Песочница

В этом забытом временем месте прятались наши наивные мечты, помнишь? Если нет, не вспоминай. Так бывает, что сразу понятно - слишком близко душе и сердцу, но мозг упрямо гонит дальше, чтобы не ранить, не тревожить заживающие рубцы.

Если больно, не вспоминай.

Заигравшиеся малыши, руки в песке и чем-то измазан рот; грязная курточка, синяк на ноге и счастливая, солнечная улыбка.

Какой яркий контраст.

Взрослые, солидные люди, гордо расправлены плечи, костюм с иголочки, в руках контракты на миллиарды, на лицах скука.

Бедные, уставшие, потерянные малыши.

Помнишь то место, где прятались наши мечты? Наивные дети, играли в прятки, ждали, что мы догоним, схватим за руки, поведем за собой. Когда-то волшебная, песочница давно уже поросла травой.

Забудь то место, оно давно уже превратилось в кладбище.

Когда-то счастливые, мы истратили все мечты, меняя их на работу, карьеру, славу и власть. Мы остались ни с чем.

У нас есть престиж, но, все-таки, чего-то не хватает.

Не хватает.

Конечно, можно схватить подолы и сбежать куда-то, туда, где новые будут мечты, но как больно будет терпеть утрату, когда и это мы начнем хоронить.

Мы не сбежим.

Одну мечту, самую-самую важную, мы променяли на гордость. Глупцы! И сейчас, когда мы платим за все ошибки с процентами, гордыня держит нас на месте, как кандалы.

Бедные, уставшие малыши, затерявшиеся в безвестности. Потерявшие все свои грезы.

Гордо расправлены плечи и никто, друг мой, не замечает, что мечты стали мусором и крылья съедены молью.

***

Зависть окутывает постепенно. Накатывает волнами, мягко скользит по берегу моих чувств. И я тону в ней. Медленно, тягуче,

пробивая телом толщу морской воды, или падая вниз откуда-то из стратосферы без скафандра до интимного незащищенно. Зависть окутывает

мягко, нежно, держит в тонких объятиях, но стоит только сделать в сторону шаг - и я тону… Зависть не жжет изнутри железом, не пылает яростью. Зависть коварна. Сначала тихая и ласковая, как уютная кошка, она приручает к себе,

как приручают

бездомных зверей; становится привычкой,

и тогда

ее руки сжимают тебя до хруста. Зависть коварна.

Без нее – сначала легкое недомогание, а потом – совершенно безумная ломка. Зависть не отпускает. Уж мне ли не знать… Зависть

окутывает

постепенно.

Монолог

Кудрявится ветер, путая между собой занавески, сгущаются тучи, путая мысли в моей голове.

Мне двадцать три.

Практически.

Девушка в старой хрущевке над Волгой, вечная сырость, цветные пятна, взрывающиеся в затылке, и пальцы, тонкие, неуверенные.

Кудрявится ветер, путая между собой занавески, сгущаются тучи, складками серого шелка собрано небо и кварцевой крошкой сыплет на землю дождь.

Мне двадцать три.

Практически, но плевать.

Мне двадцать три уже несколько сотен лет.

Каждое лето и каждый август кудрявится небо завитками серого шелка, путая мысли в моей голове.

Мне было двадцать три ровно четыреста лет назад.

Пышное платье, упругие локоны, шнуровка на новеньких сапогах.

Клеймо «старой девы» и тонны пыли над полками книг.

Это был август.

Кудрявилось небо, сыпя крошками кварцевого дождя, путались мысли в моей голове.

«Как начать жить».

Переплет блекло-серый, как чьи-то медленно оседавшие жизни, ровные буквы, чернила цвет августовской травы.

Как начать жить?

Я читала ее взахлеб.

Каждый день все внутри менялось, на чуть-чуть или половину.

Я терялась в ней.

Мам, здесь написали, что тебя нет. Что за смех!

Эй, послушай – твоя мать мертва уже пару десятков лет. Слышишь, ведьма? Ты забрала ее жизнь.

Я забрала ее жизнь.

Как начать жить?

«Убей своих близких» - значилось первым пунктом.

Я не знаю.

Боюсь.

Кудрявилось небо. Капал дождь, а вместо тоненьких занавесок хлопали на ветру шторы.

Бархатные, закрывающие зеркала.

Я не знаю.

Пышное платье, потрепанное и поношенное, ломкая гладь когда-то блестящих волос, стертые каблучки и разорванная шнуровка.

Как начать жить?

Я пыталась.

Бросалась грудью на амбразуру, ловила пальцами всполохи медных огней, катала в ладонях жженую горечь мая.

Я пыталась.

Слышишь, пыталась!

Я бросала близких.

Ломала души.

Сжигала лица.

Я пыталась.

Забывала о завтра и о вчера, знала только – сейчас есть. Сейчас.

А потом…

Это был, кажется, очередной пожар – то ли в Кракове, то ли в Лондоне.

Она сгорела.

Книга.

Как начать жить?

И переплет, невозможно-серый, как хмурое небо в начале августа, и чернила, зеленые, как августовская трава.

Она горела.

Тлела, оборачивалась золой, осыпаясь пеплом на кудрявое небо августа.

«Живи».

Я живу.

Я живу уже четыреста с лишним лет.

Мне двадцать три.

По факту – почти пятьсот.

Двушка в старой хрущевке над Волгой, сырость, кудрявое небо и мелкий кварцевый дождь.

Я пишу книгу.

Она называется «Как начать жить».

Переплет блекло-серый, как чьи-то медленно оседавшие жизни, ровные буквы, чернила цвета августовской травы.

Я пишу, вкладывая в нее себя – по чуть-чуть или половине.

Кудрявится небо, путая между собой занавески, путая мысли в моей голове.

Мне двадцать три.

Я пишу последние строки.

«Начинай жить. И я оставлю тебя

Смотреть на кудрявое небо августа».