Данные нумизматики и эпиграфики

Ценным дополнением к «Res gestae» являются данные нумизматики. Монеты в древности были средством пропаганды62. Особое значение приобрели они в этом отношении при Августе. [с. 329] Исследования Дж. Ньюби показали, что почти каждую главу, каждый факт, приводимый Августом, можно иллюстрировать изображениями и легендами на выпущенных Августом монетах. Ньюби, правда, не учтено, что данные нумизматики иногда не совпадают с тенденцией «Res gestae». В последних, например, подчеркнута миролюбивая политика Августа, на монетах же обычным является изображение символов мирового господства, например Виктории, несущей шар или опирающейся на него. В ином свете, чем на основании «Res gestae», выступает перед нами религиозная политика Августа. В «Деяниях» Август говорит лишь о религиозных почестях, присужденных ему как смертному сенатом, монеты же пропагандируют культ Августа. На основании исследования медных монет Грант предложил ряд выводов, касающихся юридического положения Августа. Важны его заключения об отношениях между Августом и провинциальными городами. Немотивированным мы считаем отказ Гранта от систематического использования золотых и серебряных монет. Легенды и изображения на них, соответствовавшие видам правительства, служили образцом для медных монет, чеканившихся в провинциальных городах. Программа внешней и внутренней политики, династические устремления, религиозная политика — все это можно иллюстрировать монетами эпохи Августа. Такое событие, как возвращение знамен парфянами и успехи в Армении, отмечается на монетах в течение двух лет. Почти все монеты 17 г. до н. э. отмечают секулярные игры.

В продолжение десяти с лишком лет выпускаются монеты с изображением Гая и Луция Цезарей, любимых внуков и усыновленных детей Августа, которых, по его словам, «юношами отняла судьба». Несмотря на многочисленные исследования по нумизматике эпохи Августа, монеты его времени представляют собой источник, до сих пор еще недостаточно использованный.

Из других документальных памятников большое значение имеют надписи. Многие из них говорят об императорском культе. Ряд эпиграфических и папирологических материалов касается вопросов управления. Наиболее важны эдикты Августа из Киренаики63, позволяющие судить о провинциальной политике Августа, об отношении его к наместникам провинций, о методах ограждения провинциалов от произвола администрации, а также о порядке проведения сенатских постановлений. Если «Res gestae» дают программу принципата, то эдикты из Киренаики показывают нам принципат в действии. [с. 330] Имеют несомненное значение и другие надписи, освещающие самые разнообразные вопросы социальной и политической жизни64.

Принципат в античной историографии

До нас не дошло целиком ни одно историческое произведение времен Августа, в котором говорилось бы о последних веках республики и о переходе к принципату. На основании сведений, имеющихся в нашем распоряжении, мы можем лишь сказать, что в историографии того времени были сильны публицистические тенденции и наряду с официальной историографией существовала историография оппозиционная, восхвалявшая последних республиканцев. Но дошедшие до нас отрывки из этих произведений настолько незначительны, что не могут пролить свет на историю эпохи Августа.

Близкой по времени и по тенденции к «Res gestae» является «Сокращенная история» Веллея Патеркула. Это единственный источник, где проведен такой же официальный взгляд, как и у самого Августа. После рассказа о возвращении Августа Веллей Патеркул характеризует положение государства таким образом: «Окончились гражданские войны, продолжавшиеся 20 лет, прекращены войны внешние, возвращен мир, повсюду исчез страх битв, восстановлена сила законов, авторитет суда, величие сената, власть магистратов приобрела прежнее значение... была возвращена первоначальная и старинная форма государства. Снова обрабатываются поля, почитаются святыни, к людям вернулось спокойствие, каждый владеет своим имуществом»65.

Многие выражения Веллея Патеркула повторяют «Res gestae».

Как приходилось уже говорить в другой связи, Веллей Патеркул иногда повторял дословно свои источники. Таким образом, в качестве дополнения к «Res gestae» как официальному документу мы имеем официозный источник, автор которого вышел из военных, был близок ко двору Тиберия, разделял официальную идеологию и трактовал деятельность Августа как восстановление древней формы римского государства. Из фактических сведений, приводимых Веллеем, особенное значение имеют данные о войнах. Они важны как свидетельство современника и участника походов.

Из последующих писателей, произведения которых сохранились до наших дней, Августа часто упоминает Сенека Младший (философ). Сенека не историк и не юрист, он принимал участие в политической жизни своего времени, был близок ко [с. 331] двору, а в конце жизни к оппозиционным кругам римской аристократии, но это сравнительно мало отражено в его произведениях. В них он моралист и философ в первую очередь. Деятельность Августа интересует его с точки зрения морали. Сенека приводит немало примеров из его деятельности, для того чтобы иллюстрировать то или иное положение своих морализующих рассуждений. Август для Сенеки прежде всего «добрый принцепс» — «princeps bonus», сдерживающий свой гнев, проявляющий великодушие и пр.

Самое понятие «princeps» приобретает у Сенеки иное значение, чем во времена Августа. Сенека употребляет его как синоним слову «rex»: «Principes regesque et quocumque alio nomine sunt tutores status publici»66.

Цари и принцепсы (reges и principes) различаются только по названию. Задача их — быть «опекунами» государства. Император (цезарь) как бы слился с государством, вошел в него: «Olim enim ita se induit rei publicae Caesar ut seduci alterum non posset sine utriusque pernicie»67.

Остатки республиканского строя, сохранившиеся при Августе, постепенно стирались при его преемниках, но исторические произведения писались главным образом представителями сенаторской оппозиции, для которой были характерны идеализация республики и преклонение перед последними республиканскими героями. Соответствующим образом рисовалась и деятельность Августа. Наиболее ярко это направление представлено в историографии Корнелием Тацитом, этим последним представителем «патрицианского образа мыслей», как называл его Энгельс68. Тацит писал в начале II в., и его исторический труд «Анналы» посвящен истории преемников Августа до конца правления Нерона. Второе произведение, написанное ранее «Анналов», — «Истории» — касается событий 68—70 гг. Таким образом, у Тацита мы не находим специальной главы, посвященной самому Августу, но основатель принципата им неоднократно упоминается.

По происхождению Тацит не принадлежал к аристократии, но ему лучше, чем кому-либо другому, удалось отразить мировоззрение вымирающей римской аристократии. Прошло более ста лет с того времени, как пала республика, но тема эта осталась живой. Переход к монархии для Тацита — это не только [с. 332] изменение в области политических отношений, это изменение всего уклада жизни. С падением республики исчезают старинные доблести, вымирают и истинные представители римского духа. Идеал Тацита лежит в прошлом. Законы двенадцати таблиц были для него последним выражением справедливого права; почти все постановления, которые принимались после этого, являлись результатом несогласия сословий, проводились силой и преследовали несправедливые цели. Государство клонилось к упадку, происходили гражданские войны. Только Августу удалось установить мир, но мир этот достался римлянам ценой потери свободы69. Тацит не сомневался в том, что порядок, установленный Августом, был единодержавием. «После Акциума, — говорит он, — дело мира потребовало, чтобы вся власть была передана одному лицу»70. Но каким образом Август достиг этого? У Тацита не исключается возможность иррационального объяснения этого успеха: «Счастье, — говорит он, — постоянно помогало Августу в делах государственных»71. Но вместе с тем Тацит приводит и целый ряд исторических условий, содействовавших успеху политики Августа. Он привлек войско на свою сторону подарками, народ — раздачей хлеба, а всех — сладостью мира. Наиболее пылкие республиканцы погибли в боях, а представители сенаторской знати предпочитали пользоваться подарками или раболепствовать, нежели бороться за возвращение к прошлому. Провинции же, по мнению Тацита, определенно выиграли при новом режиме. Постепенно Август сосредоточивал в своих руках полномочия, принадлежавшие сенату и магистратам. Никто ему не оказывал, да и не мог оказывать сопротивления72.

