Действие второе

Второе действие разворачивается уже ночью в столовой дома Серебряковых. Царит тишина. Ремарка «Ночь. - Слышно, как в саду стучит сторож» погружает в состояние относительного покоя. В кресле перед открытым окном дремлет чета Серебряковых, Елена Андреевна и профессор Александр Владимирович. От невыносимой боли внезапно просыпается профессор («Я сейчас задремал, и мне приснилось, что у меня левая нога чужая. Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорее ревматизм»). Несмотря на глубокую жалость к себе самому, старик понимает, что стал противен всем домашним. Всем, даже своей собственной супруге, казалось бы, самому близкому человеку. «Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп. Что ж? Разве я не понимаю? И, конечно, глупо, что я до сих пор жив. Ну погодите, скоро я освобожу вас всех. Недолго мне ещё придётся тянуть». Елена Андреевна еле сдерживается; её вполне можно понять - старый муж, к которому она не испытывает никаких чувств, является для неё никем иным, как тяжким бременем. «Замолчи! Ты меня замучил!» - произносит она, не выдержав. Эта фраза высвобождает в ней неожиданные чувства. Кажется, что в первый раз за долгие годы супружества она решилась высказать мужу в лицо всё, что наболело, и эти эмоции, кипящие внутри неё, как ни странно, смогли уместиться в одной единственной фразе. В ответ на это муж обрушивает на неё гору упрёков: «Ну, допустим, я эгоист, я деспот, но неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? <...> Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к аудитории, к почтенным товарищам и вдруг, ни с того ни с сего, очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры... Я хочу жить , я люблю успех, люблю известность, шум, а тут - как в ссылке». Его стенания ничто иное, как жалоба посредственности, добившейся относительного успеха и довольствующейся им, считая своим самым большим достижением.

Это тоже своего рода заблуждение, оправдание своим слабостям. Но что же в это время происходит за окнами? Ветер поднимается и изо всех сил бьёт в окна, собирается дождь. А сторож в саду, который в начале действия был молчалив, вдруг начинает петь песни. Тревога нарастает, и через ремарки чувствуется всё большее и большее напряжение. Кажется, что вот-вот и произойдёт нечто страшное. «Никто у тебя твоих прав не оспаривает» - спокойно говорит Елена - Серебрякова охватывает злость на домашних, которым он невыносимо противен, вперемешку с жалостью по отношению к себе и к своему мнимому труду. Но вдруг входит Соня и начинает упрекать отца в жёстком и неучтивом обращении с доктором Астровым. В её словах слышится то самое чувство, которое овладевает юной девушкой при виде оскорблённого любимого человека. В каждом её слове об Астрове на протяжении всей пьесы сквозит нежность, забота и желание защитить его. Входит Иван Петрович Войницкий со свечой в руках. Он просит Елену и Соню уйти спать, чтобы сменить их. Но Серебряков, будто имея какой-то необъяснимый и детский страх перед ним, вдруг восклицает: «Нет, нет! Не оставляйте меня с ним! Он меня заговорит!». Войницкий с усмешкой напоминает ему, что когда-то давным-давно они были близкими друзьями, но эта фраза быстро прерывается Сониной резкой «Замолчи, дядя Ваня!». Надо сказать, что Соня ещё много раз на протяжении всей пьесы будет прерывать его речи, как бы стараясь сгладить конфликт, который рано или поздно может привести к страшным последствиям. И Иван Петрович не может ей перечить, ведь она его близкий человек, его племянница, маленькая частичка безвозвратно ушедшей сестры.

