35.Национализм как разновидность идеологии. Наиболее значительные идеологические системы 20-21 века.

Нацио­нализм как социальное явление привлекает внимание исследователей уже более ста лет, и за это время появилось множество его опреде­лений. С точки зрения Э. Геллнера, «национализм — это, прежде всего политический прин­цип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать, а также, чтобы управляемые и управляю­щие в данной политической единице принадлежали к одному этносу».

Непременным условием данной идео­логии выступает ее политическая эффективность, она должна выра­жать интересы нации, которая обладает государством и результативно управляется. Необходимое условие эффективности национализма — поддержка со стороны народных масс. Однако в эпоху Великой фран­цузской революции «принцип национальности был еще недостаточно авторитетен и „абсолютен", недостаточно интериоризирован политиче­ским сознанием. Ему еще рано было претендовать на место главного принципа легитимности государства».

Что предлагает массам национализм? Ощущение безопасности и стабильности в тот исторический период, когда традиционная карти­на мира потеряла целостность, а люди оторваны от своих корней. Та­ким образом, задачей идеологии национализма является воссоздание ощущения целостности и исторической непрерывности, связи со своим прошлым, преодоление отчуждения между человеком и меняющимся обществом, которое несет с собой новый общественный порядок.

Б. Андерсон особо подчеркивает роль печатного капитализма для становления национализма: распространение информации через до­ступные массовые издания делает возможным восприятие националь­ных идей без прямого контакта с теми, кто их производит. Переводы Библии, ее печатание на широко распространенных носителях созда­ют и цементируют однородность, причем крепче всего там, где Ре­формация способствовала развитию всеобщей грамотности, или там, где духовенство образует местную бюрократию. Современные СМИ (массовая печать) играют решающую роль в распространении и уси­лении национального чувства.

Другим важным видом коммуникационной технологии, создающим огромные возможности для интеграции людей в крупные социальные системы, являются современные транспортные средства. Они способ­ствуют объединению людей в национальные государства.

Многие авторы подчеркивают роль всеобщего избирательного права в «национализации» политики.

Наконец, практически все исследователи подчеркивают роль систе­мы образования в становлении наций и национального чувства. Как отмечает Э. Хобсбаум, «прогресс школ и университетов является ме­рилом прогресса национализма, равно как именно учебные заведения, особенно университеты, стали наиболее сознательными его защитни­ками». Это, несомненно, верно как для Европы XIX в., так и для дру­гих регионов мира в XX в. Государство-нация — во многом порождение процесса культурной энтропии. Поэтому все современные государства институционализируют и развивают школьную систему, «производя­щую» национальную идентичность.

При этом следует также отметить происходящие знаменательные изменения в историографии и «школьной» истории, в которых на­ции стали толковаться в качестве главных исторических субъектов, а образы выдающихся деятелей далекого прошлого подвергались со­ответствующей стилизации, благодаря чему они превратились в на­циональных героев и национальные символы: у немцев это Арминий, у французов — Хлодвиг, у британцев — король Артур, у венгров — свя­той Стефан, у русских — Владимир Красно Солнышко и Александр Невский.

В результате наполеоновских войн национализм проникает в стра­ны Центральной и Восточной Европы, в Испанию, Ирландию и Рос­сию, где политическое мышление и структуры общества были пре­имущественно традиционны и менее развиты, чем на классическом Западе. Средний класс был в этих странах слаб, уровень урбанизации мал, нации разделены (или даже расколоты) на правящий класс (фе­одальную аристократию) и бесправное большинство (крестьянство). Здесь национализм вначале стал культурным движением, меч­той и надеждой ученых и поэтов. Этот поднимающийся национализм, как и общественное и интеллектуальное развитие вне Западной Евро­пы, испытывал влияние Запада. Но само это влияние ранило гордость образованных кругов, в которых уже зародилось чувство националь­ного самосознания, это вело к обособлению от Запада, к сопротивле­нию «чуждым» примерам, прежде всего западному либеральному и рациональному мировоззрению. Более того, национализм получает легитимность там, где он направлен на освобожде­ние от иностранного господства.

В итоге новый национализм здесь искал свое оправдание - в отли­чие от Запада - в наследии прошлого. Нередко «изобретенные», древ­ние традиции превозносились как противовес западному Просвеще­нию. Если британский и американский национализм был порожден концепцией личной свободы и прав человека и представлял народы с четко оформившейся политической жизнью, национализм народов на востоке Европы, а затем и в других регионах мира, не укорененный в соответствующей политической и социальной традиции, стал проявле­нием своеобразного комплекса национальной неполноценности. Этот комплекс неполноценности компенсировался самовосхвалением. Гер­манские, российские и индийские интеллектуалы представляли свою национальную традицию как нечто более глубокое, чем западная, бо­лее сложное по проблематике и обладающее большим творческим по­тенциалом. Именно в этом русле немецкими романтиками формулиру­ется противопоставление одухотворенной национальной культуры - бездуховной, рациональной западной цивилизации. Для такого национализма характерны стремление к поискам внутреннего смысла существования нации, размышления о «национальной душе» или «мис­сии», Запад служит «значимым другим» в процессе формирования национальной идентичности этих стран.