Оценка Августа у Тацита противоречива. Он передает различные мнения, которые высказывались во времена похорон Августа, и тем самым раскрывает нам свои колебания. Одни находили, что Август вынужден был начать гражданскую войну, чтобы мстить за отца, и должен был вернуть порядок государству. Они указывали, что по отношению к гражданам он руководился правом, к союзникам — умеренностью; он дал государству устройство не с царской властью, не с диктатурой, а с титулом принцепса. Он продвинул и обеспечил от нападений границы римского государства, Рим при нем был украшен великолепными зданиями. Лишь в немногих случаях применялось насилие для общего блага и спокойствия73. [с. 333] Другие же говорили, что месть за отца и забота о государстве были лишь предлогами. Август стремился к захвату власти и достиг этого ценой жестокости и коварства. Его обвиняли в смерти Гирция и Пансы, в организации проскрипций, в обмане своих коллег по триумвирату. Августу ставили в вину, что «он не оставил ничего для почестей богов, желая, чтобы его почитали храмами и божественными изображениями»74. Август действительно установил мир, но это был мир кровавый. К теме о замирении Тацит возвращается неоднократно, и сам он, видимо, склонен был судить так, как те противники Августа, о которых он говорил. Несомненной иронией звучит его суждение о результатах деятельности Августа в разговоре об ораторах, когда «продолжительное спокойствие, непрерывное бездействие народа, постоянная тишина в сенате и всего более строгие порядки умиротворяли и самое красноречие, как и все остальное»75. Pacauerat, производное от pax, лозунга эпохи Августа, употреблено здесь с оттенком иронии.

Вопрос об организации власти Августом Тацита интересует мало. Он говорит, что Август сделал себя консулом и старался показать, что он довольствуется правами трибуна. В другом месте Тацит также подчеркивает значение трибунской власти. «Это название (tribunicia potestas) Август придумал для того, чтобы не принимать титула царя и тем не менее каким-либо наименованием превосходить всякую другую власть»76. Таким образом, титулы Августа лишь формальность, прикрывающая его единодержавие.

В суждениях Тацита есть доля истины, но вместе с тем они возникли под влиянием тех отношений, которые сложились в эпоху Тацита, когда титулатура времен Августа сохранялась, но потеряла уже всякое значение.

Политический строй, созданный Августом, у его преемников превращается в тиранию, произвол, беззаконие. Тацит отрицательно относится ко всем представителям династии Юлиев-Клавдиев, и это отношение распространяется в известной степени и на Августа, родоначальника династии. Лишь императорам династии Антонинов — Нерве и Траяну удалось соединить свободу и принципат.

Тацит вскрывает тайну императорской власти (arcana imperii): она базируется на войске. Это стало особенно ясно после смерти Нерона, когда, опираясь на войско, можно было сделаться императором не только в Риме, но и в другом месте77.

[с. 334] Это важное наблюдение вошло в историографию и сохраняет свое значение до наших дней. Значение Тацита заключается в том, что он передал взгляды на Августа определенной части римского общества. Наконец, им было указано, что политику Августа нельзя отрывать от политики его преемников.

Младший современник Тацита — Светоний в биографии Августа приводит немало любопытных сведений. Светоний (бывший секретарь императора Адриана) использовал большое количество источников, но отнесся к ним некритически, ценность его данных в биографии Августа неодинакова. В оценке личности Августа Светоний непоследователен. До победы над своими противниками Август у Светония выступает как человек кровожадный, алчный, вероломный, неискренний и развратный. После же захвата власти — это правитель щедрый, справедливый и милостивый, человек скромный и постоянный. Эта непоследовательность Светония объясняется, вероятно, теми документами, которыми он располагал; документы, относящиеся к периоду до 27 г., исходили из лагеря аристократии, от противников Августа, а источники, относящиеся к последующим временам, были близки к официальным и официозным документам. Недаром у Светония мы находим немало выражений, общих с «Res gestae diui Augusti»78.

В то время как Тацит важен для нас своими выводами и наблюдениями, характеристиками общественных настроений, Светоний ценен фактическими данными, при использовании которых следует учитывать, что наряду с источниками документальными и достоверными Светоний пользовался слухами и анекдотами, распространенными и до его дней в придворной среде. Но в передаче использованных им первоисточников Светоний точен, и его биография Августа является, несомненно, одним из наших главных источников.

Но основным источником по истории принципата Августа является «Римская история» Диона Кассия. Грек по происхождению, Дион Кассий принадлежал к тому слою сенаторской знати, который появился во времена Антонинов, когда стало широко практиковаться включение в состав сената уроженцев эллинизированных городов Востока. Отец Диона был сенатором и управлял провинцией, сам Дион Кассий родился в Никее, получил риторское образование, достиг сенаторского звания, близко стоял ко двору Александра Севера, был консулом и управлял провинциями. В его истории содержатся [с. 335] наиболее подробные сведения об интересующем нас времени. Это касается и внутреннего положения империи и событий внешней истории. У Диона Кассия мы находим «историю власти Августа»: он отмечает, когда ему присвоены были те или иные полномочия.

Вопрос о достоверности сведений Диона Кассия является одним из спорных в современной историографии. Трудно решить вопрос об его источниках. Вероятно, он имел в своем распоряжении недошедшие до нас книги Тита Ливия, но изложение последнего обрывалось на 9 г. до н. э., и, судя по сохранившимся эпитомам, Тит Ливий уделял главное внимание внешнеполитической истории; можно назвать других авторов (Ауфидия Басса, Кремуция Корда, греческого историка Тимогена), но поскольку нам известна в лучшем случае лишь тенденция их произведений, мы не можем сделать заключение, которое, основываясь на анализе первоисточника Диона, касалось бы достоверности тех или иных частей его «Истории»79. Несомненно, что Дион Кассий обращался иногда и к документальным материалам. Так, он использовал, видимо, извлечения из сенатских постановлений, касающихся наделения Августа различными полномочиями80. Давали ему материал и разные риторические сборники, откуда он если и не брал целиком речи тех или иных исторических деятелей, то пользовался ими как материалами.

У Диона Кассия в его суждениях о принципате Августа вопрос о падении республики и утверждении монархии также играет большую роль.

