1 Маркс и Энгельс. Соч. Т. IX. С. 488-489.

зом в Лондон княгине Ливен, чтобы она дала как-нибудь знать Грею и Паль-мерстону о нежелательности посылки Стрэтфорда в Россию. Грей (премьер) считал, что дело на этом и окончено.

Но Пальмерстон решил опубликовать в газетах, что назначение Стрэт­форда уже состоялось; предварительно он дал на подпись королю Вильгель­му IV указ о назначении Стрэтфорда послом. Когда сообщение появилось в газетах, Пальмерстон (дело было в октябре 1832 г.) послал обычный запрос об «агремане» русскому правительству, рассчитывая, что Николай не ре­шится отказать. Но Николай решился. Он приказал Нессельроде объявить Пальмерстону, что не примет Стрэтфорда. Пальмерстон настаивал, Нико­лай оставался непоколебим. Тогда Пальмерстон, видя, что скандал разрас­тается и обращается не против Николая, а против него, предложил такой компромисс: пусть Стрэтфорд только приедет, представится Николаю, вру­чит свои верительные грамоты, - и тогда Пальмерстон его сейчас же убе­рет из Петербурга. Царь ответил, правда, устно, что согласен дать Стрэт-форду самый высший из всех русских орденов, с условием, чтобы он сидел дома и не приезжал в Петербург. Пальмерстону пришлось признать, что коса нашла на камень, и подчиниться.

Вслед за этой неприятностью, спустя несколько месяцев, в июле 1833 г., последовала уже настоящая крупная неудача английской дипломатии — русско-турецкий договор в Ункиар-Искелесси. А затем Пальмерстон уви­дел, что Николай стремится использовать Австрию для своих восточных целей. Это его особенно встревожило. Дело в том, что Меттерних, обеспоко­енный некоторыми проявлениями революционного духа в Германии и Се­верной Италии в 30-40-х годах, возникновением организации Маццини «Молодая Италия», глухим брожением в Венгрии, неотступно настаивал перед Николаем и Фридрихом-Вильгельмом III на необходимости подкре­пить Священный союз и продемонстрировать перед революционерами всех стран тесную дружбу «трех восточных монархов».

Съезд монархов в Мюнхенгреце (1838 г.)

Николай вполне сочувствовал идее такой борьбы, но до сих пор укло­нялся от организации подобных съездов. Теперь, в 1833 г., после Ункиар-Искелесси, можно было и не опасаться интриг Меттерниха. Поэтому Нико­лай согласился на созыв съезда. Мало того, он решил использовать наме­ченный съезд австрийского, прусского и русского монархов и их министров не только для того, чтобы условиться относительно общей борьбы с рево­люцией, но и для того, чтобы прозондировать позицию Австрии в турецком вопросе. Умысел Николая был ясен: Меттерних в нем нуждался как в опо­ре против революционных потрясений, грозящих гибелью Габсбургской монархии, а также против французской политики, направленной против австрийского владычества в Ломбардии и Венеции. В Мюнхенгреце, где в сентябре 1833 г. состоялся съезд, Николай в самом деле с полной готовно-

стью обещал поддержку Меттерниху. Но зато он рассчитывал, что отныне Австрия не будет противиться русскому продвижению к Константинопо­лю. Однако тут царь ошибся: Меттерниху замыслы Николая казались смер­тельно опасными не только для Турции, но и для самостоятельного суще­ствования Австрии. Вот что об этой попытке царя рассказал впоследствии, уже в конце своей жизни, самМеттерних. «ЭтобыловМюнхенгреце, за обе­дом. Я сидел напротив его величества. Наклонившись над столом, царь спро­сил меня: "Князь Меттерних, что вы думаете о турке?" Я притворился, что не услышал вопроса, и сделал вид, что оглох, когда он обратился ко мне снова. Но когда он повторил вопрос в третий раз, я принужден был отве­тить. Я сделал это косвенным образом, спросив в свою очередь: "Обращае­тесь ли Вы, ваше величество, ко мне с этим вопросом как к врачу или как к наследнику?" Император не ответил и никогда со мной вновь уже не заго­варивал о больном человеке».

Итак, в Мюнхенгреце царя постигла неудача. Отныне он знал, что Авст­рия будет по-прежнему противиться русской политике продвижения к про­ливам.