Однако новый национализм в народ не проник, он остался (до кон­ца XIX в.) уделом интеллектуалов, да и то не всех. Тем не менее, в результате продолжительных войн и натиска гипертрофированного французского национализма национальные чувства повсюду набира­ли силу и в России впервые достигли высшей точки в Отечественной войне 1812 г., чрезвычайно повысившей самоуважение русских, побе­дивших Наполеона.

Национализм в восточной Европе нередко рассматривается и в качестве оборонительной реакции на разрушительное воздействие экономической и политической модернизации или как средство ком­пенсации при очевидных провалах такого рода модернизации. «Если «западный» национализм сопутствовал буржуазным революциям и ре­зультативному процессу формирования сильных наций-государств, — подводит итог немецкий исследователь Э. Штолътинг, — то «восточ­ные» формы национализма пышным цветом расцвели в обществах, многие из которых не проходили через данные стадии политической модернизации и идентичность которых заключена в культуре. Если об­ратиться к государствам Запада, то здесь национализм возник вслед­ствие успешного преодоления внутренних препятствий, мешавших су­веренитету, в первую очередь политики родовой знати. Что же каса­ется Востока, там национализм являлся идеологическим обосновани­ем борьбы против чужеземного правления (влияния), примером кото­рого может служить турецкое, габсбургское или российско-советское иго». Отсюда то обстоятельство, что большинство западных и отечественных исследователей подчеркивают важность различий между типами национализма.

На протяжении большей части XIX в. в Европе национализм ассоциировался не только с националь­ным освобождением, но и с прогрессивными и даже радикальными идеологиями. Первыми националистами Нового времени, которые са­ми называли себя патриотами, были французские якобинцы. Во вто­рой половине XX в. представители левых политических сил в странах «третьего мира» по-прежнему считали национализм движущей силой борьбы за освобождение не только от мирового империализма, но и от других форм угнетения.

Поэтому, по мнению Н.Г.Скворцова, «национализм сам по себе не принадлежит ни к левому, ни к правому крылу политического спек­тра. С точки зрения провозглашения равенства прав всех граждан (членов нации) он может быть отнесен к «левой» идеологии, с точки зрения утверждения вертикальной солидарности и призывов к „исклю­чению" всех иностранцев — к „правой"».

Б. Андерсон даже полагает, что национализм, как, впрочем, и другие этнические идеологии, скорее может быть соотнесен с религией (нация трактуется националистами как «священное сообщество» или «коллективная индивидуальность»: не случайно национализм достаточно часто именуют «гражданской ре­лигией») или системой родства, нежели с фашизмом и либерализмом. Он считает, что «для понимания национализма следует связывать его не с принимаемыми на уровне самосознания политическими идеоло­гиями, а с широкими культурными системами, которые ему предше­ствовали и из которых — а вместе с тем и в противовес которым — он появился»..

Иначе говоря, подразумевается, что сегодня национализм — это идеология, утратившая связь с идеями национального освобождения и социального прогресса и апеллирующая к традиции. Национализм провозглашает, что общность, которой кто-либо угрожает, может вы­жить и даже обрести государственность только с опорой на свои куль­турные корни и осознанием своей культурной непрерывности. «Там, где национализм не выступает средством преодоления традиции, - отмечает П. Кандель, - а, напротив, опирается на нее, его консоли­дирующая и мобилизующая функции оказываются подчинены целям, далеким от модернизации или вовсе им противоположным». Таким образом, сегодня идеология национализма вполне может быть опре­делена «как инструмент (символический) в руках правящих классов в обществах, которым угрожает экономическое или политическое разложение».

Представление о нации как о сообществе, объединенном культурными и поли­тическими традициями, с 1960-х годов стало казаться все менее адекватным, — с существенно иным пониманием проблемы выступило интеллектуальное движение, получившее название поликультурализма (multiculturalism). Национализм в любой своей форме зиждется на идее общности: он говорит людям, кто они такие, дает им историю, укрепляет социальные связи и дух нации, порождает, наконец, идею ис­торической судьбы, выходящую далеко за пределы вопросов о смысле бытия от­дельного человека. Тема общности стоит и перед поликультурализмом, только он говорит скорее о различиях: о том, что современным государствам присуще куль­турное многообразие, и потому вопрос о том, с кем именно человек себя иденти­фицирует, есть в известной степени дело его собственного выбора. Вообще куль­турное многообразие может быть связано с самыми разными факторами — с возра­стом человека, его полом, принадлежностью к тому или иному классу. Но на пер­вый план поликультурализм обычно выдвигает различия чисто культурного харак­тера, идущие от расы, этноса и языка. Более того, он не только отталкивается от этого факта культурного многообразия, но и настаивает на том, что общество дол­жно признавать и уважать существующие в нем различия.