В оценке Августа Дион Кассий исходит из политической теории, которая господствовала во времена Александра Севера среди сенаторской аристократии. Идеалом автора является такой политический порядок, при котором по милости императора сенат и его члены занимают в государстве почетное положение. Дион Кассий характеризует политический строй, установленный Августом как единодержавие, при котором члены сената пользовались влиянием. По Диону, единовластие Августа не является, как у Тацита, результатом узурпации, а имеет известные основания (передача Августу сенатом власти над государством на определенные сроки). Наиболее полно выражены взгляды Диона Кассия в 52-й книге, где приводится беседа Агриппы, Мецената и Октавиана. Дион Кассий отразил здесь противоречия между монархией и [с. 336] демократией, под которой Дион разумеет республиканское устройство. В речи, приводимой Дионом, Агриппа советует Октавиану восстановить республику. Меценат же предлагает установить монархический образ правления. Можно считать доказанным, что речь Мецената отражает взгляды самого Диона Кассия. В ней встречается немало анахронизмов, имеются черты, свойственные скорее времени Антонинов, чем эпохе Августа (например, система алиментаций, отношение к посольствам городов, организация войск и т. д.)81. Речи Мецената и Агриппы нельзя брать изолированно от всего текста Диона. Автор не только рассказывает историю Августа, он рассуждает о ней. Та же тема, которая развивается в речи Мецената, затрагивается в приводимом в другом месте разговоре между Ливией и Августом, а также и в других речах и рассуждениях самого Диона. Порядок, установленный Августом, является для него до известной степени образцом; в связи с этим и строится история Августа. Дион Кассий находился под влиянием греческих и эллинистических теорий, не только ранних, относящихся к IV в., но и близких к его времени; оказал на него влияние и его родственник Дион Хрисостом. Следует добавить к этому неточность и неясность многих выражений Диона Кассия. Такой неясностью отличаются сведения о полномочиях, полученных Августом в январе 27 г. Сообщив о том, что Октавиан отказался от власти, Дион Кассий говорит о впечатлении, которое произвел этот отказ на сенаторов. Они убеждают Октавиана взять на себя власть, и тот после долгих уговоров соглашается на это. Об этом сказано так: βουληθὲις δὲ δὴ καὶ ὣς δημοτικός τις εἶναι δόξαι, τὴν μὲν φροντίδα τήν τε προστασίαν τῶν κοινῶν πᾶσαν ὡς καὶ ἐπιμελείας τινὸς δεομένων ὑπεδέξατο («Поскольку он хотел казаться человеком демократическим, близким к народу, он взял на себя заботу и наблюдение над всеми делами»)82. Далее говорится, что власть над провинциями он разделил с сенатом. Важное значение приобретает выражение φροντὶς καὶ [с. 337] προστασία τῶν κοινῶν πᾶσα. Для решения вопроса о характере полномочий Августа необходимо установить, являются ли эти слова дословным переводом определенной формулы римского публичного права или же заимствованы из словаря позднегреческих политических теорий. Подобная же неопределенность наблюдается и в других тождественных случаях.

Композиция труда Диона Кассия является, несомненно, сложной. Он пользуется анналистическим приемом расположения материала (по годам), но пытается объединить его систематическим изложением. В результате хронология его не всегда надежна.

Бльшим преимуществом его труда является то, что он передает сенатские постановления; но Дион Кассий не учитывал, что иногда эти постановления не утверждались, отменялись, ограничивались. Нет уверенности, что он излагал эти постановления всегда точно и удачно находил греческие выражения для соответствующих латинских терминов. Наконец, изложение Диона, не всегда ясное и точное, представляет собой конструкцию, подтверждающую его философско-политический тезис. К такого рода конструкциям относятся, видимо, сообщения, касающиеся политического положения Августа в 29 и 27 гг. Нет оснований поэтому смотреть на труд Диона Кассия, как на своего рода подлинный политический документ83, хотя в целом он является надежным источником.

Ряд данных содержится у историков-компиляторов императорского времени: Юстина, Флора, Евтропия, Аврелия Виктора. Наибольший интерес представляет произведение Юстина, давшего сокращение исторического произведения галльского уроженца Помпея Трога, который писал во времена Августа и который отрицательно относился к установленному римлянами господству над миром. Менее интересны другие писатели84. Отметим, что личность Августа привлекла внимание Юлиана Отступника, давшего ему яркую характеристику, в которой Август называется хамелеоном.

Не будем останавливаться на отношении к Августу христианских писателей кнца античного мира и эпохи средних веков. В центре всякого рода легенд, которые создавались вокруг имени Августа, лежало предание, что в правление Августа родился основатель христианской религии85. Легенды, созданные в эпоху раннего христианства и в средние века, больше относятся к средневековому эпосу, чем к римской истории.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Suet., Aug., 101. .

2. Cass. Dio-Xiphil., 56, 33. .

3. «Comptes rendus de l’Acad. des inscr. et belles-lettres», 1928, p. 283. .

4. «Explorations archéologiques de la Galatie et de la Bithynie», Paris, 1872, I; 1872, II, p. 25. .

5. История археологических открытий, касающихся RgdA, см. J. Gagé, Res gestae divi Augusti, Paris 1935, p. 4; H. Volkmann, Res gestae divi Augusti, «Jahresbericht über die Fortschritte der klassischen Altertumswissenschaften», hrsg. v. Bursian, B. 279 u. 280, S. 4 ff. .

6. J. Gagé, Res gestae divi Augusti ex monumentis Ancyrano et Antiocheno latinis, Ancyrano et Apolloniensi graecis, Paris 1935. Более поздние издания: C. Barini, Res gestae divi Augusti et Monumentis Ancyrano, Antiocheno, Apolloniensi, Roma 1937; E. Malcovati, Res gestae divi Augusti. Testo traduzione e commente, Roma 1937. Мы даем текст по изданию Гаже. Части, дошедшие в надписях и восстановленные, обозначаются лишь в тех случаях, когда это требуется контекстом. .

7. Близок к такому взгляду Моммзен в своих комментариях «Res gestae». .

8. Willamowitz-Möllendorf, Res gestae divi Augusti, «Hermes», 1886, S. 620 ff. .

9. E. Kornemann, Mausoleum und Tatenbericht des Augustus, Berl.—Lpz. 1921; Monumentum Ancyranum, PWRE, XVI, X, 211—231. Эту теорию с известными ограничениями принимают Вилькен и Гаже (U. Wilcken, Zur Entstehung des Mon. Ancyr., «Hermes», 1903, 38, S. 618; Zur Genesis der Res gestae divi Augusti, «Sitzungsber. der Preuss. Akad. d. Wiss»., Berlin 1932, S. 225—246; R. Laqueur, Komposition und Entstehung der Res gestae divi Augusti, «Vergangenheit und Gegenwart», XXIII, 1933, S. 388 ff.; H. Dessau, Geschichte der römischen Kaiserzeit, I, 1924, S. 479 ff.; J. Gagé, RgdA, p. 21; обзор других работ, развивающих подобные взгляды, см. Volkmann, RgdA, S. 64. .

10. Ibid, S. 65 ff.; Gagé, RgdA, p. 21; Premerstein, Gliederung und Aufstellung des Res gestae divi Augusti in Rom und in Pisid-Antioch., «Klio», 1932, XXV, p. 197 ff.; Vom Werden und Wesen des Prinz., Münch. 1937; W. Weber, Princeps, Berlin 1935.

