2. Вступление Англии и Франции в войну против России

Синопский бой явился тем толчком, который разрядил давно скопляв­шееся электричество. В середине декабря Наполеон III объявил британско­му послу в Париже лорду Каули, что намерен приказать своему флоту вой­ти в Черное море. Это предрешало действия и британского кабинета. Еще в феврале 1853 г., как только пришли первые донесения Сеймура из Петер-

бурга о доверительных беседах с ним царя, статс-секретарь Кларендон и французский посол в Лондоне граф Валевский подписали соглашение, по которому Англия и Франция обязывались ничего не предпринимать в об­ласти восточного вопроса без предварительной договоренности. Теперь на­стал момент для выполнения этого обязательства. Эбердин согласился дать английскому флоту соответствующие распоряжения. Колебания англий­ской дипломатии длились недолго. После Синопа в английских обществен­ных кругах возбуждение против России росло в неимоверной степени. В прессе громко обвиняли даже королеву Викторию и ее мужа в подозри­тельных, чуть ли не изменнических замыслах. Когда внезапно 15 декабря 1853 г. Пальмерстон подал в отставку, настоящая буря негодования обру­шилась на кабинет, откуда «выжили честного патриота» и т. д. Спустя не­делю Эбердин упросил Пальмерстона вернуться в министерство. Это воз­вращение отдавало кабинет Эбердина полностью в руки Пальмерстона. Вой­на против России была этим предрешена.

4 января 1854 г. соединенный англо-французский флот вошел в Черное море, и два адмирала, начальствовавшие над флотом, известили русские власти, что имеют задание ограждать турецкие суда и порты от нападений с русской стороны.

Немедленно Нессельроде по приказу Николая обратился к русскому по­слу в Париже — Киселеву и лондонскому — Бруннову, предлагая им за­просить оба правительства, при которых эти послы аккредитованы, как по­нимать сообщение адмиралов. Относится ли фактическое запрещение пла­вать по Черному морю только к русским судам или также к турецким? В слу­чае, если окажется, что запрет распространяется только на русские суда, Бруннову и Киселеву предписывалось тотчас прервать дипломатические сношения и покинуть Лондон и Париж.

Английская пресса взывала о необходимости бороться за независимость Турции. В самой Турции фактическими хозяевами положения были Стрэт-форд-Редклиф и французский посол Барагэ д'Илье. Единственным утеше­нием для султана являлось то, что Стрэтфорд и Барагэ д'Илье яростно и непрерывно ссорились между собой. 29 января 1854 г. в официальном орга­не Французской империи «Монитер» появилось письмо императора фран­цузов Наполеона III к всероссийскому императору Николаю Павловичу. На­полеон писал, что гром синопских пушек оскорбил французскую и англий­скую национальную честь; он предлагает царю последний выход: увести войска из Молдавии и Валахии; тогда Франция и Англия прикажут своим флотам покинуть Черное море. А затем пусть Россия и Турция назначат уполномоченных для мирных переговоров. Этот необычный в дипломати­ческом обиходе прием — публичное обращение одного царствующего мо­нарха к другому — был правильно понят всей Европой, как попытка перед самым взрывом войны свалить всю ответственность на противника, выста­вив напоказ свое миролюбие. Николай ответил 9 февраля. Одновременно с отсылкой подлинника в Париж он также приказал напечатать копию свое­го письма в «Журналь де Сен-Петерсбург», официальном органе русского

министерства иностранных дел. Царь отвечал, что ему русская честь так же дорога, как Наполеону III французская; Синопский бой был вполне пра­вомерным действием; нельзя приравнивать занятие Дунайских княжеств к фактическому овладению Черным морем посредством посылки туда фран­цузского и английского флотов и т. д. Оба императора подписались памят­ной им обоим формулой: «Вашего величества добрый друг».

Вступление Англии и Франции в войну

А уже на третий день после отправления письма Наполеона III в Петер­бург Киселев получил в Париже и официальную ноту Друэн де Люиса. Нота носила нарочито вызывающий характер; она разъясняла, что запрет пла­вания по Черному морю касается лишь русского флота, а не турецкого. Немедленно, в силу уже ранее полученных инструкций, Киселев заявил о разрыве дипломатических сношений между Россией и Францией.

Выступление Франции против России в данном случае было настолько слабо мотивировано, что и Николай в Петербурге и Киселев в Париже по­старались подчеркнуть, что на разрыв с Францией они смотрят иначе, чем на одновременно последовавший разрыв с Англией. Николай велел немед­ленно прислать на дом Гамильтону Сеймуру паспорта на выезд посольства. А генералу Кастельбажаку, французскому послу, предоставили, когда ему заблагорассудится, заявить о желании уехать и получить паспорта; при очень милостивом прощании с генералом Николай дал послу один из са­мых высоких орденов — звезду Александра Невского. Этим необычайным жестом как бы подчеркивалось, что царь считает разрыв с Францией дип­ломатическим недоразумением, которое может так же скоро уладиться, как внезапно оно и возникло. Еще больше это было подчеркнуто при отъезде Киселева из Парижа. Киселев, уведомив уже 4 февраля 1854 г. министра Друэн де Люиса о своем отъезде с посольством из Парижа, тотчас после это­го заявил, что желал бы лично откланяться императору Наполеону. Вот как объяснял Киселев в письме к Нессельроде свой поступок, который, кстати говоря, не возбудил ни со стороны канцлера, ни со стороны Николая ни малейших возражений. «Если вопреки обычаю я пожелал проститься с Луи-Наполеоном в частном свидании перед тем, как потребовать мой паспорт, это потому, что я знал, как он чувствителен к такого рода манифестациям и проявлениям личного почтения, и насколько воспоминание о подобном по­ступке могло бы при случае помочь завязать вновь сношения». Наполеон принял Киселева в утренней аудиенции наедине, и они говорили долго. Император утверждал, будто его поведение во всем этом конфликте было самым примирительным. Слегка, намеком, Наполеон III коснулся и зло­счастной истории с его титулованием, и Киселеву стало ясно, что его собе­седник ее не забыл и не простил. Киселев даже сказал: «Государь, позволь­те вам сказать, что вы ошибаетесь... Франция бросается в войну, которая ей не нужна, в которой она ничего не может выиграть, и она будет воевать

только, чтобы служить целям и интересам Англии. Ни для кого тут не сек­рет, что Англия с одинаковым удовольствием увидела бы уничтожение любого флота, вашего флота или нашего, и чего здесь не понимают, это то, что Франция в настоящее время помогает разрушению [русского] флота, который в случае нужды был бы наилучшим для вас помощником против того флота, который когда-нибудь повернет свои пушки против вашего». Французский император выслушал эти многозначительные заявления мол­ча и — что крайне показательно — ни одним словом Киселеву на них не возразил. Любопытно, что собственно о Турции оба собеседника как-то со­вершенно забыли. Наполеон III даже не сообразил, что для приличия сле­довало хотя бы упомянуть о «независимости» страны, якобы для «защи­ты» которой он обнажает меч и начинает кровавую войну.