Патриарх иоасаф I (1634-1640)

 

Преемник Филарета ИОАСАФ I (1634-1640) уже не пользовался таким высоким государственным значением, как Филарет. Титула "великого государя" он уже не имел и в государственные дела не вступался. Деятельность его ограничивалась заботами о церковном благочинии и обрядности.

 

В таком же положении оставался и следующий патриарх ИОСИФ (1642-1652). Он не принадлежал к числу выдающихся. По своему характеру он не смог отстаивать церковных интересов перед государственной властью. Патриаршая власть при нем еще более ограничилась.

 

Московское государство, отдохнув от смутного времени, занялось укреплением своей государственной власти. В отношении Церкви государство начало пересматривать два серьезных вопроса: о церковном суде и о церковных вотчинах.

 

Церковный суд до последнего времени держался все тех же самых начал, на каких он был устроен еще в удельное время и которые в окончательной форме сформулированы были на Стоглавом соборе, - на началах полной удельной самостоятельности церковного ведомства в государстве и независимости его от общего государственного суда не только по духовным, но и мирским делам, за исключением тяжких уголовных. Каждое церковное учреждение, по старой удельной привычке, стремилось устраиваться по суду и управлению и жить особо, по требованиям одних своих частных интересов. В судебном ведомстве Церкви господствовало поэтому чрезвычайное разнообразии, производимое разными жалованными несудимыми грамотами. Общим правилом было только то, чтобы все подчинялись суду своего архиерея по духовным делам. По гражданским же делам одни монастыри и церкви в епархиях тянули к патриарху или к Приказу большого дворца, и притом по всем делам или только по некоторым; другие судились своими настоятелями, а настоятели - в Приказе большого дворца или у патриарха; третьи тянули к суду чужих епархиальных архиереев; четвертые были приписаны к другим привилегированным монастырям, иногда тоже находившимся в чужих епархиях; пятые подчинялись местным гражданским властям. Сами архиереи в одних монастырях и церквах производили суд лично, в других через своих чиновников.

 

Невыгодным было для государства и право владения церковью вотчинами. Церковные владения при обложении налогами пользовались привилегиями в государстве, притом эти вотчины составляли треть территорий всех государственных земельных угодий. Вотчины все более и более увеличивались, несмотря на все распоряжения правительства, направленные против их возрастания.

 

Ввиду вышеизложенного и появились новые распоряжения правительства о церковном суде и церковных вотчинах.

Патриарх Иосиф (1642-1652 гг.).

Владимир — 15 апреля 1652, Москва) — пятый Патриарх Московский и всея Руси (1642—1652)^[1].

О его жизни до патриаршества практически ничего не известно; есть данные, что он был родом из Владимира,.

С 1639 года — архимандрит Симонова монастыря.

20 марта 1642 года избран на пустовавший около полутора лет патриарший престол после долгого вдовства патриаршего престола. Впервые при выборах использовался жребий. Царь Михаил Фёдорович сам написал для избрания имена шести кандидатов на патриарший престол (в числе их был и Иосиф), запечатал записочки царской печатью и отправил их на Собор. Святители взяли сначала три жребия и вложили в панагию, которую носили прежние патриархи, положили панагию перед образом Владимирской иконы Божией Матери и после молебна вынули один из трёх жребиев. Так же поступили и с другими тремя жребиями. И снова вытащили один. В третий раз в панагию вложили вытащенные прежде два жребия, снова отслужили молебен, вытащили один жребий и, не распечатывая, отправили его царю. Царь распечатал жребий в присутствии своего синклита. Избранным оказался архимандрит Иосиф.

27 марта 1642 года состоялась торжественная интронизация Иосифа на московский первосвятительский престол. Лично был скромен, задачи свои определял как пастырские; властностью во главе Церкви не отличался.

Принимал меры к насаждению школьного образования в Москве, для чего выписывал ученых из Киева. В 1649 году справщики московской типографии подготовили к печати «в научение детям» полемический Краткий катехизис Петра Могилы. Учебная литература, представленная прежде лишь специальными Псалтирями, Часовниками, Азбуками и Букварями, пополнилась «Грамматикой» Мелетия Смотрицкого (1648).

Он заботился о благоустройстве церквей и о благолепии церковной службы. На освящении церкви во имя святого пророка Божия Илии в Ярославле в 1650 году патриарх принес в дар новой церкви частичку ризы Господней.

Издал печатное «Поучение» к священникам, мирянам и иереям и ряд других посланий. Святительство Иосифа ознаменовано интенсивной издательской деятельностью и оживлением церковной мысли (московский кружок «ревнителей благочестия», начало деятельности будущих непримиримых противников Аввакума и Никона и др.). Церковные книги, изданные при Иосифе, были последними, отражающими дониконовские редакцию текстов и обрядность. Поэтому они впоследствии высоко ценились и переиздавались старообрядцами. Наиболее важным событием патриаршества Иосифа было издание богослужебных и церковноучительных книг, — в таком количестве, в каком они не издавались ни при одном из его предшественников, — отчасти прежде издававшихся, отчасти новых, причём иные издания в его патриаршество повторены были по нескольку раз (Псалтырь, богослужебная и вместе учебная — восемь раз, другие богослужебные книги — от двух до пяти раз; всего было издано 19 богослужебных книг).

При нём издано Соборное уложение (1649) и канонизировано много святых; в том числе при нём осуществилось открытие мощей преподобного Александра Свирского (1643 год), благоверного князя Георгия Всеволодовича (1645 год), Кирилла Новоезерского (1648 год), Анны Кашинской (1649 год), Саввы Сторожевского (19 января 1652 года), перенесение мощей патриарха Ермогена, патриарха Иова.