11. Nissen, Italische Landeskunde, I, 1883, S. 31; E. Bormann, Bemerkungen zum schriftlichen Nachlass des Kaiser Augustus, Progr., Marb. 1884; Besnier, «Mélanges Cagnat», 1912, p. 119. .

12. Th. Mommsen, Hist. Zeitschr., 1887, 57, S. 385 ff. (Ges. Schr., IV, 1906, S. 274).

13. Wöfflin, Epigr. Beiträge, I, «Sitzungsberichte der bayer. Akademie der Wiss.», Münch., S. 253 ff. .

14. O. Hirschfeld, Wiener Studien, 1881, S. 252. .

15. E. Staedler, Über Rechtsnatur und Rechtsinhalt der Augustischen Res gestae, «Z. Sav. St. Rom.», Abt. 61, 1941, S. 77 ff. .

16. U. Wilcken, Zur Genesis der Res gestae. «Sitzungsber.», 56, Berl. Ad. 1932; A. Fridrichsen, Peristatenkatalog und Res gestae, Symb. Osloen., VIII, 1929, S. 78; J. Gagé, RgdA, p. 32, 33. .

17. Willamowitz-Möllendorf, «Hermes», 1886, S. 673; W. Weber, Princeps, 1935. .

18. E. Kornemann, Mausoleum, S. 90; PWRE, XVI, 1. .

19. Gagé, RgdA, p. 29. Надпись Дуилия (CIL, I, 22, 25): «rem naubeos marid consol primos c[eset copiasque c]lasesque nauales primos ornavet... [primos qu]oque naualed praedad poplom [donauit primosque]. Cartacinie[ns]is [ince]nuos duxit in triumpod...». Из надписи Попилия (CIL, I, 22, 638): «primus feci ut de agro poplico aratoribus cederent pastores». Ср. RgdA, c. 16; «id primus et solus omnium qui deduxerunt colonias militum in Italia aut in prouincias». Нельзя поэтому сводить выражение «id primus et solus omnium» к надписи Нексума из Эфиопии: Ditt. Or. gr., I, 199: πάντα δὲ ταῦτα τὰ ἔθνη πρῶτος καὶ μόνος βασιλέων τῶν πρὸ ἐμοῦ ὑπέταξα. Совпадение это не может иметь значения. .

20. RgdA, c. 20: «Capitolium et Pompeium theatrum utrumque opus impensa grandi refeci sine ulla inscriptione nominis mei». .

21. RgdA, c. 1. .

22. RgdA, c. 26. .

23. Ibid. .

24. Cass. Dio, 51, 19. .

25. RgdA, c. 24. .

26. RgdA, c. 25. .

27. RgdA, c. 10. .

28. RgdA, c. 25. .

29. RgdA, c. 27. .

30. Обзор новых взглядов на стиль RgdA см. Volkmann, RgdA, S. 55. .

31. Suet., Aug., 86. .

32. RgdA, c. 27. .

33. Cic., Phil., III, 2, 3. .

34. Ibid., 2, 5. .

35. Kaerst, Scipio Aemilianus, die Stoa und der Prinzipat, «Neue Jahrb. f. Wiss. und Jugendbildung, 1929, V, S. 653. .

36. RgdA, c. 1. .

37. Caes., B. C., I, 22. .

38. Cic., Phil., I, 6, 13. .

39. «Римское частное право», под ред. И. Б. Новицкого и И. С. Перетерского, М., 1948, стр. 212.

40. См. табл. IV, 11. Mattingly, Coins, I, p. 112, n. 69. .

41. RgdA, c. 1. Так восстанавливаются недостающие части большинством исследователей и это соответствует греческому тексту: Περὶ τὰ δημόσια πράγματα μή τι βλαβῆι. .

42. Cic., De imp. Cn. Pompeii, 15, 44. .

43. RgdA, c. 34. .

44. CIL, VI, 1527, I, 25. .

45. Fasti Praen., J. Gagé, RgdA, p. 144. .

46. RgdA, c. 34. .

47. CIL, VI, 876; IX, 5811. .

48. J. Gagé, RgdA, p. 37. .

49. RgdA, c. 34. .

50. RgdA, c. 5. .

51. RgdA, c. 6. .

52. RgdA, c. 34. .

53. RgdA, c. 30, 32. .

54. Reitzenstein, «Nachr. von d. Königl. Gesell, d. Wiss. v. Gött., Phil.-Hist. Kl.», 1916; «Hermes», 1924. .

55. Характеристики их см. J. Gagé, RgdA, p. 101. .

56. Menwese, De rerum gestarum divi Augusti vers. graeca, Dresd. Amst. 1920, «Mnemos», 1926, 54, S. 224. .

57. Обзор дискуссии см. U. Schanz, Gesch. d. röm. Literatur, II, S. 15; J. Gagé, RgdA, p. 12; Volkmann, RgdA, S. 54 ff. .

58. Markowski, De Galliis Hispaniis Germania in indice rerum Gestarum g. d. A. laudatis, «Eos», 34, 1932—1933, p. 424. .

59. RgdA, c. 7. .

60. W. Weber, Princeps, Stutt. 1936. .

61. R. Syme, Rom. Rev., p. 523. .

62. Е. М. Придик, Римские монеты, СПб., 1908. Важные данные содержатся в статье А. Н. Зографа «Распространение находок античных монет на Кавказе». Гос. Эрмитаж. Труды отдела нумизматики, т. I, Л., 1945, стр. 29 и сл.; Е. А. Пахомов, Монетные клады Азербайджана и других республик, краев и областей Кавказа, т. III, Баку, 1940. Перечень монет эпохи Августа с введением, касающимся различных нумизматических вопросов, дается в издании H. Mattingly, Coins of the Roman Empire in the British Museum, I, 1923; специальные монографии по нумизматике времен Августа: J. Newby, A numismatic commentary on the Res gestae of Augustus, Jowa, 1938; M. Grant, From imperium to auctoritas, Cambr. 1946 (в обеих книгах библиографические указания). .

63. Перевод, комм. см. Н. А. Машкин, Эдикты Августа из Киренаики, ВДИ, 1938, № 3. .

64. До начала XX в. наиболее подробно представлены у Гардтгаузена (Gardthausen, Augustus u. s. Zeit, II). .

65. Vell. Pat., II, 89. .

66. Sen., De clem., I, 4. .

67. Ibid., I, 4, 3. .

68. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XV, стр. 606. О Таците см. И. М. Гревс, Тацит, М.—Л., 1946; там же библиография. Специальная литература: H. Wilrich, Augustus bei Tacitus, «Hermes», 1927, S. 54 ff.; M. Lenchantin, Augusto e Tacito, «Rivista di filologia e d’istoria classica», 1938, p. 337 sq. .

