§10. М. К. Мамардашвили

Мамардашвили Мераб Константинович (1930—1990), доктор философских наук, профессор, преподавал в Московском и Тбилисском университетах, был сотрудником Института фи­лософии Академии наук СССР. Живя в эпоху, когда домини­рующей техникой и практикой философского мышления был язык марксизма, Мамардашвили попытался показать, что су­ществуют проблемы, для решения которых необходим не только иной язык, но и иное понимание философии. Сознание и мыш­ление и были теми проблемами, осмыслению которых посвя­щены практически все труды мыслителя.

Разрабатывая философию сознания, Мамардашвили обра­щался прежде всего к истории философии, и наиболее значи­мыми для него были фигуры Маркса, Гегеля, Декарта, Канта, Гуссерля, Кафки. Но он не стал ни картезианцем, ни кантиан­цем, ни гегельянцем, ни марксистом, ни гуссерлианцем. Он дерзнул быть Мыслителем. Следуя европейской традиции трансцендентального анализа сознания, Мамардашвили пытал­ся понять, что есть мысль, как можно мыслить мысль, т. е. по­мыслить то, чем мыслишь. Акт «промысливания мысли» реа­лизован в философии Платона, Декарта, Канта. Эти филосо­фы, утверждал Мамардашвили, каждый раз заново в процессе мыслительной работы с самой же мыслью выявляли некие «первоэлементы мысли», обеспечивающие познавательные спо­собности человека. Поэтому философию он и определял как

562

мысль мысли. Парадокс же заключается в том, что хотя «ре­альная» философия работала с мыслью, «технология» такой ра­боты не была прояснена в текстах. Мамардашвили ставит пе­ред собой задачу неимоверной трудности: реконструировать процесс работы мысли с самой же мыслью.

Этой теме посвящены работы: «Классический и некласси­ческий идеалы рациональности» (1984), «Кантианские вариации» (1989), сборник его статей под общим названием «Как я пони­маю философию» (1990), «Беседы о мышлении» (1991), «Кар­тезианские размышления» (1993), «Необходимость себя» (1996), «Лекции по античной философии» (1997) и др.

Вслед за Парменидом, Мамардашвили утверждает, что воп­рос о мышлении обращается всякий раз в вопрос о бытии, ко­торое в отличие «от просто эмпирических фактов» нам неизве­стно. Оно «прежде всего дано нам в чувстве той отрешенной тоски, которую мы все хоть на миг, хоть раз в жизни испыта­ли», когда вдруг ощутили свою чуждость этому миру и почув­ствовали свою принадлежность иному, неизвестному, таин­ственному, но внезапно и вдруг ясно для нас проступившему иному миру. Мысль, считает Мамардашвили, возникает в том зазоре, который образуется между нашим «зависанием» над пропастью неизвестного нам мира и отсутствием природных естественных механизмов нашего осуществления в нем. Напри­мер, мы можем эмпирически испытать доброе намерение. Но оно возможно только в силу существования того, что называ­ется «добром самим по себе» и что не совпадает с нашим эмпи­рическим переживанием.

Мысль начинается со способности отличить психологичес­кие переживания добра от добра «как такового», не доступного эмпирическому его «испытыванию». Поэтому-то Платон объяс­нял акт мысли как акт «воспоминания» идей, бытийствующих во вневременном, сверхчувственном мире. Античная мысль начинается с удивления, о чем свидетельствуют сами античные философы. Связано оно, считает Мамардашвили, прежде все­го с осознанием того факта, что эмпирическое бытие людей построено так, что в нем не могло быть и не должно было быть ни добра, ни справедливости, ни любви, а тем не менее они есть. Из удивления по поводу того, что в чувственном мире есть не-

563

что, что из него не выводимо, из него не следует, родилась фи­лософская мысль.

Мамардашвили неоднократно подчеркивал, что мыслить очень трудно, «мысль — это ад»: она всегда совершается «на пре­деле человечески возможного». Он относил мышление к ряду «метафизических невозможностей», т. е. событий, которые не являются само собой разумеющимися: «оно может случиться, а может и не случиться», «события мышления почти что невоз­можны, но бывают — и это удивительно». Но удивление есть начало мысли, и в данном случае мысль мыслит свою возмож­ность быть. Удивляться тому, почему, например, мысль, доб­ро, справедливость, любовь и т. д. не могут спонтанно возник­нуть в человеческом эмпирическом бытии, но все-таки в нем присутствуют, думать об этом — это значит мыслить.

Мамардашвили разводит понятия «думать» и «мыслить». «Думанье» внешне абсолютно похоже на мысль: оно оперирует абстрактными представлениями, «возвышенными идеями», но можно думать не мысля. Мысли нет там, где думанье превра­щается в средство прославления себя, украшения себя, компен­сации своих недостатков, самоутверждения, передачи внутрен­них переживаний и т. д. Если есть мысль, то в ней «отсутству­ешь ты», ибо она может быть, по мнению Мамардашвили, «только чистой мыслью». И потому, когда, например, человек рассуждает так: «Покажите мне добро и я буду добрым», — его «думанье» не есть мысль, ибо мысль «рождается из душевного потрясения», а не из следования внешним нормам и стандар­там, если даже они исходят от авторитета.

Думая о чем-то, часто не имеют предмета, о котором мож­но и нужно думать, предупреждал Мамардашвили. Например, можно много думать и говорить о смысле жизни, приводить различные аргументы, которые, как правило, никого ни в чем не убеждают и уводят спор в бесконечность. Здесь нет предме­та мысли. Он появится, если ввести тему смерти, принять в жизнь смерть «как ее конститутивный момент, а не случай­ность». Чтобы мыслить смысл жизни, надо уметь отрешиться от всяких частных, земных обстоятельств жизни и заглянуть в бездну бытия, которое, в отличие от эмпирических фактов дано нам не в чувственных образах, а в нашем чувстве «отрешенной тоски». Но тогда мысль не определима через понятия отраже-

564

ния, движения по логике вещей. Она не есть эмпирически для нас достоверное состояние, а потому позитивные науки, в том числе и логика, не могут справиться с проблемой мысли и мышления. К такому выводу приходишь, читая работы М. К. Мамардашвили.