§ 4. Знаково-символическая деятельность и формирование человеческой субъективности

Возникновение и развитие субъективности в последние годы становится одной из центральных исследовательских проблем (38, 96, 127, 128, 171, 244 и др.). Интерес к ней не случаен, он связан с постепенной сменой парадигмы в отношении целостного объекта психического развития, с попытками обозначить специфически чело­веческое в человеке, с идеей построения концепции целостного развития личности.

В литературе субъективность определяется в общих чертах как особая интегративная форма общественного бытия человека, форма практического освоения мира, где человек становится способным «ассимилировать явления бытия как факты жизнедеятельности» (96, с. 132). Под субъективностью часто имеют в виду «самость» человека, «индивидуальную всеобщность» (38), способность чело­века отнестись к себе и своей деятельности как к объекту. Нуж­но отметить, что вопросы, связанные с формированием человечес-

49

4 Звк. 78ф.

кой субъективности подробнее проработаны в философских иссле­дованиях (38, 77, 96, 171 и др.), конкретизация же общефилософ­ских положений на психологическом уровне еще ждет своего изу­чения, и в этом смысле одной из первых является работа В. И. Сло-бодчикова (244).

В контексте нашего исследования мы хотели бы подчеркнуть те связи, которые, как нам кажется, могут быть установлены при совместном рассмотрении вопросов знаково-символической дея­тельности и проблемы становления человеческой субъективности. Последнее мы связываем с процессами распредмечивания особых объектов, в качестве которых выступают другие люди, общество в целом как носители субъективности. По отношению к становя­щейся субъективности языки, знаки, символы носят инструмен­тальный характер. Подобно тому как обычные орудия и инструменты используются человеком для того, чтобы придать форму материа­лам внешнего мира, знаковые образования используются для «офор­мления» субъективности в нечто дискретное из зыбкости, неста­бильности, полисемантизма, континуальности, смежности процес­сов жизни человека. По К. Марксу, субъективность есть рефлек-тированный синтез возможных форм бытия человека в мире (164, с. 476), поэтому ее становление возможно в деятельности, в реа­лизации практических отношений человека к другому человеку, миру, обществу, истории, наконец, самому себе (244, с. 14).

Остановимся кратко на процессе формирования субъективности в указанном контексте.

Смысл субъективности, как признают многие авторы, состоит в возможности отношения человека к себе одновременно как к субъекту и как к объекту, что является результатом превращения собственной жизнедеятельности в предмет практического преобра­зования (96). По этому поводу К. Маркс отмечал: «Там, где су­ществует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; жи­вотное не „относится“ ни к чему и вообще не „относится“; для жи­вотного его отношение к другим не существует как отношение» (165, с. 39). В основе субъективности человека лежит присвоение его соб­ственной природности и противостоящей ему его собственной со­циальности (244, с. 15), и «в понимании противоположности человека самому себе заключено понимание субъективности» (38, с. 45). К Маркс говорил даже не о субъективном в человеке, а о субъективном в субъекте, подчеркивая, что только на этом уровне выявляется субъективное в противоположность вещи, то есть в про­тивоположность внешней вещи и человеку как вещи. В «Капитале» он отмечал, что вещь есть объективное, некоторая предметность сама по себе, а субъективное есть принадлежащее человеку в противо­положность вещи, нечто относительно самостоятельное в человеке, имеющее собственное содержание и имманентную форму.

50

Становление такой субъективности связано с несколькими важ­ными моментами: отрывом функции от предметного носителя; пре­вращением ее из знака чего-то другого в знак самого себя; погло­щением функциональным бытием материального бытия; приобрете­нием функциональным бытием характера материального бытия; при­обретением функциональным бытием собственной объективной зна­чимости; двойной детерминацией самостоятельности функциональ­ного бытия непосредственной и более широкой системами «обраще­ния». Отчужденные от других человеческие качества оказываются вынесенными за пределы их непосредственных носителей и как бы противопоставленными человеку, то есть образуют особую предмет­ность. Субъективное бытие этой предметности поглощает ее мате­риальное бытие в процессе распредмечивания. Как пишет И. В. Ва­тин, «субъективность как бы отрывается от своей объективной основы, становится „знаком самого себя“, приобретает самостоя­тельную объективно-общественную значимость. По отношению к себе самой она становится самодостаточной» (38, с. 47). Из этого сле­дует вывод, что «хотя человеческая субъективность не обладает на­личным бытием вещи, это не означает, что она вообще не обла­дает бытием. Подобно стоимости субъективность идеальна» (38, с. 47).