69. Tac., Ann., I, 10, 28. .

70. Tac., Hist., I, 1. .

71. Tac., Ann., III, 24. Vt ualida diuo Augusto in rem publicam fortuna... .

72. Ibid., I, 2. .

73. Ibid., I, 9. .

74. Tac., Ann., I, 10. .

75. Tac., De or., 38: ...ipsam quoque eloquentiam, sicut omnia, alia, pacauerat. .

76. Tac., Ann., III, 56. .

77. Ibid., 1, 4. .

78. Указания на совпадения отдельных мест из Светония и RgdA см. J. Gagé, RgdA, p. 39; Вехов, Об источниках Светония в биографии XII цезарей, Варшава, 1888; M. A. Levi, Dopo Azio — Appunti sulle fonti Augustei, «Rivista di filologia classica», 1937, p. 1. .

79. Об источниках Диона Кассия см. Schwarz, Cassius Dio, PWRE, v. F. A. Marx, «Klio», XXVI, 1933, S. 323; XXIX, 1936, S. 94. .

80. H. A. Andersen, Cassius Dio und die Begründung des Principates, B. 1938. .

81. См. P. Meyer, Maecenatis orationis a Dione ficta, Berl. 1891. В последнее время с защитой подлинности речи Мецената или, вернее, близости ее к подлинной речи выступил Хаммонд (M. Hammond, The significance of the Speech of Maecenas in Dio, 1932, p. 63, 88). Подлинность речи защищал В. С. Сергеев («Очерки по истории древнего Рима», т. II, стр. 16). Однако доводы в защиту подлинности нельзя считать основательными. Анахронизмы в речи Мецената настолько определенны, что вряд ли можно сомневаться в том, что вся речь Мецената — свободная конструкция, отражающая взгляды самого Диона. Г. Д. Златковская («Идеология сенаторской знати эпохи Северов», рукопись) доказала это, сопоставляя Диона Кассия с биографией Александра Севера из цикла «Scriptores Historiae Augustae». .

82. Cass. Dio, 53, 12. .

83. Так поступает, например, Премерштейн (A. Premerstein, Vom Werden und Wesen des Prinzipats). .

84. К. К. Зельин. Основные черты исторической концепции Помпея Трога, ВДИ, 1948, № 4, стр. 208 сл. .

85. Эти легенды собраны у L. Homo, Auguste, Paris, 1935. .

ПРОБЛЕМА ПРИНЦИПАТА В ИСТОРИОГРАФИИ НОВОГО И НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ

ЗАПАДНАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ДО 20-х ГОДОВ ТЕКУЩЕГО СТОЛЕТИЯ

Систематизация литературных источников, относящихся к истории Августа, принадлежит аббату Тиллемону1, в своих оценках разделявшему взгляды, типичные для средневековья. Времена Августа для него означали новую эру. Август установил мир, который символизирует пришествие спасителя. Тиллемон собрал в своем труде все известные тогда литературные памятники, и его кропотливой работой воспользовались историки нескольких поколений.

В конце XVII и в XVIII в. вопрос об Августе неоднократно затрагивали французские историки и публицисты. В большинстве случаев их суждения не отличаются от политических взглядов придворных, прославлявших Августа как милостивого монарха. В то же время в оппозиционных кругах складывалось отрицательное отношение к основателю Империи.

«Человек без стыда, без веры и чести, лукавый и неблагодарный... скупой и кровожадный, спокойный в своих преступлениях, в государстве, имеющем правильное устройство, был бы приговорен к высшему наказанию за самые первые свои преступления. В настоящее время можно оценивать Августа как чудовище ловкое и счастливое». Такую характеристику Августа дает Вольтер2. Как лукавый тиран выступает Август у Монтескье: Август «установил порядок, иными словами, долговременное рабство»3.

В 60-х годах XVIII в. вышли первые тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона4. Свое изложение Гиббон начинает с эпохи Антонинов, но в первом томе он касается Августа. Гиббон пытается охарактеризовать отношение различных групп населения к падению республиканского режима, подчеркивает роль легионов, дает обзор полномочий Августа и его отдельных мероприятий. Но личные мотивы исторического деятеля играют у Гиббона громадную роль.

«Холодный ум, бесчувственное сердце и трусливый характер заставили его, когда ему было девятнадцать лет, надеть на [с. 339] себя маску лицемерия, которую он впоследствии никогда не снимал... Его добродетели, также его пороки были поддельные, и, сообразуясь с тем, чего требовали его личные интересы, он сначала был врагом римского мира, в конце концов сделался его отцом. Он хотел обмануть народ призраками гражданской системы управления».

Гиббон подвел итоги тому, что дала историография XVII—XVIII вв., и вместе с тем наметил пути, по которым пошла буржуазная историческая наука в XIX в.

Французские историки первой половины XIX в. продолжали традицию предшествовавшего столетия. Нужно отметить при этом, что большую роль в оценке Августа играли политические мотивы. Близкие к бонапартистским кругам историки считали переход к империи благом для человечества. В годы консульства Наполеона Луи де Фонтан, например, проводил параллели между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом. Сравнивая их, Фонтан приходил к заключению, что первый консул не похож ни на одного из этих деятелей. В созидательной своей деятельности он похож больше на Августа и Карла Великого. Брошюра Фонтана приобрела официальное значение, и министр внутренних дел распорядился разослать ее всем префектам. Впоследствии, когда Наполеон вступил на путь завоеваний, Августа заслоняет Цезарь, потом, однако, историки возвращаются к той же оценке Августа, которая давалась Фонтаном. Характерен в этом отношении труд Шампаньи5. Автор ставит вопрос: каким образом юный Октавий, отличавшийся безрассудной жестокостью, стал править миром? Автор говорит о войнах, о положении римлян, но главную роль для него играет политика Августа, умиротворившего мир и стяжавшего славу.

Иначе относились к основанию империи противники бонапартистов. Противник переворота 1852 г. Жан Жак Ампер считал, что «империя, основанная Августом, была концом римской жизни и началом ее умирания»6. О деспотизме Августа говорил Беле, пытавшийся доказать, что Август управлял империей не самостоятельно, а действовал под влиянием родственников и друзей7. Дюрюи, министр просвещения Наполеона III, рассматривал переход от республики к империи как явление положительное, но империи требовались прочные учреждения, Август же, этот ловкий и хитрый честолюбец, мог склеить конституцию из кусков, «которая осталась без имени на политическом [с. 340] языке и которая в течение трех веков покоилась на лжи»8. Можно отметить и многотомную работу английского историка Мериваля9 по истории Римской империи, в которой отмечались положительные стороны перехода от республики к империи, и с этой точки зрения характеризовалась деятельность Августа — умиротворителя и созидателя новой политической системы, благодетельной для римских подданных. Особенность работ об Августе в первой половине XIX в. состояла в том, что определенное общее положение, навеянное политической позицией Августа, подкреплялось сведениями из его биографии. Круг вопросов по сравнению с XVIII в. расширился, но биографическим сведениям и оценке личности уделялось по-прежнему большое внимание.

* * * * *

Вопрос о юридических основах власти Августа приобрел значение после выхода второй части второго тома «Римского государственного права» Моммзена10. Еще древние авторы неоднократно затрагивали вопрос о сущности политических порядков, появившихся при Августе, но юридическая сущность полномочий Августа оставалась недостаточно ясной, а вопрос о публично-правовых основах императорской власти вообще не ставился. Моммзен рассматривал его в связи с общими основами римского государственного права, изложенного им в специальном монументальном исследовании.