Само собой возникал вопрос и о другом партнере. Этим другим партне­ром, несравненно более сильным, могла быть только Англия. Но прошло 11 лет после Мюнхенгреца, пока Николаю показалось возможным попы­таться снова заговорить о Турции как о «больном человеке», — и на этот раз именно с Англией. До тех пор при Пальмерстоне это было абсолютно немыслимо — даже до того конфликта, который возник из-за отказа в агре­мане для Стрэтфорда-Каннинга.

Два течения в Англии в отношении восточного вопроса

Уже с начала 30-х годов, — а особенно после Ункиар-Искелесси и про­никших в Англию смутных слухов о разговоре царя с Меттернихом в Мюн­хенгреце — в английской правящей верхушке, как и в широких кругах крупной буржуазии, наметилось два течения по вопросу о Турции и Рос­сии. Представителями одного были известный публицист, основатель «Лиги борьбы против хлебных законов», приверженец свободы торговли Ричард Кобден и член парламента Джон Брайт; представителем другого — лорд Пальмерстон, за которым шло подавляющее большинство в парламенте и вне его.

Кобден неоднократно излагал свои воззрения в речах, статьях и в специ­альной брошюре «Россия» («Russia»), выпущенной в 1836г. Эти воззрения сводились к тому, что в русско-турецкие отношения не следует вмешивать­ся ни дипломатически, ни в особенности вооруженной рукой.

Если даже предположить, что Россия утвердится в Константинополе, от этого ни английская промышленность, ни торговля, ни судоходство ничего не потеряют. Русские не могут экономически конкурировать с англичана-

ми, и Англия будет по-прежнему главенствовать во всех странах Леванта. А что в Константинополе будет русская полиция, то это скорее благоприят­ное обстоятельство. Порядка и безопасности будет больше, чем при поли­ции турецкой. Не ведя с Россией дипломатической борьбы, можно заклю­чить с ней выгоднейшие торговые договоры. А больше ничего для Англии и не требуется.

Пальмерстон и его пресса не переставали резко нападать на взгляды Коб-дена и его друзей. Для Пальмерстона и большинства не только консервато­ров, но и вигов (в рядах которых числился и он сам) пустить Россию в Кон­стантинополь значило спустя несколько лет увидеть ее в Индии. Охрана все­ми дипломатическими и военными средствами как Турции, так и Персии от поглощения их Россией признавалась прямым долгом и основной задачей британской политики. Для Англии потерять Индию значило бы уподобить­ся Голландии или Бельгии. Борясь против царских происков и завоеватель­ных стремлений в Турции, Пальмерстон и его единомышленники боролись, по их мнению, за существование Англии как великой державы.

У английского министра явилась мысль: «расширить» Ункиар-Искелес-ский договор путем «включения» в него всех великих европейских держав. Другими словами, если отбросить намеренно запутанный дипломатический стиль, Пальмерстон желал уничтожить Ункиар-Искелесский договор и га­рантировать неприкосновенность турецких владений подписями не только России, но и Англии, Франции и Пруссии. Пальмерстон даже затевал с этой целью конференцию в Лондоне. Николаю удалось сорвать конференцию, но маневр Пальмерстона ставил царя в затруднительное положение. Одна­ко царю опять повезло: французская дипломатия начала явно и даже де­монстративно поддерживать египетского пашу. Со времени вступления Тьера в кабинет стало ясно, что французская дипломатия стремится в той или иной мере наложить руку на Сирию, а если дело пойдет на лад, то и на Египет. Пальмерстон был эчим недоволен. Во-первых, он ни за что не хотел упрочения французского влияния в Египте и Сирии; во-вторых, новое выс­тупление Мехмеда-Али давало Николаю право, на точном основании Ун-киар-Искелесского договора, вмешаться в турецко-египетский конфликт и даже занять Константинополь. Пальмерстон немедленно принял меры. Через австрийского дипломата в Лондоне, барона Неймана, он уведомил Меттерниха, что решил бороться против намерения французов, уже завое­вавших Алжир, забрать еще и Египет и «изгнать Англию» из Средиземного моря. Тотчас же заработала австрийская дипломатия, которая дала знать в Петербург о заявлении Пальмерстона. Николай I увидел благоприятный случай войти в контакт с англичанами по турецко-египетскому вопросу, изолировать ненавистную «революционную» июльскую монархию с «ко­ролем баррикад» Луи-Филиппом и разбить то соглашение между Англией и Францией по всем основным дипломатическим вопросам, которое так ис­кусно установил Талейран во время своего четырехлетнего пребывания в Лондоне (1830 -1834 i г.) в качестве посла. За спиной Тьера начались сек­ретные переговоры между «восточными монархиями», — как тогда при-

нято было обозначать Россию, Австрию и Пруссию, — и Пальмерстоном. Ничего об этом не зная, Тьер постарался в июне 1840 г. при посредстве фран­цузского посла в Константинополе, Понтуа, настоять на удалении велико­го визиря Хозрева-паши, считавшегося ставленником Николая и ярым вра­гом Мехмеда-Али.