Непросто складывались взаимоотношения патриарха Иосифа с царём Алексеем Михайловичем. Вступив на патриарший престол уже в старости, он не мог быть таким советником молодому царю, какими были для царя патриарх Филарет, а после него патриарх Никон. Особенно отношения обострились в последние годы жизни патриарха, во время его конфликта с кружком «боголюбцев». Патриарх Иосиф безуспешно боролся против введения в церквах единогласного пения и чтения, на чём настаивали «боголюбцы» во главе с царским духовником Стефаном Вонифатьевым. В начале 1649 года патриарх Иосиф созвал церковный Собор, участники которого осудили противников многогласия, когда одновременно совершались в разных местах храма различные части богослужения. Например, в одном месте читалось шестопсалмие, в другом — кафизмы, в третьем — канон или пелись какие-либо стихиры. Впрочем, инициатором этого дела был митрополит Новгородский Никон, который в последние годы жизни патриарха Иосифа пользовался большим влиянием в Москве и управлял церковными делами. Между тем царь Алексей Михайлович поддержал своего духовника и не утвердил посланного ему соборного деяния. Более того, он отказал патриарху в требовании наказать Стефана Вонифатьева за публичное поношение бранными словами патриарха и членов «освященного собора». Резкое объяснение между патриархом и царским духовником произошло именно из-за решения Собора 1649 года. В соборном уложении 1651 года о единогласии патриарх писал: «Третие бо се лето есть биему от свадник, терпя клеветные раны».

5 апреля 1652 года во время встречи мощей патриарха Иова престарелый святитель сказал царю: «Вот, смотри, государь, как хорошо за правду стоять, и после смерти слава».

Скончался 15 апреля 1652 года, не дождавшись прибытия в Москву мощей митрополита Филиппа Московского, за которыми на Соловки им и царём Алексеем Михайловичем был послан митрополит Никон, будущий патриарх. Погребён в Московском Успенском соборе, рядом с гробницей первого патриарха Иова, на месте, которое сам указал незадолго до своей кончины.

Книжное дело при патр. Иосифе.

По заведенному уже порядку книжное производство на Москве расширялось и развивалось. Но научных знаний для критики текстов книг не хватало, и книги по-прежнему размножали ошибки грамматические и смысловые. Эти книги Иосифовой печати в ХVIII и ХIХ веках стали излюбленным, своего рода “божественным писанием” для наших старообрядцев. В основании ошибок лежал по-прежнему коренной недостаток: ограничение правки только по своим же славянским образцам, без греческого оригинала. Ошибки этим способом только закреплялись и размножались. Справщики не делали секрета из взаимных расхождений и противоречий своих московских текстов. Иногда мотивировали свой выбор вариаций, иногда не мотивировали, а просто брали их из вариаций недавнего уже патриаршего времени. В одних деталях книги были сходными с изданиями патр. Иова, в других — патр. Филарета, в третьих — патр. Иоасафа.

Кроме богослужебных книг, эпоха патр. Иосифа отмечена появлением в печати у нас и ряда других новых книг.

1) Перепечатана уже изданная в Зап. Руси первая грамматика церковно-славянского языка еп. Мелетия Смотрицкого, как известно, соблазнившегося непорядками в своей домашней и в греческой церкви того времени и перешедшего в унию.

2) Из творений Отцов Церкви напечатаны: “Лествица” Иоанна Лествичника; Феофилакта Болгарского “Толкование на Четвероевангелие”; Сборник поучений разных отцов; Сборники писем Ефрема Сирина и др. отцов.

3) Особую известность впоследствии получили в полемике со старообрядцами две компилятивных книги, составленных в значительной части из перепечаток западнорусских изданий. Это так называемые: “Кириллова Книга” и “Книга о вере.”

При патр. Иосифе в 1650 г. была отпечатана, но еще не выпушена, “Кормчая” по спискам так наз. рязанской редакции (древнейший пергаменный список ХIII века). Лишь через два года она была вновь пересмотрена и издана с небольшими изменениями уже при п. Никоне. Известна под именем Никоновой.

Состав справщиков, сложившийся к 1650 г., был следующий: иеромонах Иосиф Наседка (бывший протопоп Иван), протопоп Черниговского собора Михаил Рогов и другие менее известные лица, архимандриты, протопопы, старцы (т. е. монахи) и три мирских лица. Над ними надзирали: прот. Стефан Вонифатьев с его друзьями, Казанским прот. Иваном Нероновым и прот. Аввакумом, этими двумя вождями назревшего раскола. В книге “О Вере” именно они поместили так наз. “Феодоритово Слово” о двуперстии. Отсюда этот апокриф перенесен и в другие печатные книги. До патр. Иосифа “Феодоритово Слово” было напечатано в 1627 г. только в одной книге Лаврентия Зизания, прозванной “Большой Катехизис.” Русские печатники внесли его в Псалтырь 1642 г., в “Кириллову Книгу,” в “Книгу о Вере,” в “Малый Катехизис.” Киевский оригинал “Феодоритова Слова” в этом пункте переделан. Из указанного в нем трехперстия сделано московское предписание двуперстия. Равным образом, прямое и Отчетливое указание усугубить “аллилуйя” пошло в книгах только от времени патр. Иосифа. Так, благодаря патриотам Москвы — III Рима (Неронов, Аввакум и др.), и все обряды московские за это время рачительно вставлены в соответствующих местах и размножены печатью.

Школьный вопрос.