Первоначально культурализм сложился в США, правда, только тогда, когда в 1960-х годах здесь начался подъем движения за «черное сознание», хотя как страна иммигрантов США задол­го до этого сложились в поликультурное сообщество. В начале 1970-х годов поли­культурность стала государственной проблемой и для Австралии, где все явствен­нее давало себя знать влияние Азии. В Новой Зеландии заговорили о местной культуре маори как факторе национального своеобразия. В Канаде тема поликультурализма звучит в связи с задачей примирить франкоязычный Квебек с большин­ством англоязычного населения страны, а также в связи с культурой местных эски­мосов. В Великобритании наконец отказались от попыток полностью интегриро­вать «черные» и азиатские общины в «белое общество», признав за ними их соб­ственную идентичность и право на существование. В Германии то же самое про­изошло с турецкой общиной.

Отношения между поликультурализмом и национализмом очень непросты. В национализме лишь две традиции — либеральная и антиколониальная — более или менее легко уживаются с принципом множественности культур. Это и понятно: обе они придерживаются модели «открытой» нации как гражданского, политического сообщества, не принимая модели «этнического», культурно закрытого сообщества; другими словами, нация для них едина не потому, что в ней все признают одну культуру, а потому что здесь у всех одно и то же гражданство, одни и те же полити­ческие права и обязанности. Либерализм, правда, изначально тяготел к признанию множественности культур, так что и поликультурализму не составляло большого труда воспринять идеалы свободы личности и общественной толерантности. Соб­ственно классическим выражением обеих традиций может считаться работа Дж. С. Милля «О свободе» (1859), провозгласившая, что принцип толерантности в равной степени важен как для людей, так и для обществ.

Человек совершенно свободен в выборе своих убеждений, культуры и образа жиз­ни, - это предпосылка его свободы и развития. Этот постулат вполне смыкается с философией поликультурализма. Милль, правда, видел в толерантности еще одно достоинство, а именно то, что, благоприятствуя разнообразию, она делает общество более энергичным и здоровым, а поощряя обмен мнениями и общественные дебаты, содействует его движению вперед. Все это очень близко и этике поликуль­турализма, который не только констатирует факт общественного разнообразия, что в принципе можно делать и без особого восторга, но и полагает его источником жизнестойкости и поступательного движения общества вперед.

Возможно, более прочным фундаментом для поликультурализма может слу­жить идея ценностного плюрализма. Многие его сторонники и взяли на вооружение теорию плюрализма, разработанную Исайей Берлиным. Глав­ный постулат Берлина заключается в том, что нет какой-то одной и единой для всех концепции «правильной жизни», — их много, а люди никогда не найдут между собой согласия по вопросу цели и смысла жизни. Коль скоро ценности людей не совпадают, бытие человека попросту обречено на конфликты и противоречия нрав­ственного характера. Если при этом говорить об отдельных людях, им следует ис­кать и находить компромисс между несовпадающими ценностями и целями. Что же касается общества в целом, оно должно быть устроено так, чтобы люди с разны­ми моральными и культурными убеждениями могли вполне мирно и, уважая друг друга уживаться на одном и том же политическом пространстве. Берлин не разра­батывал свою теорию специально для многокультурных обществ, тем не менее, именно она сегодня образует предельно широкий фундамент поликультурализма стоявшейся классификации политической идеологии не существует. Причиной данного положения является сложность рассматриваемого явления. Необходимо уяснить признаки, по которым выделяют хорошо известные виды политической идеологии.

Борьба идей по вопросам развития общества — древнее явление. Однако только с XVII в. политико-идейные течения стали оформляться в различные организации и учения, активно противостоящие друг другу. Одним из самых ранних таких учений является традиционализм. Это религиозно монархическое охранительное учение, представленное Ж. Боссюэ («Политика, извлеченная из Священного Писания») и другими политическими авторами. Данное направление политической мысли дало в XVIII в. начало политической идеологии консерватизма, которая стала ответом на идеологию либерализма, выразившую идеи Просвещения и Французской революции.

Таким образом, традиционализм (впоследствии — консерватизм) и либерализм как разновидности теоретических моделей устройства общества разделились в соответствии с оценкой роли государства в политической системе общества. Это первое основание деления политических идеологий. Одно направление в различных его модификациях отстаивает идею сохранения («консервирования») традиционно ведущей, даже подавляющей роли государства в общественной жизни. Второе направление начиная с эпохи буржуазных революций пропагандирует реформизм, изменение функций государства, ослабление в той или иной степени его роли в управлении политическими процессами.

Исторически за этими направлениями политической мысли закрепились названия «правые» и «левые»: во времена Великой французской революции на заседаниях Национальной ассамблеи в 1789 г. слева or спикера сидели депутаты — сторонники перемен в общественном устройстве в направлении свободы и равенства, справа — противники перемен, стремившиеся к сохранению монархических и дворянских привилегий.

Реформизм уже в XVIII в. разделился на течения радикального и умеренного толка. Это второе основание деления — по глубине предлагаемых преобразований. К радикальным политическим идеологиям относятся анархизм, проповедующий немедленное уничтожение государства как органа управления обществом, и марксизм, выступающий за постепенное полное отмирание государства. К умеренным политическим идеологиям можно отнести либерализм, социал-демократизм и их модификации.

За прошедшие столетия идеи укрепления государственности оформлялись в таких подвидах консерватизма, как монархизм, клерикализм, национализм, расизм (в том числе фашизм) и др.