Попытка возобновления Священного союза в июле 1840 г.

В ответ на это 15 июля 1840 г. в Лондоне было подписано соглашение между четырьмя державами — Англией, Австрией, Пруссией и Россией. Это соглашение справедливо расценивалось Марксом как попытка возоб­новления Священного союза против Франции1.

Руководящие министры Луи-Филиппа, Тьер и Гизо, были возмущены не только содержанием этого соглашения, всецело направленного против египетского паши и в пользу султана, но и тем, что оно заключено было втайне от французов. «Я всегда был сторонником союза Франции с Англи­ей, — зачем вы разбили этот союз?», — сказал Тьер английскому послу Бульвер-Литтону, узнав о соглашении 15 июля.

Николай ликовал. Русский посол в Лондоне Бруннов, дипломат умный и наблюдательный, имел, однако, вреднейшую, чисто царедворческую ма­неру доносить в Петербург не то, что в самом деле происходило, а то, что было желательно и приятно царю прочесть в его донесениях. Так, он без­мерно преувеличил в своих докладах значение дипломатической победы, одержанной Россией над Францией 15 июля 1840 г. И Николай, сбиваемый с толку Брунновым, стал с тех пор воображать, что отношения между Фран­цией и Англией безнадежно испорчены и что теперь можно подумать и о том, чтобы в удобный момент столковаться с Англией один на один. Нико­лай пробовал осуществить эту мысль. Он велел передать Пальмерстону, что если Франция объявит Англии войну, то он станет на сторону Англии. Яро­стная кампания французской печати против Англии, внезапно развившая­ся по явному наущению со стороны Тьера, казалось, вполне подтверждала уверения Бруннова, что отныне можно ждать возобновления хороших от­ношений с Англией и рассчитывать на них. Пальмерстон, казалось, напра­вил весь свой боевой темперамент против Тьера и против Гизо, сменившего Тьера на посту министра иностранных дел в том же 1840 г. Но одновремен­но он ловко использовал заблуждение царя, для того чтобы воспрепятство­вать возобновлению в 1841 г. Ункиар-Искелесского договора, восьмилет­ний срок которого как раз пришел к концу.

13 июля 1841 г. с согласия царя был заключен между Турцией, с одной стороны, и Россией, Англией, Австрией, Пруссией и Францией — с другой, договор о Босфоре и Дарданеллах: было постановлено, что проливы будут закрыты для военных судов всех держав, пока Турция не находится в вой-

1 Маркс и Энгельс. Соч. Т. IX. С. 507.

не. Во время войны Турция имеет право пропускать через проливы суда той державы, с какой ей будет выгодно сговориться. Николай не протестовал против участия в договоре Франции; да без нее на этот раз и невозможно было обойтись, даже с точки зрения самого Пальмерстона. Франция пере­стала поддерживать Мехмеда-Али, видя, что четыре державы выступают против нее, а египетский паша удовольствовался серьезными территори­альными приобретениями и примирился с новым султаном Абдул-Мед жи­дом, который сменил Махмуда II, умершего в 1839 г.

Но главное достижение в глазах Николая оставалось в силе: Франция была сброшена со счетов в восточном вопросе; путь к откровенному объяс­нению с Англией был открыт. А тут еще сентябрь 1841 г. принес отставку Пальмерстона. Пал вигистский кабинет лорда Мельбурна, а с ним ушел и статс-секретарь по иностранным делам Пальмерстон. Новый консерватив­ный премьер Роберт Пиль слыл русофилом; в еще большей степени другом России, а главное, врагом Турции считался назначенный Робертом Пилем новый статс-секретарь по иностранным делам лорд Эбердин. Эбердин пола­гал, что по подавляющему большинству вопросов Англия вполне может сговориться с Россией. И Николай вообразил, что к числу этих вопросов относится и вопрос о Турции.