Знаменитый деятель киевского православного просвещения, митр. Петр Могила, в 1640 г. делает царю Михаилу Федоровичу предложение “паче всех прошений своих” — устроить в Москве монастырь для ученых монахов из Братского, Киевско-Богоявленского монастыря, где была Академия, а “при монастыре учинить школу для обучения грамоте греческой и славянской детей бояр и простого чину. Так сделал Господарь Молдавский,” который усердно борется с латинством. Но дело не двинулось.

Новым толчком явилось в 1645 г. прибытие в Москву Феофана митр. Палеопатрасского от Константинопольского патриарха Парфения, с ходатайством открыть в Москве греческую типографию. В ней нуждались греки для защиты православия от папистов и лютеран. Те в ту пору в Турции открыли свои типографии и печатали много книг для агитации среди греков. А турки, по интригам иностранцев, закрыли типографию, принадлежащую грекам. Еще покойный патриарх Кирилл Лукарис имел мысль утвердить греческое типографское дело в Москве.

Предложение Феофана было принято. Его просили прислать греческих учителей. Митр. Феофан, уехавший из Москвы после смерти царя Михаила, прислал в 1646 г. из Киева архимандрита, грека Венедикта. Венедикту был дан заказ переводить при Печатном Дворе некоторые книги с латинского языка. Но Венедикт оказался очень заносчивым, хвастливым и попрошайкой. Ему перестали платить, отказали и просили из КПля прислать нового учителя. На некоторое время для этой роли прислан был в Москву м. Гавриил. После него явился и Арсений Грек, герой времени п. Никона. О нем речь впереди.

Но вскоре школьное дело двинулось, можно сказать, гигантскими шагами. Это произошло в связи с большим идеологическим оживлением, наступившим при царе Алексее.

 

Идеологическое оживление.

Оно шло мимо и через голову патриарха Иосифа. Царь Алексей пришел к решительному выводу, что Москве нельзя возвеличиться, отгородившись китайской стеной от мира, что киевская ученость — не латинская, а восточная, греческая и православная, что пора ею вооружиться. Словом, страхи филаретовского антилатинства были отложены в сторону. Царь решил приступить к пересадке киевской учености в Москву. В мае 1649 г. царь сам написал киевскому митрополиту Сильвестру Коссову и просил его прислать ученых старцев, знающих греческий и латинский языки. По предварительным справкам, такими желательными лицами были: Арсений (Сатановский) и Дамаскин (Птицкий). Их кандидатура прямо и названа в царском письме.

На Москве надумали начать просветительное книжное дело с напечатания первейшего источника всех богословий, с напечатания всей Библии. Подразумевалось переиздание Острожской Библии 1580 г., но с исправлениями по греческому оригиналу. Митрополит Сильвестр откликнулся на просьбу Москвы и прислал двух ученых иеромонахов: Арсения Сатановского и Епифания Славинецкого. Но привлечение ученых сил из Киева имело в виду — возложить на них параллельно два вида работы: не только книжно-издательскую деятельность, но и школьно-учительную. Москва осознала, что мало читать, переписывать, печатать готовые книги, а что надо научиться и самим их писать, что надо организовать орудие книжности — школу. Эта школьная задача нашла в данный момент для себя живого ревнителя о ней в лице боярина Федора Михайловича Ртищева. Он был не только ближним боярином по родовитости своей, но был любимцем царя и, к счастью, довольно богатым, имущим человеком. Не в пример другим старым боярам, он обращал свои средства на дела общественной благотворительности. В Москве он учредил больницу, богадельню и лазарет для раненых, пленных польского похода. Это было новинкой для Москвы. Но молодой Ртищев был не только новатором, как филантроп. Он был и первым русским меценатом. Он любил книги и, по молодости своих лет, имел потребность школьно, методически учиться. Он из всех москвичей был единственным, у кого загорелось сердце — откликнуться на идею митрополита Петра Могилы (1640 г.), и решил дать приют посылаемым из Киева ученым монахам по образцу киевского братского монастыря. В двух верстах от Москвы, по киевской дороге против Воробьевых гор, около церкви Андрея Стратилата, он устроил Преображенский монастырь. В монастыре обеспечено место и содержание для 30-ти иноков, “изящных во учении грамматики словенской и греческой и даже до риторики и философии хотящих тому учению внимать.” Сам Ртищев сделался рядовым учеником в этой школе. Днем он отбывал свою государственную службу, а вечером садился за ученическую парту для изучения греческой грамматики под руководством киевских старцев. Гул сплетен пошел по Москве о таком невиданном поведении.

Из приведенного материала явствует, какое острое брожение, интеллектуальное и духовное, быстро произвела эта встреча киевской школьности с московской бесшкольностью. Как изголодавшаяся умственно любознательная молодежь, при поощрении киевских ученых, тотчас же запросилась из стен Москвы повидать другой школьный мир. Как почетная роль киевских просветителей соблазняла их ранить своей критикой московскую малограмотность и тем вызывала и укрепляла в москвичах угрожающую стихию старообрядчества.

 

Внутренний конфликт в идеологии. “Москва — III Рим.”

Сила низового народного общественного мнения в древней Руси была велика. Больше, чем в России императорской. Московские самодержцы не могли повелевать им деспотически.

