и эксплуатация, которые тоже отравляют жизнь человеку труда.

Маркс в свое время высказал замечательную по глубине мысль: «Царство свободы лежит по ту сторону материального производства». Стоит только вдуматься как следует в проблему выбора профессий, и убеждаешься в правоте его слов. Ведь представить себе свободный выбор профессий можно только в экономической системе, где зависимость структуры занятости от требований материального производства существенно ослаблена, а то и вовсе отсутствует. Это и должен быть коммунизм, лежащий в таинственном будущем. А советская экономическая система не сделала к нему даже первого шага. В этой связи нужно только поблагодарить А.Глебова, который однажды решился сказать о занятости в СССР правду: «Не каждый человек в СССР чувствовал себя абсолютно счастливым - не каждый мог заниматься любимым делом, которое к тому же давало возможность иметь квартиру, машину, докторскую зарплату. Кому-то приходилось рубить уголь в подземных шахтах, ковыряться по локоть в масле в моторах, мыть грязный пол или посуду в больницах и школах. О квартире и машине многие могли только мечтать»²⁸⁶.

А теперь вернемся к проблеме, с которой мы начали. А именно: привела ли механизация и автоматизация к освобождению человека от тяжелого, монотонного, изнурительного и отупляющего физического труда? И приведенная только что цитата и пример с уборкой мусора говорят, что нет. Еще больше убеждают в этом данные об уровне механизации труда в СССР. Исчерпывающую статистику по этому вопросу найти сложно, но вот что сообщается, к примеру, в плановых заданиях на 9 пятилетку. В 1971 г. уровень механизации на предприятиях Минпищепрома составлял 50,7 %, а на предприятиях Минмясомолпрома – 40 %. В сельском хозяйстве план не дает сводную статистику, но по некоторым видам работ ситуация в 1970 г. была такова. Посадка картофеля была механизирована на 95 %, а сбор только на 23. Сбор початков кукурузы – на 81 %. На фермах крупного рогатого скота доение коров было механизировано на 56 %, а уборка навоза на 30%²⁸⁷. Заметный прогресс, конечно, имел место, но Советский Союз не догнал по механизации даже развитые капиталистические страны, а уж об автоматизации, для которой механизация выступает как предпосылка, и вовсе лучше промолчать. И не слушайте гражданина Моренко: «Технологическая частичность могла бы быть преодолена у трудящегося пониманием общественной значимости труда, радости от коллективной деятельности, чувством сопричастности к осуществлению великой цели»²⁸⁸. Объективный материальный факт не преодолевается идеологией. Технологическая частичность от этого либо воспринимается неосознанно, либо осознается со знаком плюс или минус, но не исчезает. В лучшем случае таким образом смягчается отношение к ней.

Общий итог, правда, оказывается для новых сталинистов печальным. Среди всех преимуществ, которые они указали для Советского Союза, мы не нашли ни одного действительно говорящего в пользу социализма, наоборот, мы столкнулись с явной близостью этой системы к капиталистическому миру. Но может быть она что-то интересное преподнесет в политике? Посмотрим.

Здесь в основном разговоры велись о том, какое оздоровляющее воздействие оказывала на общество якобы существовавшая власть трудящихся. Так, С.Хмельник уверяла, что «в таких условиях, естественно, порицалась деятельность карьеристов. С ними боролись. И уж ни в коем случае они не были общественными героями»²⁸⁹. Но позволим себе спросить: а партноменклатурная верхушка советского общества, которая в советской пропаганде всегда превозносилась и восхвалялась, разве не состояла она из сплошных карьеристов? И не надо ссылаться на разложение партии при Хрущеве и Брежневе. Ведь в сталинские времена продвижение к вершинам власти сопровождалось риском для жизни, а чтобы удержаться на достигнутых высотах требовалась немалая доля подлости, изворотливости, подхалимства, приспособленчества и других подобных качеств. Что могло привлечь туда людей, как не карьера? Да к тому же что могло быть стимулом к карьере? Только неравенство социальных статусов в советском обществе и возможность изменить свою статусную принадлежность, повысить ее. Это еще раз указывает на наличие в СССР социальной иерархии.