Вошедшая Марина успокаивает Серебрякова и уводит его в спальню. Она обращается со старым профессором с такой же материнской нежностью, с какой она обращается с доктором Астровым. «Пойдём, светик... Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу за тебя помолюсь...» и растроганный Александр Владимирович, забыв о тревоге и о злости, покорно уходит вместе с Мариной и Соней. Войницкий и Елена Андреевна остаются наедине. «Неблагополучно в этом доме» - говорит она, словно как никто другой чувствуя всё раздражение и нарастающую тревогу, главенствующую в доме. «Оставим философию!» - отвечает Войницкий, как бы желая сфокусироваться на объяснении в любви, но Елене Андреевне не нужны его чувства, она просит его уйти. Как не очевидно это сравнение, но Елена представляется в этой сцене совершенно каменной стеной, сквозь которую пытается пробиться Иван Петрович. В очередной раз он говорит ей о своей любви, и в очередной раз это заканчивается ничем.

Елена Андреевна. Оставьте! (Отнимает руку.) Уходите!

Войницкий. Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну.

Елена Андреевна. Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. (Хочет идти.) Спокойной ночи.

Войницкий (загораживая ей дорогу). И если бы вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь - ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, поймите...

Елена Андреевна (пристально смотрит на него). Иван Петрович, вы пьяны!

Войницкий. Может быть, может быть...

Последняя фраза очень показательна. Показательна, потому что многогранна. От чего же пьян Войницкий? Банально от выпитого? От любви к Елене Андреевне? Или же от заблуждения за все двадцать пять лет служения профессору? Думаю, что третий вариант в данном случае наиболее подходящий. Опьянение здесь выступает не в буквальном смысле, а в роли следствия того, что же произошло с Войницким и с его жизнью. На первый взгляд фраза кажется абсолютно обычной и ничего не значащей, но если поместить её в контекст экспозиции, то в ней проснётся смысл. Складывается впечатление, что Иван Петрович сам не знает, что с ним происходит и желает во всём разобраться, но что в итоге?

Но в итоге всё-таки Иван Петрович остаётся один на один со своими мыслями. Он произносит довольно эмоциональный и даже надрывный монолог: «И я обманут… вижу – глупо обманут…» - произносит он. Поняв, что все эти годы он посвящал свою жизнь не заслуживающему того человеку и при этом терпеливо нёс свой крест, Войницкий впадает в гнев и бесконечную обиду на самого себя. Его становится действительно жаль, ведь в попытке найти родственную душу он терпит неудачу, которая, как оказалось, была его последней надеждой.

Он вспоминает свою первую встречу с Еленой Андреевной. Эта встреча является очередной маленькой частичкой многокомплексной экспозиции. Так, из неё мы узнаём, что Войницкий встретил Серебрякову у его покойной сестры, первой жены профессора. По этой маленькой детали мы можем понять, что, возможно, Елена Андреевна была хорошей знакомой или даже подругой покойной сестры Ивана Петровича. Она была юна, но несмотря на это Войницкий не влюбился в неё и не сделал ей предложения. Чехов придаёт этому монологу нотки лирического волнения, реплики складываются воедино и создают нечто гармоничное, схожее с белым стихом. «Теперь мы оба проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы её в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь» - такое многократное использование частицы бы придаёт монологу ощущение детской мечты. «Зачем я стар?» - отчаянно произносит он. Все мысли Серебряковой о погибели мира кажутся ему пустяком, вздором. Войницкому кажется, что если бы он опередил профессора, его жизнь бы сложилась по-другому. С одной стороны это кажется наивностью, а с другой стороны всем людям свойственны подобные рассуждения в сослагательном наклонении. Но если обычно это просто мечты или пустые сожаления, то у Ивана Петровича это смысл жизни. Сам монолог логически разделён на две части. А делится он ремаркой «Пауза». Несмотря на то, что в первой части герой говорит о Елене Андреевне, а во второй – о Серебрякове, через обе эти части красной нитью проходит настроение отчаяния, сожаления о бездарно прожитой жизни. «И я обманут… - вижу, - глупо обманут…» - эта фраза как бы подытоживает рассуждения героя.