Появление субъективности придает новое качество всему бытию, задает ему человеческое измерение (даже преобразование вещей, происходящее с учетом их собственной меры, имеет целью все же придать им меру человека). За счет субъективности человек спо­собен возвыситься над любой формой своей жизнедеятельности. Делая себя своим собственным предметом, человек приобретает универсальную, пластичную способность быть всем, способность к любым формам бытия, которые созданы предшествующим исто­рическим развитием (становится мерой всех вещей).

Для развития субъективности в онтогенезе существенно важным является тот факт, что рождающийся ребенок изначально вплетен в реальные разнообразные связи с другими людьми, уже воплощаю­щими в себе эту «индивидуализированную всеобщность». Посколь­ку первоначально развивается со-общность «мать-дитя», то субъек­тивность матери является специфичной предметностью для ребенка, подлежащей распредмечиванию. Говоря о том, что «мать есть гений ребенка» (63, с. 132), Гегель подчеркивал мысль, что изначально существует «единичная самость обоих», которую ребенок раздваи­вает фактом своего рождения, преобразуя жизнедеятельность дру­гого (матери) в способ своего существования, поляризуя эту единую «самость». В рождении ребенок впервые «переходит в состояние обо­собления — вступает в отношение к свету, воздуху, во все более развивающееся отношение к расчлененной предметности вообще» (63, с. 89–90). Но факт рождения—это не только обособление,

51

это и отождествление. Как отмечает В. И. Слободчиков, «в ходе обособления происходит преобразование связей в отношения, что... является фундаментальным условием становления индивидуальности;

в процессе отождествления — восстановление и порождение связей, что фактически лежит в основе приобщения к общечеловеческим формам культуры» (244, с. 17).

Поэтому так велика роль первых форм подражания — первич­ного варианта знаково-символической деятельности, как пытались доказать Ж. Пиаже, Л. С. Выготский и другие. Взрослый пред­стает перед ребенком как особая предметность, которую ребенок ассимилирует, воспроизводит в фактуре своих действий и обращает на взрослого. Превращая формы жизнедеятельности взрослого в спо­соб своего существования, ребенок как бы задает взрослому модель взаимодействия, возможную для него, для них обоих. Взрослый, считывая, подхватывая эту модель, воспроизводит ее на своем уров­не и как бы держит перед ребенком как образец, как предметность, требующую присвоения. Так происходит процесс взаимного, двойно­го подражания, в котором появляются формы поведения, изоморф­ные друг другу. В обоих случаях мы имеем дело с репрезентацией в материальных актах (эхопраксия, эхолалия), в актах действен­ного символизма (мимика, поза) распредмеченных способов обще­ния. Таким образом, между ребенком и взрослым образуется спе­цифическая знаковая общность, точнее со-общность, обеспечиваю­щая возможность движения, взаимопонимания в со-бытии. Спе­цифика ее состоит в том, что системы, которыми пользуются ребенок и взрослый, лишь частично пересекаются друг с другом и мо­гут функционировать только на уровне данного конкретного со-бы-тия. Подражая ребенку, взрослый как бы извлекает из его текущих чувственных возможностей доступные ребенку знаки и делает их предметом специальной активности: воспроизводит ребенку как бы для вторичного присвоения, но уже в трансформированной, «оче­ловеченной», окультуренной форме, со своей добавкой. Ребенок сно­ва схватывает какой-то слой этой предметности, снова воспроиз­водит его для взрослого и т. д. Этот процесс может повторяться сколь необходимо долго, пока ребенок в значительной степени не приблизится к использованию тех знаковых систем, которые употреб­ляются взрослыми, во всяком случае, более полно пересекаются с ними. Так постепенно в этом семантизированном пространстве со-бытия осуществляется движение, взаимопонимание ребенка и взрослого как воплотителя опыта цивилизации.