Однако чудодейственное воздействие не существовавшей рабочей власти, оказывается, простиралось еще дальше. Она смиряла агрессивные аппетиты чиновников и даже облагораживала их натуры. «Пока в политику в Советском Союзе были вовлечены массы трудящихся, даже Кравчук и Кучма в общем-то худо бедно, но служили народу на весьма ответственных постах и не помышляли о том, чтобы что-то украсть для сынка или зятя»²⁹⁰. Под пером Пихоровича это спорное наблюдение приобретает еще более красочный вид: «Люди, оказавшиеся на поверку жалкими ничтожествами, при социализме создавали замечательные произведения искусства, делали величайшие открытия. Те, кто сегодня является самыми примитивными казнокрадами и коррупционерами, распродающими общественные богатства, тогда были талантливыми организаторами производства [т.е. талантливые эксплуататоры - Ю.Ш.]. И все это - вовсе не чудеса. Все эти преображения имеют четкое объяснение. Тогда все эти люди жили, учились и работали в системе общественного производства ведущегося по плану, и на пользу всего общества»²⁹¹. Экономическое обоснование чуда не стоит ломаного гроша. Во-первых, общеизвестно, что капиталистическое производство имеет общественный характер. Во-вторых, при капитализме производство тоже ведется лишь потому, что оно осуществляется на пользу общества: товары не имеющие общественной пользы не производятся. Об этом писал Маркс, разбирая понятие «общественно полезный труд». От доказательств Пихоровича остается лишь словечко «всего». А дальше вопрос: все ли классы советского общества определяли его экономическую политику, и действительно ли она учитывала интересы всех классов? Думаю, нет смысла отрицать, что важнейшие экономические решения, включая народнохозяйственные планы, принимались в СССР в результате скрытой подковёрной борьбы начальников и чиновников разного уровня, при активном использовании служебных и родственных связей, а иногда и взяточничества. Хотя обычно решения оформлялись как ответ на идущие снизу просьбы трудящихся, это были показушные компании, предпринимаемые уже после того, как номенклатурщики в своих узких кругах все решили. Механизмы определяющего участия трудящихся классов в принятии экономических решений не известны. До тех пор, пока новые сталинисты их не выявили и не обосновали, они не имеют права уверять, будто производство осуществлялось в интересах всего советского общества.

В отличие от Пихоровича, ушедшего в экономику, безымянный автор одной из передовиц опять делает упор на власть рабочего класса: «…Люди в истории выступают не просто как отдельные личности с теми или иными личными качествами и чертами характера, а как представители определенных общественных классов. Какой-нибудь Кравчук или Кучма в бытность свою членами ЦК и крупнейшими партийными начальниками, вероятно, меньше всего чувствовали себя представителями рабочего класса. Скорее всего, тогда, как и сейчас, они чувствовали себя пронырливыми и удачливыми карьеристами. Но факт остается фактом: в условиях, когда господствующим классом в обществе был рабочий класс, даже эти люди были созидателями, когда господствующим классом становится буржуазия, они же превращаются в страшных разрушителей»²⁹². Звучит! Так и не долго поверить, что власть в СССР таки была у рабочих.

На самом деле метаморфоза в поведении государственной буржуазии, вызвавшая действительно разрушительные изменения в Советском Союзе, может быть объяснена и без гипотезы о власти трудящихся. Более того, она и не может быть объяснена при помощи такой гипотезы. Ибо новые сталинисты как всегда строят свои представления о капитализме только на основе опыта советских республик за последние 15 лет. Если же раскрыть глаза шире, то окажется, что во всем мире буржуазия совершает чудеса творчества и созидания. А догматики, которые не могут в это поверить, пусть заглянут в «священные тексты» - об этом писали еще Маркс с Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии». Если мы признаём наличие капитализма в Советском Союзе, то проблема сводится к следующему вопросу: почему в конкретных условиях 1990-х годов буржуазия бывших союзных республик проявила себя в качестве разрушителя? Здесь, конечно, нужно учитывать, что интересы отдельных лиц определяются объективными потребностями классов, к которым они принадлежат. В чем же заключался тот объективный интерес советской буржуазии, который привел к великому «дерибану» 90-х годов? Современный русский историк А.В.Шубин, изучающий предпосылки перестройки, отмечает в советской экономике начиная со второй половины 1970-х довольно интересные явления, которые в сущности можно обозначить как снижение нормы прибыли, происходящее в условиях, когда хозяйственная система блокирует возможности технической модернизации производства, хотя сам Шубин такими категориями не оперирует²⁹³. На этой почве обостряется борьба за дефицитные ресурсы для капиталовложений между соперничающими бюрократическими кланами. При чем ее распространению особенно способствовала реформа 1965 г., которая привела к увеличению экономической самостоятельности предприятий и отраслевых ведомств. Соответственно возникает стремление бюрократов к персональному слиянию с собственностью, чтобы удержать под контролем свой кусок государственного капитала²⁹⁴. Появляются группировки, которые Шубин условно называет «консерваторами» и «реформистами». Первых устраивает наличная тенденция, а вторые хотели бы ее углубить. Дальнейшее хорошо известно. Последние побеждают и приступают к дележу государственной собственности. А углубляющийся экономический кризис и деградация производства способствуют ускорению процесса.