Его мысли прерывает подвыпивший Астров в компании Телегина с гитарой наперевес. Астров просит его сыграть что-нибудь и замечает приятеля в глубокой задумчивости. В присущей ему залихватской и немного циничной манере и узнаёт от чувствах Войницкого к Елене Андреевне. Иван Петрович называет его рассуждения «пошляческой философией», на что Астров без раздражения отвечает ему, что хоть он и стал пошляком, но несмотря на это в его голове грандиозные планы, а всё мирское кажется ему совершенно незначительным. И опять-таки в своём монологе он снова исходит от земного до возвышенного, что становиться его характерной чертой как героя. В своей полупьяной манере он рассуждает о прекрасном и старается уйти как можно дальше от всего низменного, что идёт в полный разрез с его любовью к выпивке и вечерним гуляниям. Это существенное противоречие и есть его отличительная черта. Он распаляется ещё больше и просит Телегина играть громче, но тут входит Соня. Она смущает Астрова, который уходит за дверь, чтобы привести себя в порядок. Ей дико видеть Ивана Петровича в подпитии, поэтому она призывает его вспомнить о хозяйстве. Войницкий видит племянницу и вспоминает о своей покойной сестре, Сониной матери. Как уже было сказано выше, Соня является для него последним маленьким напоминанием о ней и о его прошлом, ведь тогда он был молод и ещё имел возможность что-то исправить («Какие слёзы? Ничего нет… вздор… Ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя… (жадно целует её руки и лицо) Сестра моя… милая сестра моя… где она теперь? Если бы она знала! Ах, если бы она знала!»). Желая скрыть свои слёзы ото всех, Войницкий удаляется.

Соня, желая объясниться с Астровым, стучится к нему и он, немного погодя, выходит. «Сами вы пейте, если вам не противно, но, умоляю, не давайте пить дяде. Ему вредно» - заявляет она. Ей важно знать, взаимны ли её чувства по отношению к Михаилу Львовичу. «Дождь идёт, погодите до утра» - произносит она. Я уже ранее отмечала то, с какой искренностью она заботится об Астрове. Пожалуй её отношение к доктору идёт в очевидный разрез с отношением к нему того же Серебрякова. Вообще, когда кто-то из героев отзывается о Михаиле Львовиче в ироническом или насмешливом ключе (например, в первом действии Войницкий даже подшучивал над его попытками сохранить лес и призывами использовать другие материалы для строительства и топки печей: «Браво, браво!... Всё это мило, но как-то не убедительно, так что позволь мне, мой друг, продолжать топить печи дровами и строить сараи из дерева»), она начинает по-детски доказывать всю важность и пользу его деятельности. Это выглядит комично внешне, но что же скрывается внутри? Композиционно их диалог построен так, что Астров, рассуждая об обстановке в имении, постепенно переходит на вопросы общефилософского характера, а Соня, изредка задавая ему короткие вопросы, внимательно его слушает. Разговор заходит об Елене Андреевне, и тут доктор произносит фразу, ставшую впоследствии хрестоматийной: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли» по отношению к Серебряковой. Он разочарован в жизни и уже неспособен никого полюбить, но так ли это на самом деле? Возможно, он просто «рисуется» перед девушкой. Соню завораживают его рассказы о лесе, о природе и о людях. В момент полного самозабвения он уже было тянется к стакану, но Соня одёргивает его. «Это так не идет к вам! Вы изящны, у вас такой нежный голос... Даже больше, вы, как никто из всех, кого я знаю, - вы прекрасны. Зачем же вы хотите походить на обыкновенных людей, которые пьют и играют в карты? О, не делайте этого, умоляю вас! Вы говорите всегда, что люди не творят, а только разрушают то, что им дано свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя? Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас» - этот полный страсти и отчаяния монолог заставляет Астрова на секунду задуматься о себе самом, и он, будто прозрев, отвечает «Не буду больше пить» и пожимает ей руку в знак обещания. Помня, зачем был затеян весь этот разговор, Соня пытается узнать у Астрова, способен ли он на ответные чувства:

Соня. Скажите мне, Михаил Львович... Если бы у меня была подруга, или младшая сестра, и если бы вы узнали, что она... ну, положим, любит вас, то как бы вы отнеслись к этому?