В онтогенезе субъективность возникает в виде отдельных качеств ребенка, причем первыми появляются такие, которые трансформи­руют живую активность человека в социальную активность. Они выступают формами, втягивающими в себя свое социальное содер­жание, преобразуя его в субъективность. Приобретение образцов

52

собственных человеческих качеств как бы опережает необходимость их появления: так, еще почти нечего в себе сознавать, а уже появ­ляется самосознание как таковое, как потенциальная способность. И. С. Кон приводит пример, когда ребенок плачет не потому, что ему больно, а потому, что плачем хочет заставить мать выполнить его желание (128, с. 260). С точки зрения знаково-символической деятельности мы имеем дело с производством нового значения и одновременно с трансформацией природного в социальное. То, что обозначало боль, в общении обозначает желание ребенка. Если это значение будет расшифровано и поддержано взрослым, то оно закре­пится, станет ступенью для следующего шага развития.

Можно сказать, что взрослый изначально, с первых же дней рождения, относится к ребенку как к «отдельности», «самости», продуцируя те формы поведения, которые как бы создают зону ближайшего развития субъективности. Субъективности, как таковой, еще нет, но взрослый готов допустить, признать ее наличие и ведет себя по отношению к ребенку так, как будто бы она уже есть. Дея­тельность взрослого уподобляется, если можно так выразиться, не только объективным свойствам ребенка, что естественно, но и под­разумеваемым, полагаемым субъективным особенностям. И именно это полагание позволяет ребенку находиться в том слое со-бытия, где можно действовать, не сознавая еще себя действующим. За­ставляя плачем вернуться вышедшую из комнаты мать, ребенок ре­ализует свою семиотическую, знаковую функцию быть знаком для другого человека, быть знаком для матери, но реализует пока еще неосознанно. Взрослый интерпретирует плач ребенка персонифици-рованно, признавая за ребенком еще объективно отсутствующие со­циально-личностные качества. И в таком случае не только взрослый является знаком для ребенка, но и ребенок для взрослого.

Подражание как бы удваивает жизнедеятельность ребенка и взрос­лого, конструирует пространство со-бытия, содержание которого пред­ставляет особой совместную собственность ребенка и взрослого. Механизмом рефлексии «эта „двойность“ преобразуется и закреп­ляется как их раздвоенность, как их иновыражение друг друга» (244, с. 19). Н. Г. Алексеев считает условием появления рефлексии у ребенка запрет, непонимание, препятствие и т. д. и фиксацию того, что прекратилось, в некоторой образцовой форме (так хорошо — так плохо, так можно — так нельзя, это правильно — это непра­вильно и т. п.), что является достаточным для первичного разли­чения (раздвоения) субъектом себя и своего действия (1, с. 133). Результатом раздвоения первичного со-бытия становятся "функцио­нальные органы^ отношения к различным условиям своего бытия и бытия других. Первые формы субъективности носят чувственно-практический и во многом телесно-выраженный характер.

С появлением комплекса оживления взрослый перестраивает

53

семантику со-бытия так, что ребенок становится адресатом, к ко­торому возможно личное обращение, в результате чего формиру­ется ситуативно-личностное общение (149). Появление прямохож-дения и речи знаменует собой новый этап развития субъективности. Ходьба, освобождающая руки и обеспечивающая попадание ребенка в четырехмерное пространство, где он видит действующего взрос­лого, дает возможность действовать самому; развивается предмет­ная деятельность. Речь, как самая универсальная из всех знаковых систем, «освобождает ребенка из погруженности в его со-бытие и делает возможной способность постигать свое собственное «Я» (244, с. 20). Через слово, которое противопоставлено всему остальному, субъективность становится сама для себя предметом. Сложившиеся к этому времени «функциональные органы» субъективности коммен­тируются и оцениваются взрослым в воспитании, закрепляя из всего богатства действий ребенка определенный круг типично поощряемых действий, которые становятся содержанием структуры самосознания «Я» как субъекта действия. И действия и речь ребенка, ориентиро­ванные на взрослого, «создают и закрепляют множественные точки идентификации, точки самотождественности и самодостоверности. Происходит своеобразное „одушевление“ жизнедеятельности ре­бенка» (244, с. 21). В речевом обращении развиваются и специали­зируются: 1) орудийные действия и действия квазиорудийные (иг­ровые, символические), смысл первых—включение ребенка в сов­местную деятельность со взрослым, смысл вторых — включение в жизнедеятельность взрослого, в те ее формы, которые реально ре­бенку еще недоступны (293); 2) предметные действия, позволяющие ребенку осваивать вещи в их материальном плане, и квази-пред-метные (речевые, умственные, познавательные), позволяющие дейст­вовать в идеальной предметности. Формы деятельности, осваива­емые ребенком в дошкольном возрасте (новые формы общения, сим­волические игры, сюжетно-ролевые игры) стимулируют дальнейшее развитие субъективности как целостности. В дальнейшем ребенок сравнивает себя, свои действия с эталонными и дифференцирует собственные представления о себе, учится управлять собой.