Еще одним «преимуществом социализма» оказывается то, что начальство в Советском Союзе было не только порядочнее, но и чутче к настроениям масс. Написав об одном из рецидивов патерналистского сознания в наши дни, редакция РК заявила: «Полагаем, что сказывается привычка из недавнего советского прошлого, когда коллективного обращения в вы­шестоящие партийные или государственные органы было достаточно, чтобы вызвать моментальную конструктивную реакцию. При этом обязательно следовали необходимые оргвыводы, а нерадивый чиновник рисковал расстаться с партбилетом, что было равносильно гибели карьеры. Так было в СССР. А сейчас, когда социализм временно отступил, порядки совсем другие. В Украине, как в любой другой буржуазной стране, все решают деньги»²⁹⁵. В архивы бы их! Даже опубликованные документы и даже с предположением, что они могут тенденциозно подбираться, дают массу примеров того, как бюрократия оставалась глуха к обоснованным и совершенно справедливым требованиям граждан, как годами нельзя было добиться правды от чиновников. Крупный специалист по социальным конфликтам В.А.Козлов, выявивший целый массив неизвестных данных о массовых беспорядках в СССР, следующим образом характеризует каналы обратной связи народа и власти в советском обществе: «…Стихийные волнения и бунты, которые в демократических режимах свидетельствуют о нарушениях и «закупорках» в системе «обратной связи» правительства и народа, т.е. о болезнях власти и управления, в авторитарно-бюрократических режимах являются не только симптомом болезни, но и элементом несущей конструкции таких режимов. Очень часто у народа просто нет иной возможности выразить свое отношение к актуальной политике. Бунту нередко сопутствовали более или менее целеустремленные попытки донести «правду» до московского начальства, а частичный успех волнений (что иногда случалось) оплачивался сломанными судьбами и жестоким наказанием «зачинщиков». Массовые беспорядки «были скорее извращенной формой «обратной связи» коммунистического режима с народом, иррациональным способом передачи сигналов о неблагополучии»²⁹⁶. Все это указывает на типичную отчужденную структуру государственной власти, которая противостоит трудящимся классам, как внешняя по отношению к ним сила. Марксистская социология констатирует такую картину именно для классовых обществ, где власть находится в руках эксплуататоров. Так что рассказывая, каким чутким бывало советское начальство, новые сталинисты пропагандируют патернализм в классовом обществе. Мол, трудящимся нужно положиться на хороших начальников, и не беда, что сейчас таких нет – нужно суметь найти их себе на шею.

В этой связи они постоянно писали о социальных излияниях из государственного бюджета и той веселой жизни, которую они обеспечивали: «Дело в том, что раньше все произведенные блага распределялись по труду, все средства производства были государственными и ритмично работали в соответствии с Госпланом, а государство было социалистическое, то есть выражало интересы трудящихся людей»²⁹⁷. «Советская Украина, притом, что 100% доходов от работы народного хозяйства шли в государственную казну, могла позволить потратить на социальную сферу 70% от всей суммы. Потому и было все доступно и качественно. И зарплата была достойная»²⁹⁸. «Социалистическая экономика работала в интересах всего трудового народа, и это было видно. Тогда государство заботилось не только о том, чтобы человек хорошо работал, но чтобы он и достойно отдыхал, получал нужные знания и медицинскую помощь»²⁹⁹. «Обычному трудящемуся человеку сегодня было бы очень удивительно почувствовать на себе вновь заботу и опеку со стороны государства, как это было у нас при социализме. Мы убеждаемся на каждом шагу, что проблемы трудящихся интересуют нашу власть меньше всего». А после этого приступа патерналистской тоски последний автор удивляется: «Мы же пока не готовы добиться решения элементарных вопросов. Неужели мы такие трусливые и стеснительные?»³⁰⁰.