Теократическая идеология “единого вселенского православного царя всех христиан” толкала московских царей на пути сближения с греками и всеми другими православными. А доморощенная Москва, загородившая свое православие китайскими стенами, не пускала своих царей на вселенское поприще. Отсюда и вышел старообрядческий раскол. Коренная русская среда, московская и провинциальная, не увлекалась никакими мировыми горизонтами и мечтой о кресте на куполе Св. Софии, резко отрицательно отнеслась к вновь пришедшим ученым чужакам. Протопоп Иван Неронов пишет царю Алексею: “Зрим бо в них ни едину от добродетелей; Христова бо смирения не имут, но сатанинскую гордость, и вместо поста многоядение и пьянство любят. Вместо еже Христа ради истаяти тело, мягкость и буйство любят. Крестного же знамения на лицы истинно изобразити не хотят, и сложению перст блядословне противятся, яко врази истине и ругатели. На коленях же поклонитися Господеви от покоя ради не хотят. И лжу сшиваючи самосмышлением, разум божественного писания лукаво скрывающи, своевольне блюдут на прелесть безумным человеком.” Гордому церковному москвичу отвратна была по всей линии фигура этих православных киевлян. С досадой чувствовали коренные москвичи, что этим южно-русским собратьям была чужда глубокая затаенная мечта москвичей о воплощении наяву их заветного идеала Москвы — Третьего Рима. Столичная близкая к власти группа Стефана Вонифатьева одна сознательно стремилась всеми нужными средствами осуществлять свой идеал, зная, что он всем будет приятен. Но не было у всех одинакового понимания этого идеала, как по его содержанию, так и по путям и средствам его достижения.

Царь Алексей Михайлович твердо убежден был в своем призвании царя всего православия, обязанного думать одинаково ответственно и деловито как о судьбах государства, так и о судьбах церкви. Для ясности и яркости мы берем форму его мыслей, высказанных спустя 10-15 лет. Но основной замысел царя Алексея был в его голове с самого начала царствования. В обращении к Антиохийскому патриарху Макарию он пишет: обязанность его (Ал. Мих-ча) не о царском только пещися, но еще более “еже есть общий мир церквам и здраву веру крепко соблюдати и хранити нам. Егда бо сия в нас в целости собюдутся и снабдятся, тогда нам вся благая строения от Бога бывают: мир и умножение плодов и врагов одоление и прочии вещи вся добре устроятися имут.” Эту общую мысль царь Алексей Михайлович понимал, как восприятие на себя и на русскую церковь византийского теократического наследия. В грамоте на Афон 1666 г. Алексей Михайлович просит между прочим прислать ему “Судебник да Чиновник всему царскому чину прежних благочестивых греческих царей.” Он хотел во всем им уподобиться, как истинный царь православия. Алексей Михайлович начинал верить, что наступают сроки, когда Россия приблизится к Босфору и когда III Рим возродится в самом Царьграде. Эти мысли через разговоры посольских людей не утаились от греков. И если не в самом ревнивом Константинополе, то на Афоне и у св. Гроба греки иногда сами благосклонно поддакивали русским в этих мечтах, сами вожделея освободиться от ига ислама.

В круге таких идей “огречивание” русского церковного чина приобретало особый смысл. Более ясно мыслившие о междуцерковных возможностях ученые киевские церковники именно так и представляли, что сближение в обряде с греками приблизит и политическое объединение православных народов под московским царем. Чудовский инок Евфимий, ученик Епифания Славинецкого, горячий грекофил писал, что русские должны быть “согласны во всем и купночинны” с восточною святою церковью, и тогда “святейшие патриархи подадут вящее благословение и молитву о благосостоянии всероссийского царствия, и народы вси окружнии, сущие православия восточного, Богу возблагодарят и царскому величеству приклонятся.”

 

Влияние новой идеи на книжные и обрядовые исправления.

Вот в таких-то широких планах царь Алексей Михайлович и решил повести как книжную, так и обрядовую справу, через людей греческого образования. Некоторым толчком к продвижению вопроса явился приезд в Москву в 1649 г. за милостыней вышеназванного патриарха Иерусалимского Паисия. Привез он с собой свиты целых 30 человек в расчете хорошо покормиться в Москве. И не ошибся. Встречали его торжественно. Одарили щедро. И он в ответ послал в посольский приказ список своей речи, где льстил московскому царю, как новому Моисею — освободителю. Паисий уловил эту мечту москвичей и ей поддакивал. Передовые люди, как протопоп Стефан Вонифатьев, увлеклись разговорами с Паисием. И очень смутились, когда Паисий, в предположении более тесного слияния московского царства с православным греческим востоком, стал ставить на вид русским их “отступления” от греческих обрядов: двуперстие, сугубую аллилуйя, многогласие и т. д. Он называл это “новшествами.” Конечно, это было неверно и научно невежественно. Но возразить ему никто не был в состоянии. И потому Стефан Вонифатьев и вошедший уже в его кружок архим. Никон (будущий патриарх) стали нажимать на косного патриарха Иосифа, чтобы поскорее начать исправление книг и обрядов именно по греческим образцам. Стефан подал царю челобитную, упрекая патриарха и архиереев в небрежении о церковном благолепии. Во Дворце в 1650 г. состоялось даже особое собрание (соборик), на котором патриарх Иосиф подал на челобитную Стефана свою встречную челобитную. Из нее видно, как резко в духе времени выражался царский духовник. По словам патриарха, будто бы он говорил, что и церкви-то в России нет, патриарха обзывал волком и архиереев также. Патриарх требовал сурового наказания, цитировал изречение “смертию да умрете.” Но царь не придал значения этому конфликту, свел его на нет и продолжал твердо поддерживать реформу церковного благочиния. Прежде всего потребовал введения единогласия. И патриарх Иосиф должен был издать в начале 1651 г. специальный указ. Но толпа, как и сам патриарх, не сочувствовали “реформам.” Вот примеры упорства рядовых московских священников против единогласия. Оно казалось “ересью.” До того привыкли москвичи к своему в сущности дикому обычаю. Тотчас по издании указа 13.II.1651 г., Гавриловский поп Иван доносит в царский приказ, что Никольский поп Прокопий, как ни сойдется с ним, все твердит “заводите де вы, ханжи, ересь новую, единогласное пение; беса де имате в себе; все ханжи, и протопоп Благовещенский (С. Вонифатьев) такой же ханжа.” А 11.II в Тиунской избе патриарха, где толпилось много попов, шумели по поводу того же указа, Лукинский поп Савва с товарищами кричал: “мне де к выбору, который выбор о единогласии, руки не прикладывать. Наперед бы де велели руки прикладывать о единогласии боярам и окольничим, любо ли де им будет единогласие?” При такой психологии масс от “реформаторов” требовались и чрезвычайная осторожность, и искусная тактика и научные знания, чтобы провести “реформу” убедительно, ясно, без путаницы оснований и методов. Но ни осторожности, ни научных знаний не хватало.