Первый том его труда посвящен общей характеристике римского государственного строя, второй — отдельным магистратурам, третий — различным учреждениям (народное собрание, сенат, муниципии).

Принципат рассматривается Моммзеном во второй части второго тома как особая магистратура, подчиненная, как и все другие, закону, основывающаяся на общих принципах, лежащих в основе римского государственного права. По мнению Моммзена, политический строй эпохи ранней империи ближе по своим публично-правовым принципам к эпохе республики, чем к эпохе поздней империи, когда устанавливается абсолютная монархия («доминат»), Моммзен излагает не историю, а систему римского государственного права, поэтому им не устанавливаются стадии политического развития в эпоху ранней империи. Он берет государственное право [с. 341] императорской эпохи как нечто неизменное; для подкрепления своих положений он обращается к источникам, относящимся и к эпохе Августа, и ко времени Траяна, и к III веку н. э.

Моммзена не интересуют исторические события, которые привели к установлению принципата. Он обращает главное внимание на юридические прецеденты республиканской эпохи, могущие объяснить определенные институты эпохи империи. Все исследование Моммзена базируется на следующих главных предпосылках: основные принципы римского государственного права возникли в эпоху царей; они оставались неизменными в республиканскую эпоху и во времена ранней империи; политические порядки времен империи имеют вполне законные основания, императоры выражают суверенитет народа, как и республиканские магистраты. Военные бунты и перевороты, в результате которых многие императоры достигли верховной власти, рассматриваются Моммзеном как волеизъявление римского народа, наиболее активной и дееспособной его части, находящейся в армии. Провозглашение императора солдатами равнозначно народному избранию, тем более, что это избрание санкционируется сенатом, наделяющим вновь избранного императора определенными правами. Таким образом, легализуется то положение, что император «свободен от подчинения законам» (legibus solutus). Это положение, ставящее императора выше закона, имеет определенные юридические основания.

Таковы источники власти императоров. Что касается сущности этой власти, то в ней Моммзен находит те же черты и те же принципы, которые характерны для римских магистратур и для промагистратур республиканского времени. Таким образом, принципат, по Моммзену, представляет собой магистратуру, но уже с самого начала в нем выступают монархические черты. Таковой является божественность императора и взгляд на его власть как на власть господина. Но эти монархические идеи, подчеркивает Моммзен, римскими императорами официально отвергались. Моммзен поэтому касается их мимоходом, считая, что юриста должны интересовать правовые отношения, а не реальное положение вещей.

Понятие власти в Риме, указывает Моммзен, выражалось понятиями «potestas» и «imperium». Под imperium разумелась высшая военная власть, высшая гражданская власть и право ауспиций. Понятие «imperium» возникло в царскую эпоху и перешло потом к высшим республиканским магистратам. Республиканские магистратуры были коллегиальными и срочными. Этих черт мы не находим в императорской власти. Таким образом imperium, каким наделяется император, был иного качества, чем imperium высших ординарных магистратов (консула и претора). Однако не было нужды в создании [с. 342] какого-то нового империя. Проконсулы и пропреторы издавна имели imperium; он был, правда, ограничен в пространстве пределами одной провинции, но зато он не был ограничен во времени и не ограничивался к тому же вмешательством коллеги. На основании этого Моммзен приходит к заключению, что imperium proconsulare и был одной из основ власти императора. В официальной титулатуре звание проконсула появляется у императоров только во времена Траяна, но Моммзен говорит о проконсульской власти, основываясь прежде всего на общем исследовании понятия «imperium» и опираясь на известие Диона Кассия, что в 23 г. до н. э. Август получил навсегда imperium proconsulare, который сохранялся как в пределах померия, так и во всех провинциях.

В 27 г. Август получил управление некоторыми провинциями, когда уже имел imperium proconsulare. Это давало ему возможность командовать войском, управлять своими провинциями и контролировать управление всеми другими провинциями. Отличие от прежнего imperium proconsulare заключалось в том, что теперь власть не имела территориальных границ (imperium infinitum) и распространялась на всю римскую державу, за исключением города Рима и Италии. В таком виде imperium proconsulare существовал в течение всей эпохи ранней Римской империи.

Гражданская власть, власть в городе Риме и Италии определялась тем, что императоры наделялись властью народного трибуна (tribunicia potestas). Август получил ее еще в 36 г. Это вновь было подтверждено в 23 г. Благодаря трибунской власти личность императора была неприкосновенной. Он имел право законодательной инициативы, право вмешательства в распоряжения других магистратов, созыва сената и гражданского управления. Imperium proconsulare и tribunicia potestas были пожизненными, но если первая давалась войском, если каждый гражданин, служа в армии, мог участвовать в ее передаче, то трибунская власть давалась сенатом, который в эпоху империи сначала de facto, а потом и de jure становится законодательным учреждением.

В состав имени Августа входил титул императора. При Августе это не указывало на определенную власть, но служило выражением пожизненного imperium proconsulare. В этих целях титул императора и вошел в состав имени в качестве praenomen. Моммзен рассматривает и другие полномочия императоров, их почетные звания (princeps, pontifex maximus и др.), особые права (legibus solutus, ius commendationis и пр.), внешние признаки их власти (ликторы, одежда, право занимать курульное кресло и пр.). Но конституирующими принципами императорской власти остаются только imperium proconsulare [с. 343] и tribunicia potestas. Политический порядок, который устанавливается в Риме с 27 г., Моммзен не считает возможным определить как республику в силу исключительного положения императора, но, по его мнению, нельзя говорить и о монархии, так как сенат юридически был высшим государственным учреждением. Моммзен обратил внимание на формальное разделение власти между сенатом и принцепсом, которое произошло в 27 г. и de iure оставалось в течение всей ранней империи. На основании этого политический строй эпохи ранней империи определяется им как диархия, т. е. двоевластие.

Такова в общих чертах теория Моммзена. Она представляет собой тщательное и скрупулезное исследование юридических основ императорской власти. С такой последовательностью вопрос впервые исследован был Моммзеном. Однако в построении Моммзена можно отметить ряд коренных недостатков. В некоторых отношениях «Римское государственное право» было даже шагом назад по сравнению с «Историей Рима». В изображении римского прошлого Моммзен-юрист шел иным путем, чем Моммзен-историк. Первый недочет его построения заключается в отказе от изучения исторических условий, оказавших влияние на установление тех или иных норм римского публичного права. Вторым пробелом является признание им неизменности юридических основ императорской власти на протяжении более чем трех веков. Принципат был установлен в январе 27 г. до н. э. и вплоть до Диоклетиана сохранял свои юридические основы! Не судил ли здесь Моммзен по аналогии с теми учредительными собраниями, которые происходили в европейских странах на его памяти и которые пытались дать тому или иному государству конституцию, «незыблемые основы» на многолетний период? Может быть, и сама идея «восстановления конституции» римского государства отражает отношение определенных кругов германской буржуазии, придававших исключительное значение конституционным вопросам. Характерный для методологии Моммзена модернизм не преодолен, таким образом, и в «Римском государственном праве», хотя в этом труде мы и не находим тех крайних модернизаторских суждений, которые часто встречаются на страницах его «Истории Рима».