Один российский левый довольно злобно, но вполне справедливо назвал такие рассуждения «возбуждением чувства рогатого скота в народе». Да, до перестройки уровень жизни был в нашей стране выше, но те, кто до сих пор призывает нас вернуться в доперестроечные времена, обычно предлагают в одном пакете с достатком плотные объятия всемогущего начальства. РК делал то же самое. Например, О.Медведев, который с новыми сталинистами не пошел, открыл читателям газеты вот какое «преимущество» «социализма»: «Социалистическое государство имело и моральное и юридическое право требовать от граждан соблюдения режима прописки, ведь оно в невиданных нигде больше в мире масштабах обеспечивало их жильем. Многие советские люди получали жилье от государства бесплатно... Соответственно, была и прописка по месту жительства как вполне разумный инструмент учета граждан социалистическим государством и рационального распределения трудовых ресурсов»³⁰¹. Все логично. Трудящиеся от государства зависели, оно их и контролировало по этой причине. Еще дальше пошел некто С.Иванов. Он не автор РК, но его мысли редакции очень понравились. По его мнению, в советской системе начальство гораздо лучше следило за работниками, чем в условиях обычного капитализма. По его словам, частный собственник, владеющий крупными предприятиями, не может эффективно контролировать персонал: «Контроль в такой ситуации будет еще менее эффективным, чем за предприятиями общенародной собственности. Могут возразить: хозяин в случае чего строго взыщет с нерадивого директора. Но не строже, чем государство в советской системе. Оно обладало, в отличие от хозяина, и внеэкономическими методами взыскания»³⁰². А если вспомнить, что Глебов и Пихорович писали о сталинских репрессиях и ГУЛАГе, то здесь уже за плотными объятиями проглядывают ежовые рукавицы. Сыто накормленная рабочая скотина не свободна от стимулирующего воздействия бича.

В заключительной части этого раздела рассмотрим отдельные преимущества «социализма», которые не связаны в строгую систему, но так хорошо характеризуют их сочинителей, что было бы непростительно об этом не написать. Здесь, что не фраза, то фонтан глупости. Г.В.Плеханов как-то цитировал стихи о самовлюбленном воспевании предметов обожания:

Райская птица Сирин,

Глас ее в пении зело силен.

Когда господа прославляет

Сама себя позабывает.

Подобные птицы регулярно насвистывали свои мелодии и на страницах РК. Дадим их трели в порядке возрастания рейтинга, хотя читатель возможно будет иметь иное мнение и расставит их по-другому.

На шестом месте здесь находится влюбленный студент, как он сам подписал свою статью, утверждающий, что при социализме рождаемость выше, чем при капитализме. Вот его дословное утверждение: «Интересно: в капиталистической Европе те же проблемы с рож­даемостью, хотя уровень жизни населения намного выше нашего. Причины лежат намного глубже - в самой экономической системе - капитализме, в её отношении к человеку, и в частности к женщине. Это при социализме существовала система государственной помощи на содержание ребёнка, соци­альные гарантии беременным, развитая система детских воспита­тельных учреждений, позволяв­шие облегчить родителям жизнь при воспитании малолетних детей и дающие женщине возможность реализовать себя не только как мать, но и как профессиональный работник»³⁰³. Какие бы высокие гарантии не были в СССР, высокая рождаемость определялась его стадиальной отсталостью. Советское общество, в сущности, только-только вышло из недр феодализма, который господствовал еще в конце XIX века. А законы демографии говорят, что чем более развито и зрело капиталистическое общество, чем меньше в нем феодальных пережитков, тем ниже рождаемость в такой стране. Наступает момент, когда население вообще перестает расти. Большие семьи уходят в прошлое с крестьянским миром феодализма. Не даром ведь матери-героини встречаются в наши дни почти сплошь в сельской местности, где остаточное влияние традиционной докапиталистической культуры еще немного задержалось. После этого остается предположить, что автор, подписываясь влюбленным студентом, имел ввиду свои чувства к наследию сталинизма, и констатировать банальность: любовь слепа.