Патр. Паисий, подтолкнув дело книжных и обрядовых исправлений по греческому образцу, послужил причиной ряда московских предприятий.

Между прочим, решено было, ради точного изучения не новых только, а и древних греческих чинов, собрать на Восток наиболее древние греческие рукописи, а заодно произвести наблюдение и над современной богослужебной практикой. Для этих целей намечен был со стороны Москвы особо сведущий человек, работавший в посольском приказе, как знаток живого греческого языка, Троицкий монах Арсений Суханов, ктитор принадлежавшего лавре московского Богоявленского монастыря. Его и послали в июне 1649 г. вместе с патриархом Паисием пока в Яссы, где резидировал этот патриарх. По обычаю Арсения нагрузили всякого рода посольскими поручениями. Из Ясс Арсений дважды возвращался в Москву, в 1649 г. и в 1650 г. В 1650 г. он подал в посольский приказ свой “Статейный список,” т. е. протокольный отчет или рапорт. Главное его содержание составляют записи четырех диспутов — “прений Арсения с греками” о достоинстве русской православной церкви и о сравнении с православием греческим. Эти прения интересны для характеристики русского патриотического самосознания в церковной области и греческого неоправдываемого внешне исторического превозношения. Греки, по старой аристократической привычке, упрощали задачу: “подражайте нам, копируйте нас.” А москвичи, естественно, не хотели так безоговорочно унижать ни своего благочестия, ни заслуг своих святых, ни вытекающего из этого своего достоинства и своих надежд на великое исключительное грядущее. Только двустороннее научное историческое знание могло бы помирить эти две глухо столкнувшиеся амбиции. Так как исторического знания с обеих сторон не хватало, то родившаяся отсюда катастрофа старообрядческого раскола надвигалась на нас неизбежно.

В 1650 г. в Торговище состоялись у Арсения четыре прения с греками. С греческой стороны выступали: патр. Паисий, митр. Браиловский Мелетий, архимандриты, священники, дидаскалы и другие из братии.

1-й диспут (24 апреля 1650 г.) отправлялся от вопроса о перстосложении для крестного знамения. Интересна своеобразная эрудиция Арсения Суханова и его диалектическая изобретательность. Против слепого национализма греческого русский начетчик победоносно выдвигает национализм русский. Пред нами вскрывается самосознание москвича ХVII в., на почве которого вырос наш плачевный раскол.

На требование Арсения доказать документально предписание троеперстия, архм. Филимон отвечает: “об этом у нас нигде не написано, но мы так изначала приняли.” Арсений: “ты хорошо сказал, что вы так приняли изначала. И мы также приняли изначала от св. апостола Андрея. Так пишут блаженный Феодорит и др. Чем вы лучше нас? И у нас угодивших Богу много, как и у вас было. Если вы приняли веру от апостолов, то и мы от ап. Андрея. Да хотя бы и от греков, однако от тех, которые непорочно сохраняли правила свв. апостолов, седьми вселенских соборов и богоносных отцов, а не от нынешних, которые не хранят апостольских правил и в крещении обливаются и окропляются, а не погружаются в купели, и книг своих и науки у себя не имеют, но Принимают от немцев.”..

Архм. Филимон: “одни вы на Москве так креститесь, а в польской земле русские же крестятся как мы — греки.” Арсений: “у вас на Торговище есть книга из польской земли — печатная, и в ней писано о крестном знамении слово в слово по нашему. Эта книга у второго секретаря Дришта — славянская грамматика.” При этих словах патриарх и все прочие замолкли и встав из за трапезы пошли кручиноваты, что хотели оправдаться священными книгами, да нигде не сыскали, и то им стало за великий стыд.”

Когда все вышли из за стола в монастырь, митр. Мелетий и другие с ним спросили Арсения: “откуда же вы приняли веру, как не от нас — греков?” Арсений: “мы веру приняли от Бога, а не от вас и крещение приняли изначала от св. апостола Андрея, а не от вас. “Скажите, вы греки, от кого вы приняли крещение?” Архм. Филимон: “мы приняли от Христа и от апостолов и от Иакова брата Господня.” Арсений: “вы неправду говорите. Вы — греки живете в Греции, Македонии и по сю страну Цареграда подле Белого моря (очевидно, Эгейского) и около Солуня к Афонской горе, а Христос и Иаков брат Господен проповедовали в Иерусалиме, а в Иерусалиме греков не было; все жиды и арабы тогда жили, да и ныне в Иерусалиме и около него живут арабы и сирияне, а греков нет, кроме вас немногих, приходящих туда старцев, живущих у патриарха. Иерусалимские же старцы — все арабы, по монастырям живут и у патриарха. Вы крещение приняли по вознесении Господнем от ап. Андрея и прочих. В то время, как св. ап. Андрей был в Царьграде. Приходил он Черным морем и к нам, и мы от него тогда же приняли крещение, а не от греков.

