Заключение

Первые фантастические фильмы о будущем были столь же наивными, каким было само кино во времена Мельеса. Через мажорные мотивы довоенных картин о революциях, которые устанавливают справедливый порядок в государстве или на целой планете, После войны, которая накладывает такой отпечаток на массовое сознание, что он легко прослеживается во многих фантастических картинах, от фильмов про мутировавших чудовищ до фильмов о событиях, от нас бесконечно далеких ("Десятилетия спустя после ... войны. Проект "Вавилон" был мечтой, обретшей форму, его целью было предотвратить следующую войну, создав место, где люди могли бы мирно улаживать свои разногласия"), картина изменяется. В Советском Союзе, где литературная фантастическая традиция была развита гораздо сильнее и больше, чем кинематографическая,

характерен образ ученого. В США космос чаще становится пространством военных действий или местом, откуда на Землю приходит нечто ужасное - сюжет, в советской фантастике, ориентированной на утопический космический миф, практически отсутствующий.

Миф о космосе неразрывно связан как с политическими факторами, так и с динамикой научного знания. В таком понимании миф не является продуктом доцивилизационной формы мышления, но формой познания мира, в котором преднаучные идеи синтезируются с научным и повседневным представлениями. Миф о космосе на протяжении минувшего столетия претерпевал значительные изменения, происходившие вместе с трансформациями общественно-политической, экономической ситуации и научного знания. Представления о космосе в конце XIX – начале XX века были крайне мифологизированы. В результате внеземное пространство представлялось пространством утопии, которая до середины ХХ века была основным источником популярных образов космоса. Технологический прорыв, развитие космической программы придало этим образам более рациональный характер.

Прагматическое понимание космоса способствовало быстрому распространению научной фантастики. При этом освоение космоса было не только символом технологической мощи СССР или США, но и подпитывало надежды на счастье всего человечества.

Так, Ланг своим творчеством создает базу воспитания нового немецкого поколения, способного принять на себя бремя сверхчеловека и перевернуть мир во имя некого идеального будущего. Движение к будущему массового характера невозможно в силу подверженности людей заблуждениям. На протяжении столетия один из основных нарративов фантастики - это люди, под воздействием пропаганды, или напротив, слишком благоприятных условий жизни, потеряли себя, сами стали похожи на роботов.

Боясь восстания машин, люди не замечают, как сами становятся похожими на них. "Опасность машинизации человека, отчуждения личности в мире современного капитализма оказалась даже более жгучей, чем угроза атомной бомбы, и более реальной"²⁰. Речь уже может идти не столько о роботах, обнаруживающих в себе человеческие чувства и эмоции, сколько о людях, их лишающихся. Переселение в виртуальные реальности обрывает связи с реальностью. Реальный Зион – это оборотная сторона виртуальной Матрицы. Чем более совершенна и современна виртуальная реальность, тем более страшен, архаичен и несовершенен реальный мир. В этом противопоставлении реального и виртуального сходятся две тенденции представления будущего. Когда в виртуальности существует если не утопия, то мир развивающийся, реальный становится миром Альфавиля.