Термин «диархия» — двоевластие в смысле разделения власти между императором и сенатом — впервые был употреблен Моммзеном. В древности, в императорскую эпоху, так называлось иногда совместное правление двух императоров (например, Марка Аврелия и Луция Вера). Ни в древности, ни в новое время история публичного права не знала диархии как особой политической формы, и римская история эпохи империи не дает оснований говорить о последовательном разделении [с. 344] власти между сенатом и императором. Юридически сенат был полновластным государственным органом, фактически же он зависел от императора.

Теория Моммзена привлекла внимание историков к изучению принципата Августа, но многочисленные исследования, появившиеся под влиянием этой теории, носили в большинстве случаев односторонний характер. Они касались главным образом юридических основ власти Августа и стремились установить, в первую очередь, каков был политический строй в эпоху ранней империи. Одни вслед за Моммзеном считали его «диархией», другие полагали, что сохранялась республиканская форма правления, третьи видели в принципате монархию.

Теорию «диархии» Моммзена поддерживали и развивали дальше два историка римского государственного права — Карлова и Виллемс11. И тот и другой определяли политический строй, существовавший во времена Августа и в последующий период, как «диархию». Они полагали, правда, что основой власти Августа был не imperium proconsulare, а особый imperium, не имевший какого-либо обозначения и созданный при переходе от республики к империи в силу особого закона.

Моммзен высказал сомнение в том, что императорская власть была в основе своей монархической. Его теория «диархии» была по существу компромиссным решением вопроса. Если брать лишь юридические основы и официальные взгляды Августа и других римских императоров на свою власть, можно признать, что республиканская форма правления сохранилась и в императорскую эпоху. Некоторые исследователи и выступили в защиту этого положения. Взгляд на порядок, установленный Августом, как на республику, наиболее последовательно выражен в работах Эд. Мейера. Еще в 1903 г. появилась его статья «Kaiser Augustus»12, затем взгляды его были развиты в упомянутом выше труде о монархии Цезаря и принципате Помпея.

По мнению Эд. Мейера, Август в своей политике следовал не Цезарю, стремившемуся к превращению Рима в монархию эллинистического типа, а Помпею, которого можно считать основателем принципата. Принципат, по Эд. Мейеру, — это политическая система, при которой вся полнота власти принадлежит сенату, а его охранителем и защитником является первый гражданин республики, принцепс. На практике такой порядок, по мнению Эд. Мейера, установил еще Помпей, а [с. 345] теоретическое обоснование его дал Цицерон. Принцепс был защитником республиканских основ. Сенат стоял во главе государства, город Рим сохранял свое господствующее и привилегированное положение. В таком же привилегированном положении оставалась и Италия. Август не допустил, чтобы Италия растворилась в провинциях, как этого хотел Цезарь. Эд. Мейер считает, что сам Август не хотел нарушать права сенаторов. Он хотел искренне быть первым среди равных. Таким образом, нет никаких данных для того, чтобы говорить о монархии, но, с другой стороны, нет оснований вводить и такой искусственный термин, как «диархия». Август, по Эд. Мейеру, был действительным восстановителем республики, власти сената и преимущественного положения Италии. В основе политики его лежали консервативные начала. Предложенное Мейером определение принципата как особой формы республиканского устройства вызывает серьезные возражения. Становится неясным, имеются ли в виду отношения между Августом и сенатом de iure или же de facto. Затушевывается борьба между Августом и сенаторским сословием, которая в той или иной форме происходила в течение всего правления Августа. Эд. Мейер ничего не говорит о связи власти Августа с властью его преемников; непонятно, можно ли говорить о принципате Калигулы, Нерона и Домициана.

О сохранении республиканского строя в эпоху Августа говорит и Ферреро13, посвятивший истории Августа IV и V тома своего труда. Ферреро противопоставляет Цезаря Августу, причем симпатии автора на стороне последнего. По мнению Ферреро, Цезарь был гениальным неудачником, который никогда не мог достигнуть своих целей, далеких от жизни. Август шел иным путем: не создавая новой политической формы, он следовал стремлению современного ему аристократического общества. Ферреро считает, что Август действовал искренне, когда восстанавливал республику, наделял различными правами и привилегиями сенаторов. Если у него и были монархические тенденции и если в конце концов установилась монархия, то вина в этом не Августа, а всего римского общества в целом.

Историческое развитие, по мнению Ферреро, привело к разложению знати. Роскошь, изнеженность, крайний индивидуализм отвлекли аристократию от служения государству. С другой стороны, в Риме никогда не было условий для упрочения демократической республики. Август не мог преодолеть растущий среди сенаторов абсентеизм и был вынужден брать [с. 346] на себя различные полномочия, и тем самым помимо его желания, а может быть, и помимо его воли усиливалась его власть. Ферреро стремится охарактеризовать различные стороны жизни римского общества и пытается определить борьбу партий. Одну из этих партий, консервативную, возглавлял, по мнению Ферреро, Тиберий; ей противостояла «партия прожигателей жизни» во главе с Юлией Старшей.

Нам уже приходилось говорить о теории стихийного развития исторического процесса, своеобразном фатализме и культе случайности в истории, которые характерны для Ферреро. Мы не найдем у него отчетливых характеристик социальных групп и общественных классов. Основное противоречие рабовладельческого общества — противоречие между рабами и рабовладельцами и классовая борьба между ними — Ферреро полностью игнорируется.

Вместо классовой борьбы мы видим у него только борьбу группировок и котерий. Произвольны и наивны рассуждения о «партии прожигателей жизни». В источниках нет для них оснований.

Ферреро характеризует политический строй эпохи Августа как республику, но юридические вопросы разработаны им недостаточно тщательно, и выводы его недостаточно последовательны. Не всегда точны и его определения различных полномочий Августа. «Величие и падение Рима» заканчивается смертью Августа. В небольшой работе, вышедшей через много лет после «Величия и падения Рима», автор пишет, что республиканский строй сохранялся в Риме до смерти Марка Аврелия. Переход власти к Коммоду ознаменовался упадком сената, падением его супрематии и авторитета. Падение авторитета высшего республиканского учреждения приводит к господству армии и военщины, а потом и к утверждению абсолютной монархии: концом республики оказалось, таким образом, событие, не имеющее решающего значения в истории.

Из работ, вышедших в последнее время и примыкающих к взглядам Эд. Мейера и Ферреро, следует отметить монографию американского историка Хаммонда14. Подобно современной Великобритании Рим, по словам Хаммонда, не имел писаной конституции. Государственное управление зиждилось на различных прецедентах и отдельных законодательных актах, юридически не было ничего постоянного и неизменного. Политический строй времен Августа отличался от республики времен Цицерона; значительные изменения произошли в политической жизни и при преемниках Августа; теория часто не [с. 347] соответствовала практике. Но тем не менее можно установить какие-то основы этой теории, и это составляет главную задачу книги Хаммонда.