2-е прение. 9-го мая у патриарха Паисия келейно.

Арсений: “Владыко святый, не знаю отчего у нас с вами лета от Р. Х. по летописцам не сходятся.” Патриарх: “Да как тебе думается: у нас ли потеряно или у вас?” Арсений: “с тобой о том и говорить не сумею, либо речь в задор пойдет, как бы мне тебя на гнев не привести; вели кому другому со мной говорить и речи наши записывать.” Патриарх: “скажи мне, с кем бы тебе хотелось говорить: с дидаскалом ли Лигаридием, или с дидаскалом митрополитом Власием?” Арсений: “те люди науки высокой; с ними говорить не сумею. Наука в них такова, что они стараются не истину сыскать, а только переспорить и замять истину многословием. Наука та у них иезуитская. Дай мне кого-либо из своих архимандритов.” Патриарх: “почему ты не хочешь говорить с ними? Они у нас дидаскалы, люди ученые.” Арсений: “потому, что в латинской науке много лукавства; а истину лукавством нельзя сыскать.” Патриарх: “если ты с дидаскалами говорить не хочешь, то мне одному о таком важном деле нельзя дать тебе ответа, а нужно писать ко всем патриархам. Невозможно в таком деле погрешить четырем патриархам. Если у вас с нами не сходится по летоисчислению, то у вас потеряно. А у нас, у всех четырех патриархов полное согласие.” Арсений: “а мне думается погрешено у вас. Ибо по взятии Цареграда турками латиняне выкупили все греческие книги, а у себя, переправя, напечатали и вам роздали. А что ты говоришь, что вам — патриархам невозможно погрешить, то также и Петр апостол трижды отрекся от Христа. Да из патриархов же были в Цареграде еретики. И в Александрии и в Риме. И заводили многие ереси. Оттого и царство ваше раззорилось. И ныне у вас в Царьграде ведется, что сами своих патриархов давите, а иных в воду сажаете; отныне у вас в Царьграде четыре патриарха. А что ты говоришь, будто вы — греки — источник всем нам в вере, то вы высокую гордую речь говорите. Источник веры — Христос Бог.” Патриарх: “вера от Сиона произошла, и все, что есть доброго, произошло от нас. Ино, мы корень и источник всем в вере, и вселенские соборы у нас же были.” Арсений: “ты правду говоришь, что от Сиона произошла вера и соборы были у вас. И мы держим ту веру, которая произошла от Сиона и подкреплена вселенскими соборами. А вы греки той веры не держите, но только словом говорите.

В 50-м правиле св. апостолов, которые они писали в Сионе, т. е. в Иерусалиме, и в правилах вселенских соборов заповедано креститься в три погружения. А вы не погружаетесь при крещении, но обливаетесь и покропляетесь. Св. апостолы в своих правилах повелели верным с еретиками не молиться в церкви; а вы — греки молитесь в одной церкви вместе с армянами, римлянами и франками и святыню им даете на обедне. Напрасно вы называетесь источником в вере всем. Первое евангелие написал Матвей, спустя 8 лет по Вознесении Христовом на еврейском языке, к уверовавшим иудеям, а не к грекам. То и есть первый источник в вере. А что соборы вселенские были у вас, то на соборах были не одни греки, но и римляне и со всей вселенной. Да и вселенские соборы — не источник веры. Они собирались на еретиков разорявших веру Христову, преданную нам от апостолов, и только подкрепляли предание апостольское, а не вновь веру составляли. Вера изначала произошла от Христа Бога и предана апостолам. А апостолы, приняв от Христа, передали веру во весь мир. Вы — греки называете себя источником для всех верных, как папа называет себя главою церкви. Мы же говорим вам, что и папа не глава церкви, и греки — не источник всем. А если и б ы л и источником, то ныне он пересох. Вы и сами страдаете от жажды: как же вам напаять весь свет из своего источника?”

3-е прение, 3-го июня, было на тему о достоинстве московских печатных богослужебных книг сравнительно с греческими, по которым собирались поправить все московские обряды.

По дороге из Молдавии в Москву Арсений встретил одного монаха серба. У того серба на Афоне имелись книги московской печати. Греки, узнав из них о разницах сравнительно с греческой и афонской практикой, подвергли серба гонению, а его московские книги сожгли. Теперь оказалось, что сами участники этого ауто-да-фе собрались в Молдавии около патр. Паисия: и сам сжигатель книг, архиеп. Охрицкий Даниил, и очевидец сжигания, инок Амфилохий. Все, что теперь рассказал Арсений, при переспросах подтвердилось. Патриарху Паисию было стыдно за своих соплеменников, и он их осудил.

Арсений противопоставил этому факту слепой и необоснованной гордыни греков факт исторически бесспорный и греков смиряющий. Арсений взял у патриаршего дидаскала Малахии печатную греческую грамматику, раскрыл, поднес к патриарху и, указывая на текст, заявил: “вы говорите, что ваши греческие книги правят в Венеции и в аглицкой земле ваши же православные греки. А вот эта книга напечатана в Венеции, а в ней напечатана самая главная римская ересь: “и в Духа Святаго, иже от Отца и Сына исходящаго.” Вот такие книги следовало бы вам сжигать. В наших книгах ереси нет.