Астров (пожав плечами). Не знаю. Должно быть, никак. Я дал бы ей понять, что полюбить ее не могу... да и не тем моя голова занята. Как-никак, а если ехать, то уже пора. Прощайте, голубушка, а то мы так до утра не кончим. (Пожимает руку.) Я пройду через гостиную, если позволите, а то боюсь, как бы ваш дядя меня не задержал. (Уходит.)

Соня остаётся одна. Всё же не получив ответа, она всё равно смеётся от счастья. Мысли её бегут с сумасшедшей скоростью. «О, как это ужасно, что я некрасива! Как ужасно! А я знаю, что я некрасива, знаю, знаю…» - всё это очень созвучно с репликой Войницкого «Я знаю, шансы мои на взаимность ничтожны, равны нулю…», сказанной в адрес Елены Андреевны ещё в конце первого действия. Для Чехова очень важно показать обоих героев с совершенно аналогичными ситуациями. Ведь, лишившись любви, оба всё же смогут объединится и начать всё заново. Но Соню гложит мысль о собственной непривлекательности, она боится потерять ту частичку надежды, которую приобрела в диалоге с Астровым.

Появляется Елена Андреевна. Очередной осколочек экспозиции даёт нам понять, что ранее мачеха и падчерица были в ссоре, но сейчас обе стремятся к примирению. Помирившись с мачехой и забыв все прошлые обиды, Соня признаётся ей в чувствах к Астрову: «У меня глупое лицо... да? Вот он ушел, а я все слышу его голос и шаги, а посмотрю на темное окно - там мне представляется его лицо». Волнение Сони передаётся и Елене Андреевне. Она называет доктора талантливым человеком, что вполне оправдано: «Милая моя, пойми, это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах... Посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить... Он пьет, бывает грубоват, -- но что за беда? Талантливый человек в России не может быть чистеньким. Сама подумай, что за жизнь у этого доктора! Непролазная грязь на дорогах, морозы, метели, расстояния громадные, народ грубый, дикий, кругом нужда, болезни, а при такой обстановке тому, кто работает и борется изо дня в день, трудно сохранить себя к сорока годам чистеньким и трезвым...». По этой довольно-таки объёмной реплике видно, что разговоры о докторе в каком-то смысле доставляют Елене Андреевне удовольствие. Он нравится ей как личность и как человек, сильно выделяющийся из серой обывательской толпы. В их диалоге присутствует контрапунктный момент: так, фраза Елены Андреевны «Собственно говоря, Соня, если вдуматься, то я очень, очень несчастна!» идёт в очевидный разрез с фразой Сони «Я так счастлива… счастлива!». Как я уже отмечала ранее, в пьесах Чехова не редки диалоги, в ходе которых герои просто-напросто не слышат друг друга. Но при этом обе пребывают в волнительном состоянии, связанным с доктором Астровым. Серебрякова хочет сыграть на фортепиано, чтобы справиться с избытком чувств, и просит Соню сходить к отцу за разрешением. Реплика «Буду играть и плакать, плакать, как дура!» придаёт заключительной сцене второго действия лирические мотивы, мотивы светлого волнения. После такого всплеска, вызванного после разговора с падчерицей, она ждёт разрешения супруга и вдруг слышит, как стучит сторож Ефим. По её просьбе он уходит. В ночной тишине слышен его удаляющийся голос: «Эй, вы, Жучка! Мальчик! Жучка!». Такая обыденно-нейтральная деталь ставиться рядом с печалью о недающемся счастье. Всё это ничто иное, как мирное равнодушие бытового потока: жизнь идёт себе и проходит. Соня возвращается и говорит об отказе. В этом, казалось бы, незначительном моменте скрывается очевидная безысходность. Мысли об Астрове не дают Серебряковой покоя, ей просто-напросто некуда от них сбежать, нечем от них отвлечься. Тем временем ночь подходит к концу, впереди ещё долгий день, который станет переломным в судьбах героев.