Основной тезис всей книги: несмотря на противоречия, существовавшие между сенатом и императором, теоретически верховная власть принадлежала сенату. Император выступал как слуга сената, представлявшего римский народ. Таким образом, тот политический режим, который установил Август, был республикой, а сам Август явился восстановителем республиканской формы правления. Власть Августа была, по мнению Хаммонда, чрезвычайной магистратурой, не отличавшейся в принципе от аналогичных магистратур конца II — I вв. С конституционной точки зрения здесь во власти Августа не было ничего необычного: подобно тому как это было и прежде, imperium был предоставлен ему сенатом и римским народом. Слова Августа (из «Res gestae») о том, что он передал республику из своей власти в распоряжение сената и римского народа, отражают действительное положение вещей. С 27 г. Август правил на основе полномочий сената. В его титулах не было ничего нереспубликанского. Титул императора, например, не обозначал верховной власти; его присоединил к своему имени Август как наследник Цезаря. В противоположность Моммзену, Хаммонд приходит к заключению, что tribunicia potestas имела второстепенное значение. Это был почетный титул, дополнение к imperium, необходимое для проведения реформ, для упрочения влияния в Риме и Италии. В гражданских делах Август был преемником Гракхов и Цезаря в защите прав народа.

В отличие от Эд. Мейера и Ферреро, Хаммонд рассматривает вопрос исключительно с конституционной точки зрения. Не разделяя взгляда Моммзена на принципат как на «диархию», Хаммонд идет по пути, указанному Моммзеном в исследовании «Римское государственное право». Но изучать конституционную историю изолированно от истории социальной — дело совершенно бесплодное. Полная противоречий политическая действительность I в. н. э. никак не может быть уложена в «конституционную схему». Поэтому автор иной раз вынужден выйти за пределы права и заняться социальными темами. Хаммонд, например, не может обойти вопрос о том, почему республиканские учреждения, если они действительно были восстановлены Августом, не могли играть и не играли прежней роли. Он указывает две причины: нежелание лиц сенаторского сословия выполнять свои общественные обязанности и рост значения императорской бюрократии. Наивность и поверхностность этих объяснений совершенно очевидны. Некоторые моменты римского государственного права определены Хаммондом удачно, но [с. 348] конституционная история, абстрагированная от социальной, всегда остается непоследовательной и безрезультатной15.

Ни теория «диархии», ни теория республиканской власти Августа не могли поколебать идущего еще со времени древности взгляда на принципат как на монархию.

Из многочисленных работ, трактующих правление Августа как монархию, в первую очередь следует назвать монументальный труд Гардтгаузена, три тома которого посвящены истории Августа, начиная с гражданских войн и кончая его смертью16. В первом томе автор дает подробное изложение событий от смерти Цезаря до битвы при Акции. Другие части посвящены систематическому изложению различных вопросов по истории принципата. Гардтгаузен собрал большое количество фактического материала по истории общества времен Августа, он характеризует различных исторических деятелей, описывает области, входившие в состав Римской империи при Августе, подробно останавливается на внешнеполитических отношениях изучаемого периода. Он говорит о состоянии науки, искусства, философии и права17. По мнению Гардтгаузена, Август с начала своей политической карьеры стремился к единоличной власти и в конце концов добился осуществления своей цели. Это положение лежит в основе всей работы автора. Возражая Эд. Мейеру, Гардтгаузен указывает, что Август не мог быть республиканцем. Он воспитывался при дворе Цезаря, где сильны были монархические тенденции. Восстановление республики, по мнению Гардтгаузена, было лишь фикцией. Автор не сомневается, что это была монархия, преследующая определенные политические цели. В то же время она имела определенные магистратские основы, а публично-правовые отношения, сложившиеся при Августе, сводятся к тому, что его власть была необычным совмещением обычных римских республиканских магистратур. Работа Гардтгаузена написана в биографическом аспекте. Август, по словам Гардтгаузена, — дитя своего времени. Это тип образованного знатного римлянина последнего века до н. э. [с. 349] Гардтгаузен сравнивает Августа с Наполеоном III. И тот и другой не были помазанниками на царство. Над обоими смеялись: над одним смеялся Цицерон, другого третировал Виктор Гюго. И тот и другой вступили на политический путь молодыми, и оба в конце концов достигли власти, восстановления государства, процветания наук и искусств. Параллель эта нужна Гардтгаузену для того, чтобы представить монархию Августа как монархию надклассовую, всесословную. Огромный материал, приведенный самим Гардтгаузеном, опровергает его основной тезис и еще раз подтверждает недопустимость и малоубедительность суждения по аналогии. Эта крайняя модернизация является основным пороком не только труда Гардтгаузена, но и многих других произведений буржуазных историков.

Работа Гардтгаузена нередко обходится современными исследователями. Можно встретить монографии, утверждающие как новые положения, формулированные уже Гардтгаузеном. У Гардтгаузена содержится огромный материал, он приводит многие надписи, описание монет, опубликованные в его время папирусы и т. д. Его труд продолжает сохранять свое значение справочного пособия.

В специальных работах, вышедших в конце XIX и начале XX в., исследователи стремились уточнить отдельные положения, касающиеся полномочий Августа, взаимоотношений между ним и сенатом18, изучались полномочия близких к нему лиц, его родственников. То положение, что сначала Агриппа, а потом, в конце правления Августа, Тиберий получил такие же полномочия, которые были у Августа, дало Корнеману повод предложить теорию «двойного принципата» (Doppelprinzipat)19. Но эта теория стоит в полном противоречии с источниками, которые говорят о равноправных императорах II и III вв. (Марк Аврелий и Луций Вер, Каракалла и Гета), но всегда и безусловно утверждают авторитет Августа.

Изучение истории эллинизма оказало влияние на историю Римской империи. Сравнительное изучение эллинистической истории и истории Рима дало ряд доказательств в пользу того, что принципат Августа следует рассматривать как монархию. Так, Кэрст указывал, что Римская империя является определенной стадией в развитии античной монархии, а римские императоры — преемники эллинистических династов. Это находит, [с. 350] например, свое выражение в апофеозе20. Близкое к этому положение защищал Пельман, который сравнивал Римскую империю с позднегреческой тиранией21. Подчеркивая известные демократические моменты в политике римских императоров («право бедноты на хлеб»), он, подобно Кэрсту, находит немало общего между императорским режимом и эллинистическими монархиями22.

Уяснению идеологических основ власти Августа содействовало изучение современной ему культуры. Известное значение имели труды Г. Буассье, особенно его «Римская религия от Августа до Антонинов». Буассье подчеркнул реставрационные тенденции в политике Августа. Он обратил внимание на то, что произведения поэтов того времени отражали современные им религиозно-политические тенденции23. Однако, в труде Буассье не дается общей характеристики принципата, не устанавливается у него и связи идеологических течений с социальными отношениями.

К 20-м годам текущего века по истории принципата Августа появилась громадная литература. Больше всего было написано по вопросам, касающимся юридических основ принципата, но социальная сущность его оставалась в тени. Вопросам социально-экономической истории уделялось мало внимания. Правильной постановке вопроса мешали коренные методологические пороки буржуазной историографии: игнорирование роли и значения классовой борьбы, отрыв юридических отношений и вообще идеологии от социальной жизни, признание государства надклассовой организацией, модернизм в оценке явлений прошлого.