Государь царь у нас православный, ереси никакой не любит. Книги правят у нас люди избранные, и беспрестанно над тем сидят. А над теми людьми надзирают, по государеву указу, митрополит и архимандриты и протопопы, кому государь укажет. И о всяком деле докладывают государю и патриарху.” Патриарх: “Конечно не хорошо сделали. Мы и латинских книг не жжем. Но что — ересь, то мараем в них.”

Вот этот факт латинской порчи некоторых греческих печатных книг, в первую очередь предназначенных, конечно, для униатов, а затем рассчитанных на употребление и у бедных православных греков, и оказался роковым в нашей истории возникновения старообрядческого раскола. Зато старообрядцы так и любят Арсения Суханова. Да и для чистой истории вся диалектика Арсения драгоценна, как отражение в зеркале типичной московской ментальности ХVII в.

По поводу московских книг опять заспорили о перстосложении. Греки, то невежественно, обрядоверно жегшие книги из-за маленьких различий, то равнодушные к обряду по невнимательности, никак не могли понять прямолинейного пафоса русских в этой области. Митрополит Власий (Браиловский) рассуждал очень широко и терпимо, говорил, что то и другое изображение креста хорошо, ибо относится к одному кресту Христову, символика которого предоставлена нашему изволению. “Только нам мнится,” — заключал Власий, — “что наше — лучше, мы старее.” Арсений: “знаю, владыко, что вы старее. Но старая одежда требует починки; когда церковь каменная или палата попортится, надо починить. Много у вас предания апостольского и отеческого развалилось, а починить, т. е. исправить не хотите. Надмеваясь гордостию, называете себя источником для всех в вере. А между тем в крещении вместо погружения обливаетесь и покропляетесь. Также о крестном знамении, оставив предания Блаженного Феодорита и прочих, держитесь нового своего учителя, Дамаскина иподиакона... Вы сказали, что армяне так слагают персты, как и мы. Но если и армянин добро делает и по древнему преданию крестится, чем то виновато? А если и грек изменит старое предание, чем то право?.”

4-е прение. Спорил патриарший старец Иоасаф и другие греки.

Иоасаф: “не добро у вас на Москве делают, что в другой раз крестят христиан.” Арсений пояснял, что это применятся только к тем, кто крещен неправильно, через обливание, т. е к латинянам и выходцам из польского края, ибо еретическое крещение несть крещение, но паче осквернение.” Иоасаф: “почему же у вас вновь не крестят греков, когда и они обливаются, а не погружаются?” Арсений: “потому, что мы не знаем этого. А если сведают в Москве про ваше обливание, то и вас станут крестить.” Иоасаф: “не основательно то, чтобы нас снова крестить; не гораздо у вас то делают. И наш патриарх хочет писать об этом к другим патриархам. И согласившись о том в Москву писать к государю и патриарху.” Арсений: “если добре будут писать, ино послушают. А станете писать противно св. апостолам, то на Москве и четырех патриархов не послушают. Знают на Москве древнее предание и без четырех патриархов.” Иоасаф: “невозможно не послушать четырех патриархов, о чем ни станут писать, один или четверо.” Арсений: “Отчего невозможно? Папа и главный был у четырех патриархов, да вот ныне его не слушают.” Иоасаф: “папа еретик, потому и не слушают его.” Арсений: “А и то не православное же дело, что св. апостолы велели крестить в три погружения, а четыре патриарха обливают или покропляют, и то есть папина ересь.” Иоасаф: “да как же вам не послушать четырех патриархов. Кого же вам слушать?” Арсений: “если по преданию св. отец станут писать — послушают, а если не по преданию, не послушают. Могут на Москве и четырех патриархов отринуть, как папу, если не православны будут.”..

“Мы на Москве живем и об одном патриархе с митрополитами, архиепископами и епископами. То ведь вам — грекам нельзя ничего делать без четырех ваших патриархов. Когда в Царьграде был благочестивый царь, единый под солнцем, он учинил четырех патриархов, да папу в первых. И те патриархи были в одном царстве под единым царем, и на соборах собирались по его царскому изволению. А ныне вместо того царя на Москве государь благочестивый во всей подсолнечной и царство его христианское Бог прославил. И устроил наш государь — “царь” у себя вместо папы в царствующем граде — Москве патриарха. А вместо четырех патриархов на государственных местах четырех митрополитов. Ино у нас на Москве возможно и без четырех патриархов ваших править закон Божий.

Ныне у нас царь благочестивый. А патриарх имеет под собой митрополитов, архиепископов и епископов — потому и патриарх. А ваш патриарх Александрийский над кем патриарх? У него только две церкви во всей епархии и ни одного митрополита, архиепископа и епископа. Живут ваши четыре патриарха и без папы, когда он уклонился в ересь. Так и мы ныне можем без вашего учения быть.

Напрасно вы хвалитесь, что и мы от вас приняли крещение. Мы приняли крещение от св. апостола Андрея, который из Византии приходил Черным морем до Днепра, а Днепром до Киева, а оттуда до Новгорода. Потом великий князь Владимир крестился в Корсуни от тех христиан, которые крещены находившимся там в изгнании Климентом, папою римским. Из Корсуня взял Владимир мощи Климентовы и митрополита и весь священный чин. И мы, как приняли веру и крещение от св. ап. Андрея — так и держим. И в крещении погружаемся по апостольскому 50-му правилу. А вы — греки апостольского правила не храните. И потому явно, что мы крещение от апостолов приняли, а не от вас греков. Это вы заняли от римлян, ибо школ эллинского учения не имеете и книги вам печатают в Венеции и учиться ходите в Рим и Венецию. Все доброе, бывшее у вас перешло благодатию Христовой к нам в Москву.”

