Из воспоминаний медсестер

БИНТЫ  Глаза бойца слезами налиты,  Лежит он, напружиненный и белый,  А я должна приросшие бинты  С него сорвать одним движеньем смелым.  Одним движеньем – так учили нас.  Одним движеньем – только в этом жалость…

Но встретившись со взглядом страшных глаз,  Я на движенье это не решалась.  На бинт я щедро перекись лила,  Стараясь отмочить его без боли.  А фельдшерица становилась зла  И повторяла: «Горе мне с тобою!  Так с каждым церемониться – беда.  Да и ему лишь прибавляешь муки».  Но раненые метили всегда  Попасть в мои медлительные руки.  Не надо рвать приросшие бинты,  Когда их можно снять почти без боли.  Я это поняла, поймешь и ты…  Как жалко, что науке доброты  Нельзя по книжкам научиться в школе!

Рассказывает Елена Павловна Яковлева, старшина, медсестра: «…И когда мы снова пришли, в который уже раз, не помню, военком чуть нас не выставил: „Ну, если бы у вас хоть какая-нибудь специальность была. Были бы вы медсестры, шофера… Ну что вы умеете делать? Что вы будете делать на войне?..“ Мы не понимали, что мы мешаем людям работать. Перед нами такого вопроса не стояло: что мы будем делать? Мы хотели воевать, и все. До нас не доходило, что воевать – то что-то уметь делать конкретное, нужное. И он нас как огорошил своим вопросом. Я и еще несколько девочек пошли на курсы медсестер. Нам там сказали, что надо учиться шесть месяцев. Мы решили: нет, это долго, нам не подходит. Но были еще курсы, где учились три месяца. Правда, три месяца – это тоже, как мы считали, долго. Но эти курсы как раз подходили к концу. Мы попросили, чтобы нас допустили к экзаменам. Еще месяц шли занятия. Ночью мы были на практике в госпитале, а днем учились. Как только сдали экзамены, нас направили в военкомат. Получилось, что мы учились месяц с небольшим… Но нас направили не на фронт, а в госпиталь. Это было в конце августа сорок первого года. А в феврале я ушла из госпиталя, можно сказать, убежала, дезертировала, иначе не назовешь. Без документов, без ничего убежала на санитарный поезд. Написала записочку: „На дежурство не приду. Уезжаю на фронт“. И все…» Ленинградка Вера Даниловцева мечтала стать актрисой, готовилась в театральный институт, а в войну стала снайпером, кавалером двух орденов Славы.

Для спасения защитников Родины девушки не жалели ни сил, ни своей жизни. Ю. Друнина о героях этих событий написала следующие строки:

Мы не ждали посмертной славы,

Мы со славой хотели жить.

Почему же в бинтах кровавых

Светлокосый солдат лежит

Ее тело своей шинелью

Укрывала я, зубы сжав.

Белорусские хаты пели

О рязанских глухих садах.

Из воспоминаний работницы эвакогоспиталя Е.М.Мажаровой  В памяти Елены Михайловны сохранились лица и фамилии многих раненных: Н.В.Конева, который хорошо читал стихи Есенина, Н.Ревы, у которого была оторвана кисть левой руки; Саши Инасаридзе, который, опираясь на госпитальную коляску, плясал лезгинку и на грузинском языке пел «Сулико». 

- Что входило в сумку санинструктора?  - Бинты, вата, спирт для дезинфекции, йод, стрептоцид для обработки ран. Перебоев с медикаментами не было, на передовую всего вдоволь подвозили. Для них специально в штабе полка была повозка, запряженная парой лошадей, они прямо на передовую все привозили.

«Когда не стало хватать перевязочного материала, я предложила стирать гнойные и окровавленные бинты и крупные салфетки. Страшно вспоминать эту работу: в бочках с замоченными повязками было много червей, крови, гноя, доводилось разгружать прибывшие с вокзалов автомашины с ранеными, таскать беспомощных людей на перевязки, на рентген, мыть, скоблить полы в палатах, топить печи, стирать и сушить бинты, простыни, солдатское белье. Помимо этого – уход за ранеными, помощь в операциях, перевязки, уколы, раздача лекарств, бессонные дежурства...  Удавалось выхаживать самых, казалось, безнадежных. Но мы не боялись ни какой работы. Потом я перешла в госпиталь №1730 – это здание моей школы №12. Больно было входить в палату, где был твой родной класс, видеть вместо школьных парт больничные койки, где лежали забинтованные, загипсованные раненые, слышать стоны вместо веселого смеха школьников».

Из воспоминаний старшей операционной сестры О.К.Лебедевой Присматриваясь к опыту передовых госпиталей и работающих в них сестер, мы в нашем госпитале стараемся использовать все, что способствует экономии перевязочного материала. Когда был опубликован опыт сестры Гончаренко, которая использовала старые гипсовые лангеты, освобождая их от гипса в растворе нашатырного спирта, соды и поваренной соли, ее примеру последовали и мы, но, не зная дозировки состава, и нашатырь, и соду, и соль сыпали на глаз, нередко не в меру. Сестра Гончаренко помогла нам... 

Вспоминает Надежда Васильевна Анисимова: «Жалели, не пускали меня на передовую. Но я все же стала санинструктором пулеметной роты. Умирать не боялась. По молодости, наверное. Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. „Не ходи, убьют, – говорили мне бойцы, – видишь, уже светает“. Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: „Заслуживает награды“. Я понимала их обоих… В девятнадцать лет у меня была медаль „За отвагу“. В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги, и меня посчитали убитой… Когда я приехала домой, сестра показала мне похоронку!..»

Софья Константиновна Дубнякова, старший сержант, санинструктор: «Самые тяжелые ранения, сказали нам, в голову и в живот. И если бомбежка, обстрел, мы старались прятать живот и голову. Где-то возле разбитой машины подобрали подушку от сиденья и ею прикрывались. Голову прятали в колени… Я до сих пор помню своего первого раненого. Лицо помню… У него был открыты перелом средней трети бедра. Представляете, торит кость, осколочное ранение, все вывернуто. Я знала теоретически, что делать, но когда я к нему подползла и вот это увидела, мне стало плохо, меня затошнило. И вдруг слышу: „Сестричка, попей водички…“ Это мне это раненый говорит. Я эту картину помню как сейчас. Как он это сказал, я опомнилась: „Ах, – думаю, чертова тургеневская барышня! Раненый человек погибает, а ее, нежное создание, затошнило…“ Я развернула индивидуальный пакет, закрыла им рану, и мне стало легче, и оказала, как надо, помощь. Смотрю теперь фильмы о войне: медсестра на передовой, она идет аккуратненькая, чистенькая, не в ватных брюках, а в юбочке, у нее пилоточка на хохолке… Ну, неправда!.. Разве мы могли вытащить раненого вот такие., Не очень-то в юбочке наползаешь, когда одни мужчины вокруг. А по правде сказать, юбки нам в конце войны только выдали, как нарядные. Тогда же мы получили и трикотаж нижний вместо мужского белья. Не знали, куда деваться от счастья. Гимнастерки расстегивали, чтобы видно было…» “Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок – тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: “Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали”. Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… “Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит.