§ 5. М. М. Бахтин

Бахтин Михаил Михайлович (1895—1975) — русский фи­лософ и культуролог, филолог и литературовед, получивший мировую известность. Труды Бахтина «Автор и герой в эстети­ческой деятельности», «Формы времени и хронотопа в романе», «Проблемы поэтики Достоевского», «Творчество Франсуа Раб­ле и народная культура средневековья и Ренессанса» и др. пе­реведены на многие языки. В 20-х — 30-х годах Бахтин, как и другие его выдающиеся современники, подвергся репрессиям,

* Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 67. 18. История философии 545

однако во все периоды своей нелегкой жизни он продолжал вести исследовательскую творческую работу. Настоящая изве­стность пришла к М. М. Бахтину только в 60-е — 80-е годы, однако в России до сих пор нет собрания сочинений этого инте­ресного и многогранного автора.

В работе «К философии поступка» (1920—1924 г.) М. М. Бах­тин выступает против тотальной теоретизации и рационализа­ции нравственного поведения и за конкретную личностную от­ветственность.

Даже самая прекрасная по содержанию теоретическая ис­тина недостаточна, чтобы ее суждение было долженствующим для человека. Долженстование невыводимо из абстрактных всеобщих положений, и потому теоретический мир не должен выдавать себя за «мир в целом». Во всех великих системах философии преобладает не абстрактное, а «участное мышле­ние» — мышление единственного, конкретного, открытого со-бытиям, ответственно поступающего человека. При реальном «участием мышлении» продукт поступка неотделим от самого поступка (как он отделим даже в эстетической деятельности). «Участно мыслить» трудно, потому что современный человек уверен в себе лишь там, где говорит от лица автономного без­ликого «мира культуры», от лица «логики» и «смысла», но вов­се не уверен, когда имеет дело с самим собою. Однако, рацио­нальность — лишь момент ответственности, логическое стихий­но и темно вне ответственного сознания. Реально поступающе­му человеку все моменты и грани поступка даны не как отвле­ченный закон, а как конкретные и целостные. Только изнутри поступка сам ответственно поступающий знает ясный и отчет­ливый свет, в котором он и ориентируется. Поступку всегда свойствен эмоционально-волевой тон, который приобретается не в контексте культуры, а в контексте живой жизни.

Бахтин говорит, что поступать определенным образом меня заставляет не содержание обязательства, а «моя подпись под ним». Я занимаю единое и единственное место в бытии, и это единственное место влечет мое единственное долженствование. Это факт «не-алиби в бытии». «He-алиби» не узнается и позна­ется, а утверждается самим индивидом в силу единственности места, которое он занимает. Мое место занимаю только я, и потому поступать для меня нудительно-обязательно, даже если я могу поступать только мыслью. Я отвечаю не за теоретичес-

546

кий «смысл в себе», а за воплощение смысла, о его утвержде­ние моей жизнью. Расширение нашего мира происходит не через приобщенность к бесконечному теоретическому контексту, а изнутри маленького, но нудительно-действительного мира. Со­временный кризис — кризис поступка. Теория оторвалась от поступка, а он без нее деградирует. Но теория и мысль — лишь моменты поступка.

В работе «К философии поступка» Бахтин ставит также воп­рос о том, как сочетаются миры-события многих индивидуаль­ных «я», центров поступка, какова «правда» каждого участни­ка. Эта тема органично продолжается в его работе «Автор и герой в эстетической деятельности», которая писалась параллельно с «Философией поступка».

В центре внимания Бахтина находятся здесь две крупных проблемы:

1) Проблема специфики художественного эстетического отношения (что может быть объектом эстетического взгляда, а что — не может?);

2) Проблема коммуникации, понимания себя и понимания Другого. При этом Бахтин рассматривает взаимодействие лич­ностей через образы автора и героя. Отсюда возникают вопро­сы: кто я по отношению к себе — автор или герой сочинитель­ства Других? Могу ли я быть героем собственной жизни, или героями всегда являются Другие?

В работе анализируется восприятие человеком самого себя и восприятие Другого.

Бахтин показывает, что индивид никогда сам себя не видит извне, он не знает даже собственного лица, оттого все автопор­треты, написанные с помощью зеркала, так неестественны. Моя наружность переживается мной лишь через взгляд Другого. Именно поэтому человек сам для себя не может быть эстети­ческим объектом. Эстетичен всегда Другой, видимый нами из­вне. Наша эстетическая нужда в Другом абсолютна.

Себя мы воспринимаем изнутри и не входим в живописно-пластический мир внешнего, находясь на границе кругозора собственного видения. Только Другой — весь в объекте, его границы очерчены для нас на фоне мира. И поэтому лишь Дру­гой может, в свою очередь, завершить меня до целостности, придать мне форму (отнестись ко мне эстетически) и, стало быть, ограничить меня.

18* 547

Точно так же со временем. Для себя я бессмертен и беско­нечно изменчив, в то время как Другой существует во време­ни — на моей памяти он может и родиться, и умереть. Другой дан мне под формой вещи, извне, и потому я не вижу в нем той открытости бесконечным переменам, которую естественно ощущаю в самом себе.

Мое единство — смысловое единство (трансцендентность дана в моем духовном опыте), единство Другого — временно-пространственно. Когда я переживаю себя изнутри, я являюсь духом, а дух — внеэстетичен. Только в мире других возможно эстетическое, сюжетное, самоценное движение — движение в прошлом, которое ценно помимо будущего, в котором проще­ны все обязательства и долги, и все надежды оставлены. Худо­жественный интерес — внесмысловой интерес к принципиаль­но завершенной жизни. Нужно отойти от себя, чтобы освобо­дить героя для свободного сюжетного движения в мире. Таким образом, для Бахтина я сам никогда не могу быть героем своей жизни, ибо я спонтанен, открыт и внеэстетичен. Только дру­гие являются для меня героями, также как я являюсь героем для них, ибо даже моя биография подарена мне другими — теми, что глядят извне и способны отнестись к моей жизни как к завершенному целому. Всякая память прошлого эстетизиро-вана, память будущего — всегда нравственна.

В своей важнейшей работе «Проблемы поэтики Достоев­ского» М. М. Бахтин продолжает развивать тему автора и ге­роя, ставит вопрос о возможностях соприкосновения с чужим сознанием, с сознанием Другого, который дан нам «в ряду ве­щей». Тем не менее, подчеркивает Бахтин, человек не есть вещ­ное бытие. И Достоевский изображает человека не как объект, а как самосознание. Произведения Достоевского — поли лог са­мосознаний. Каждый из героев изменчив, его внутренний мир незавершен, и в общении происходит столкновение разных «правд». Другой у Достоевского не «он» и не «я», а «ты». Чужие сознания, подчеркивает М. М. Бахтин, нельзя созерцать, ана­лизировать, определять, с ними можно лишь диалогически об­щаться, говорить.

Сравнивая труды Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, Бахтин говорит о «монологическом мире» первого и «диалоги­ческом мире» второго. У Толстого автор — Бог, его идея дов­леет над сознанием всех действующих лиц и персонажей, его

548

видение — тотально. С точки зрения автора-Бога у героев есть позиции верные и неверные, единственный принцип индиви-дуации — ошибка. Смысловое единство произведения задано одной точкой зрения — авторской. У Достоевского, напротив, главная идея произведения не задается в авторском монологе, а складывается из полифонии голосов, из диалога равноправ­ных позиций и мнений. Идея — живое со-бытие многих точек зрения. Единая истина, считает М. М. Бахтин, может быть выражена лишь демократически — во множестве сознаний, на­ходящихся в живом общении друг с другом.