Хотя исторические справки Арсения и далеко неточны и наивны, но живость богословской мысли вся на стороне Арсения. Арсений правильно отделяет идею канонов от случайной стороны исторических фактов. Правильно разгадывая догматический и канонический принцип православия в истории и держась за него, нельзя творить себе кумира из изменчивой оболочки истории.

Арсений говорил грекам: “у вас был благочестивейший царь,” а теперь его нет. Есть и другие глубокие перемены. На II вселенском соборе КПльскому патриарху положено быть после римского. А оглянитесь на себя, что теперь? Патриарх не может и по городу пройти с крестом на голове. Ни проехать в крестном ходе на осляти. И на церквах нет крестов. Такому патриарху не только против римского, но и против московского величаться невозможно.

Вместо этого унижения у нас ныне на Москве патриарх не только как 2-й по римском, но и как древний благочестивый папа украшается, нося на главе своей белый клобук Сильвестра папы римского.” И тут ссылается Арсений на повесть о белом клобуке и завершает все победоносным заключением: “и будут первые последними, а последние первыми.”

В Посольском Приказе Арсения не похвалили за такой откровенный анти-греческий патриотизм. Задали ему выговор за недипломатичность и приказали впредь держать себя в рамках инструкций и поручений.

В 1651 г. II.24 Арсений снова был послан на Восток. Ему был дан приказ при заезде в Яссы не застревать около патриарха и ехать независимо от его людей на Восток одному. Арсений выехал из Ясс 5.V.1651 г. в КПль. Побывав на островах Архипелага, прибыл в Египет, где беседовал с Александрийским патриархом Иоанникием. Из Египта проехал по Палестине. Оттуда через Сирию, Малую Азию, Грузию и Кавказ вернулся в Москву из своего двухлетнего путешествия 7.VI. 1653 г. Свои наблюдения Арсений записал в дневнике под заглавием “Проскинитарий” (т. е. Поклонник святым местам).

Арсений описывает и обобщает, как многое у греков с Москвой не сходится: аллилуйя они троят, у них пять просфор, а не семь; крестные ходы против солнца, а не посолонь; крещение больных и через обливание. Примечательно, что о перстосложении Арсений молчит. Видимо, на него произвело подавляющее впечатление всеобщее на Востоке троеперстие.

Книжное (рукописное) собирание Арсения стало драгоценностью для русской науки в будущем, но не в то время. Из собрания Арсения в значительной мере составилась знаменитая московская рукописная библиотека, прозванная Типографской. К сожалению, в тот момент самых книжных исправлений не хватало в Москве ни научных знаний, ни метода для грамотного использования рукописных сокровищ. Исправления шли случайным путем.

 

Смерть патриарха Иосифа (†15.III.1662 г.).

Видя, что все церковные дела идут не по его воле, Иосиф к концу жизни очень скучал и говорил: “переменить меня, скинуть меня хотят; а будет де и оставят, я де и сам за сором об отставке стану бить челом.” Но это была ложная мнительность. Царь Алексей М. в письме к Никону, описывая смерть п. Иосифа, возражает на эти жалобы: “а у меня и отца моего духовного (т. е. Стефана Вонифатьева) ей, на уме того не бывало. И помыслить страшно на такое дело. Прости, владыко святый, хотя бы и еретичества держался (патриарх), и тут мне как одному отставить его без вашего собору? Чаю, аще в дальнем ты расстоянии с нами грешными, едино тоже речеши, что отнюдь того не бывало, чтобы его — света отставить или ссадить с бесчестием. Ты сему помышлению нашему свидетель.” У патр. Иосифа была горькая обида просто на то, что сантиментальный по природе ц. Алексей свои симпатии перенес на других духовных лиц, более ярких, в частности — на Никона. Царь и не помышлял о самоуправстве в делах церковных. Это доказывает его излишняя скрупулезность в суде над Никоном: он не дерзнул судить его без прямого участия восточных патриархов.

Патр. Иосиф простудился 5-го апреля. В Вербное воскресенье (11.IV) ему немного полегчало. Иосиф “на злую силу ездил на осляти” и слег снова. Во вторник страстной понасиловал себя, отпевал боярыню Плещееву, соблазнился на богатую плату. В великую среду должен был совершать обряд прощения с царем и народом, но свалился окончательно и от высокой температуры впал в бред и забытье. Когда царь пришел к патриарху в Крестную Палату, то пришлось целый час ждать выхода патриарха. Он был в бессознательном состоянии. Когда его вывели, он, не узнавая царя стал благословлять дворецкого. Зазвонили к вечерне. Патриарха так била лихорадка, что царь ускорил обряд прощения. Царь поклонился в землю, а патриарх уже не мог. Царь поцеловал у патриарха туфлю; на туфлях были изображены херувимы. Позднее Никон изображал на туфлях уже благовещение. Такими увлечениями русские теряли право упрекать пап за кресты на туфлях. Во время утрени в Великий четверг патриарха соборовали, а во время обедни он скончался. Раздался похоронный звон. “Страх и ужас объяли всех,” — описывает царь в письме к Никону на Соловки, — “скорбели, что патриарх оставил их в такие великие торжественные праздники.” При погребении царь “надселся плачучи.” Лично он относился к Иосифу с благоговением. Но другие не любили Иосифа за корыстолюбие.

После смерти патриарха Иосифа осталась большая сумма наличных денег, которые он собирал, желая купить себе земельное владение. Завещания патриарх Иосиф не оставил, и все его накопления, по указанию царя, в основном были розданы на монастыри и церкви.