Пятую позицию занимает Наталья Кузьменко с утверждением, что при «социализме» тюремный режим лучше. Вот что она говорит: «Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что в государствах, которые охраняют волчий закон эксплуатации человека человеком, т. е. классовые интересы ничтожного меньшинства, тюремная система будет гораздо жестче, туземные порядки во сто крат бесчеловечнее, а людей, незаслуженно подвергшихся тюремному наказа­нию, во много раз больше, чем в государствах, защищающих интересы подавляющего большинства и общественную собственность на средства производства»³⁰⁴. Хотелось бы только спросить Кузьменко: отчего в сталинские времена численность заключенных достигала чрезвычайно высоких величин? Так в 1947 г. в лагерях и колониях пребывало 1,75 млн. человек³⁰⁵. Может быть Кузьменко спрячется за слова, что она говорила о незаслуженно подвергшихся наказанию? Но тогда ей прямая дорога к Глебову и Пихоровичу.

На четвертом месте Н.Михайлова со словами, что при «социализме» СПИДа не было. Прямо она этого не сказала, но понять дала: «Кому-то может показаться, что это случайно, но капитализм и СПИД пришли в нашу страну одновременно. Сегодня можно с уверенностью сказать, что не вылечив общество от капитализма, невозможно преодолеть и СПИД»³⁰⁶. Здесь даже и говорить в ответ особо нечего. Взявшись писать о СПИДе, Н.Михайлова не могла не обратить внимания, что на Западе СПИД появился лишь в начале 1980-х гг. А к нам действительно пришел оттуда к концу десятилетия. Но ведь эта проза жизни лишает «социализм» такого преимущества!

На третьем месте анонимный автор передовицы, ухитрившийся повеселить читателей даже на такой серьезной теме, как международный терроризм. Оказывается, в Советском Союзе не было стукачества! Вот что он пишет по поводу терактов в Москве: «Конечно, на Западе стукачество – норма. Можно, конечно, и к этому привыкнуть. Но ведь еще недавно москвичи были нормальными людьми»³⁰⁷. А при Сталине не стучали?! И когда это «недавно»? При «перерожденце» Хрущеве?

Второе место делят между собой В.Мазаров и А.Манчук. По их мнению, в космос можно полететь только при социализме. Так Мазаров сообщает, что при ином общественно-экономическом устройстве, чем коммунистическое, «о достижении космических высот придется говорить только в прошедшем времени»³⁰⁸. Словно капстраны космос не осваивают. Точно соревнуясь с ним, Манчук повторяет: «И только на таком «всеобщем» фундаменте общественно-экономических отношений социализма и возможно было строительство авиакосмического комплекса». В целом он создает в статье впечатление, что это непременно порождение именно социалистического строя³⁰⁹.

Наконец, абсолютным чемпионом, занявшим первое и неоспоримое место, оказывается С.Хмельник со своим новым «преимуществом» - при «социализме» собаки были симпатичнее: «В еще доперестроечные годы на улицах всегда можно было ви­деть много красивых собак. Владельцы гордо вели на поводках всевозможных овчарок, терьеров, пуделей, болонок, спаниелей, кол­ли и других. И хоть на вкус и цвет товарищей нет, но, глядя на эти различные породы, все равно по­нимали - одна собака краше другой! … Но вот несколько лет назад ситуация с выбором породы соба­ки резко изменилась. Добрых, ласковых, декоративных собачек стали покупать все меньше и меньше, а вот откровенно злые и агрессивные породы - все боль­ше и больше»³¹⁰. Конечно она права, что сейчас выбирают агрессивных собак, но дело ведь не в том, что собаки в СССР были красивые, а в том, что люди были добрее. Не знаю как вам, а мне С.Хмельник со своими товарищами напоминает даму, которую наблюдал писатель К.Г.Паустовский в первые годы после гражданской войны на одной из одесских коммунальных кухонь: «Там с утра до ночи властвовала некая тучная соседка «мадам» Зофер. Эта почтенная матрона по нескольку часов подряд оглушительно развивала свои взгляды. Каждую фразу «мадам» Зофер начинала одними и теми же любимыми словами: «Во время оно...»

