Глава 4, Русская религиозная философия XIX - начала XX в.

§ 1. В. В. Розанов

Розанов Василий Васильевич (1856—1919) родился в Вет-луге, в многодетной провинциальной семье. Детские годы ос­тавили в нем мрачные воспоминания: нищета, тяжкий труд, потеря вначале отца, потом матери. Гимназические годы пес­симистичны и мечтательны, хотя именно в эти годы зарожда­ется желание стать писателем. 1878 г. — начало учебы на исто­рико-филологическом факультете Московского университета и увлечение истерией, археологией и «всем прежним». К этому же времени относится и углубленное изучение Библии.

После окончания университета в период с 1882 по 1893 гг. Розанов учительствует в гимназиях русской глубинки, а с 1893 г. получает чин в Петербурге. Здесь Розанов много и плодотвор­но работает на ниве журналистики. К основным его произведе­ниям можно отнести труд «О понимании», книги «Легенда о Великом Инквизиторе», «Метафизика христианства», «Около церковных стен», «Уединенное», «Апокалипсис нашего време­ни», статьи и сборники «Религия и культура», «Природа и исто­рия», «Семейный вопрос в России» и многие другие. В сентяб­ре 1917 г. Розанов перебирается из Петрограда в подмосковный Сергиев-Посад, где умирает в феврале 1919 г.

Розанов — одна из самых загадочных, противоречивых и талантливых фигур в нашей культуре рубежа 19—20 веков. Его

494

мысль глубока и самобытна, а литературный стиль покоряет своей «магией слова». Но красота литературных оборотов, «об­наженность» чувств на бумаге — вовсе не публицистический прием. Розанов погружен в напряженные духовные искания, в которых для него открываются прежде всего истоки и смысл человеческого и его личного бытия. «Из чего?» и «Во имя чего?» — на эти вопросы Розанов отвечает всем своим творче­ством, которое и начинается и оканчивается с именем Христа.

Розанов — религиозный мыслитель, таким он оставался всю жизнь, но его суждения о христианстве порою парадоксальны: это и нравственный закон, и религия вывихнутого состояния.

Что не приемлет Розанов в христианстве? Приоритет Лого­са, Слова над актом творения. Слово и Плоть разорвались в историческом движении и отнеслись к разным полюсам. Су­хое Слово и живая Плоть плохо понимают друг друга. Фигура Христа слишком объемна и на фоне ее все земное умаляется и «тает как снежный ком».

Прошли времена, когда религия Христа питала напряжен­ную средневековую мысль драгоценными истинами Божествен­ной мудрости. Основою и фундаментом жизни европейского человечества, считает философ, давно уже служат экономика и знания (науки). Поневоле приходится христианству занимать только «уголок в современной цивилизации», как давно высох­шей «мумии» в драгоценном саркофаге. Некосмологичность, ог­раниченность, искусственность прежде незыблемых истин «га­сят» последние всплески христианского влияния на мир. Хрис­тианство не находит общего языка с жизнью, обращая взор к потустороннему, к загробной тайне, к земным страданиям, а жизни чужда эстетика мрачного, жизнь требует сочных красок, игры, усилия, смеха, гордости. Религия должна быть светлой и радостной, замешанной на «играющей крови», а не постной, прилизанной мозаикой слов, «плоской и ясной как доска».

В «тайно-творении жизни», по мысли Розанова, рождается все богатство мира и здесь разрешаются все его коллизии. Уни­версальное материнство, космическая животная теплота — сти­хия истории и культуры, индивидуального развития и отноше­ния полов. По мнению русского философа В. В. Зеньковского, это всепоглощающее чувство природы у Розанова есть принци­пиальный биоцентризм и космоцентризм мироощущения.

Таинство жизни, чудо жизни особым образом распределя-

495

ет роли между мужчиной и женщиной. И здесь христианство более всего кажется ограниченным, поскольку оно не может ответить на самые законные требования жизни, будучи «сдав­лено» духом оскопления и отрицания всякой плоти. Мы куль­тивируем ум, пишет Розанов, но стоит также культивировать пол, поддерживая самые родники, источники семьи и всякого, всякого рождения. Все остальное отступает в тень перед вели­ким процессом материнства. Даже культура наша, которая по­шла «по уклону специфических мужских путей» — высокого развития "гражданства", воспитания "ума"» — должна быть пе­реосмыслена, переработана. И именно женщиной, которая одна способна овлажнить сухие черты культуры "влажностью мате­ринства и краткую «деловитость» — негой и поэзией дитяти". Ибо какова женщина, — уверен Розанов, — такова есть или очень скоро станет вся культура.

Однако Розанов вовсе не сторонник исторических и куль­турных иллюзий. Путь человеческий, пишет он, есть блужда­ние без ясно видимой цели, — «быть обманываемым в исто­рии... есть постоянный удел человека". Мы можем только на­деяться, что такое блуждание не напрасно, что оно нужно, что мы не погибнем.

Развивая идеи К. Леонтьева, Розанов усматривает скрытые пружины исторического развития в смене мировоззренческих установок: переход к развитому личностному началу, индиви­дуализация с утверждением христианской цивилизации сред­невековья и повсеместное обезличивание в новых политичес­ких условиях, возникающих в Европе с конца XV века.

До сих пор народы преемственно передавали друг другу «бремя цивилизации», однако, похоже, что «труд исторический уже окончен». Кому далее подхватывать историческую эстафе­ту? Философ считает, что «индейское, негритянское, малайское племена по самим физическим условиям своей организации не могут продолжать истории». Что же касается до остальных трех рас (монгольской, семитической и арийской), то в их среде все народы уже «перегорели в тысячелетней жизни».

Остаются славяне, как самый «поздний» из всех народов, который примет на себя бремя европейской цивилизации. Рус­ский народ прошел три фазы своего развития: принятие хрис­тианства, политическую организацию и накопление сил для индивидуального творчества. Это та самая индивидуализация

496

(обнаруживаемая в поэзии, искусстве, науке и философии), ко­торой уже достигли народы Европы, поэтому славянская нация еще полна сил.

В этих идеях ясно слышны отголоски славянофильства, так или иначе озабоченного судьбой России. Куда пойдет она? По мысли Розанова, наша история «уклонится» к юго-востоку, питаясь отрицательным отношением к прошлому. Во всяком периоде нашей истории мы разрывали с предыдущим — и раз­рыв, который нам предстоит теперь, есть, без сомнения, раз­рыв с Западом. Исторический поворот, предстоящий России, бу­дет еще более резок и глубок.