Таким образом, становление человека как субъекта осуществляет­ся не через предметность как таковую и даже не через обществен­ные отношения, в которых сконцентрированы отработанные, отшли­фованные формы деятельности, а через общение с другими людьми — носителями субъективности. Именно поэтому формы общения и об­служивающие их знаковые системы приобретаются ребенком раньше всех остальных форм активности. Эту мысль хорошо выразил И. В. Ватин: «...для того, чтобы стать субъектом, преодолеть себя как конечное существо и выйти на уровень всеобщего и бесконеч­ного, необходимо отношение не с объектом, а с таким же всеобщим и бесконечным существом. <...) Через... двойное отношение к чело-

54

веку — конкретному индивиду и человеку как роду — детская ко­лыбель становится „колыбелью социальности“, а находящийся в ней младенец „начинает относиться к самому себе как к человеку“, то есть начинает формировать свой внутренний мир как субъективный мир человека-субъекта... Индивид... [потому] необходимо и неиз­бежно становится субъектом, что рядом с этой колыбелью стоит взрослый человек» (38, с. 61).

Таким образом, можно полагать, что в онтогенезе в процессе становления субъективности с точки зрения знаково-символической деятельности реализуются три группы семиотических отношений:

взрослый человек, другой человек как знак для ребенка; ребенок как знак для других и, наконец, ребенок как знак для самого себя. Последнее связано не только с самопознанием, но и с раскрытием собственных возможностей, экстериоризацией их в продуктах твор­чества, собственной креативной деятельности. Тем самым в пробле­матике знаково-символической деятельности появляется специфичес­кий аспект: раскрывая себя как знак (свои эмоции, свои пережи­вания, свое видение мира и т. д.) в предметах культуры, музыке, художественных произведениях, науке и т. д.: человек усиливает, удлиняет себя, свою субъективность в бытии. Творчество есть усиление себя, закрепление своей субъективности в мире. Поэтому так важен вопрос духовного наследования, наличия у людей после­дователей, учеников, продолжателей его дела и традиций. Эта идея высказана, кстати, и Н. Ф. Федоровым в «Философии общего дела».

Из нашего предшествующего анализа можно сделать еще один важный вывод: распредмечивание людей-знаков оказывается дераич-нее распредмечивания вещей-знаков. Об этом пишет и Г. А. Гло­това: «...человек как знак — генетически исходная форма семиоти­ческого отношения человеческой жизни, развитие которой, претер­певаемые ею метаморфозы вызывают к жизни более конкретные формы семиотического отношения — семиотику естественного язы­ка и изобразительного искусства, семиотику товарообмена и обмена знаниями, семиотику музыки и невербальных средств коммуникации и т. д.» (66, с. 31). И в этом смысле освоение предметной действи­тельности, как отмечает И. В. Ватин, «играет роль посредника и выступает как «исчезающий момент» (38, с. 61), то есть цель раз­вития — не освоение мира как такового, а развитие субъективности, «личностности» человека, реализация ее в мире вещей и людей.

Представленный краткий анализ показывает, что развитие этого направления исследований в возрастной психологии имеет широкую перспективу.

58