— Во время оно, - говорила она, - я в рот бы не взяла эту мамалыгу, когда я имела каждый день пше­ничный арнаутский хлеб.

Через минуту снова гремел ее голос, но тема ее речи отличалась от только что высказанной сентенции «на сто восемьдесят градусов».

— Во время оно, - говорила она, - мы таки рожали нормальных детей, а вы, моя дорогая, рожаете бог знает кого – просто котят»³¹¹.

Итак, перед нами мелькнул пестрый калейдоскоп рассказов о преимуществах «социализма», которые, в сущности, напоминают старческое брюзжание. Но они не так безобидны, как могло бы показаться, ибо сквозь общий шумовой фон, напоминающий жалобы стариков на жизнь, проступают некоторые довольно настораживающие нотки.

Социальной справедливости в советском обществе было больше, чем есть в современном. Однако новые сталинисты доказывают, что это больше было качественно иного порядка, что за ним скрывается социализм. Как мы могли убедиться, найти качественную разницу они не могут, а потому их социализм оказывается мифом. Но для малосведущего обывателя это опасная наживка. В тех случаях, когда новые сталинисты сочиняют откровенные небылицы, они подсовывают под видом социализма припудренный и приукрашенный капитализм, стирают разницу между капитализмом и социализмом. Когда придет время новой революции, опять, как и в далеком 1917 году, появится немало политиков, которые будут говорить о социализме, прикрывая этими рассуждениями желание сохранить капиталистический строй. Пролетариату придется разбираться, что скрывается за этими фразами, и чем легче он разберется, тем быстрее и успешнее революция пойдет вперед. А новые сталинисты, затушевывая разницу между капитализмом и социализмом, как раз и работают над созданием предрассудков, которые эту задачу пролетариату усложнят. Пока есть много времени, с такими попытками нужно бороться. Среди этих особенно неприятных моментов можно назвать пропаганду такого разделения труда, при котором сохраняется классовое неравенство, насаждение патерналистских иллюзий, веры в доброго начальника и его право строго контролировать подчиненных. О контроле подчиненных над начальником они тоже говорят, но если именно в этом случае они рекламируют фантом, то во всех остальных – реальную практику общественных отношений в СССР.

Конечно, настроения в обществе сейчас таковы, что от их преимуществ «социализма» люди разбегаются с громким и непочтительным хохотом. Кого не развеселит утверждение, что при социализме собаки были красивше? Но подобными штучками они дискредитируют социалистические идеи, поскольку намертво привязывают их к опыту СССР и превращают в посмешище. При чем ладно, если бы речь шла только о пропагандистских глупостях. Они ведь периодически показывают звериный оскал: то глумятся над жертвами сталинизма, то оправдывают ГУЛАГ, то выгораживают социальное неравенство. От таких вещей бегут уже не с хохотом, а с отвращением. При чем бегут именно те, кто мог бы составить базу коммунистического движения, потому что не приемлет нынешний либерализм за его бесчеловечность. Ведь обратив свой взор на сталинистов, такой человек видит, что в сущности по своим моральным характеристикам они зеркально напоминают господствующих либералов. Последние хором воют над каждой жертвой сталинизма и закрывают глаза на чудовищные преступления нынешнего режима: вымирание населения, эпидемия туберкулеза и других болезней, рост числа самоубийств, пьянства, наркомании, нечеловеческие условия труда с систематическим игнорированием КЗоТа, бич безработицы, фактическая ликвидация пенсий для большинства ныне работающих, недоступность жилья, появление массы бомжей, нищих – вот далеко не полный перечень прелестей либерализма. Новые сталинисты в противоположность либералам обо всех этих преступлениях говорят, но преступлений сталинизма предпочитают не видеть. И те и другие – лицемеры. О таких еще авторы «Библии» писали: «Аще речеш: люблю бога, а брата своего ненавидишь – ложь есть». Но либералы не претендуют на выдвижение альтернативы капитализму и тем самым своим моральным обликом никого в ней не разочаровывают. Потому за их лицемерие с них и спрос меньше. А вот о сталинистах этого не скажешь.