§ 6. К. Н. Леонтьев

Леонтьев Константин Николаевич (1831—1891), выдаю­щийся русский писатель, публицист и философ, родился в Ка­лужской губернии в семье небогатого помещика. Природа ода­рила его физической красотой, аристократизмом чувств, сме­лостью, эстетическим вкусом. Огромное влияние на становле­ние личности К. Леонтьева оказала мать, преподав ему первые уроки патриотизма, уважения к монархии и ко всему прекрас­ному. После окончания гимназии учился на медицинском фа­культете Московского университета, но в связи с начавшейся русско-турецкой войной (1853—1856) завершить полностью образование не удалось: в 1854 году Леонтьев был назначен ординатором в госпиталь. В 1857 году он увольняется из армии, а в 1858 году оставляет навсегда врачебную деятельность и в дальнейшем посвящает себя писательскому творчеству. В свет выходят романы «Подлипки», «В своем краю». Во время рабо­ты секретарем русского посольства на острове Крит (1863— 1867), Леонтьев написал «Очерки Крита», «Хризо» и другие произведения. Но имя Леонтьева как литератора и его произве­дения не вошли в историю русской литературы. Позже Н. Бер­дяев писал, что в этом «было что-то загадочно-роковое».

465

Прирожденный эстет Леонтьев вплоть до 1871 года был увлечен эллинской эстетикой, языческим восприятием красо­ты. Но в 1871 году мыслитель переживает событие, резко из­менившее его мировоззрение и мироощущение: он внезапно тяжело заболел и в отчаянии перед приближающейся смертью обратился с молитвой к Богородице о спасении, обещая в слу­чае выздоровления принять монашеский постриг. Наступившее через два часа облегчение, а затем и полное выздоровление ставят Леонтьева перед проблемой исполнения данного обета: он отправляется на Афон с целью принять монашеский пост­риг, но старцы советуют ему не торопиться. Потребность при­общиться к монастырской жизни уже не оставляла его: несколь­ко раз он ступал на аскетическую стезю, но каждый раз поки­дал обитель, подтверждая этим правоту афонских старцев о его неготовности к монашеской жизни. И только в августе 1891 года Леонтьев бесповоротно встал на путь отречения от мира и при­нял тайный постриг с именем Климента. В ноябре этого же года он умер в Троице-Сергиевой лавре.

После события 1871 года к Леонтьеву приходит осознание несовместимости эллинского эстетизма и христианского учения о загробной жизни. Начались мучительные поиски ответа на вопрос, как совместить увлеченность женщинами, любование силой, пестротой и яркостью красок в природе, одежде и быте с христианским мировоззрением: ведь не преображенная Хри­стом языческая красота есть зло и грех. Некоторые исследова­тели, например прот. Г. Флоровский, считали, что Леонтьев не сумел до конца отказаться от языческой влюбленности в кра­соту жизни, а потому признал необходимость подчиниться хри­стианству только в силу страха перед загробным судом. Хрис­тианство было для него прежде всего «якорем личного спасе­ния»: он верил без любви к Христу, без радости, что делало его веру сродни протестантской.

Религиозные искания изменили душевное состояние Леон­тьева, привели к критическому пересмотру прежней жизни, обострили чувство любви к России. Однажды он ударил хлыс­том французского консула, позволившего говорить о России в оскорбительном тоне, и в результате лишился хорошего слу­жебного места.

Желание прояснить истоки самобытности России пробуж­дает его интерес к Византии. В 1875 году он пишет программ-

466

ную работу «Византизм и Славянство». Уже из названия рабо­ты видно, что Леонтьев противопоставляет византизм и сла­вянство. С его точки зрения, принадлежность России к славян­скому миру не может объяснить специфику ее культуры. Сла-визм есть идея «общей крови (хотя и не совсем чистой) и сход­ных языков», а не характеристика славянской культуры, ее ре­лигиозных, юридических, бытовых, художественных особенно­стей. Славянские народы (чехи, болгары, словаки, сербы, по­ляки) не имеют единой религии, характеризуются ярко выра­женными культурными различиями. Для существования сла­вян, утверждал Леонтьев, «необходима мощь России», но «для силы России необходим византизм». Именно «византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь». Вместе с византизмом на русскую землю пришло самодержавие, вос­точное православие, а также нравственный идеал, отрицающий ориентацию на земное счастье, богатство, возможность полно­го совершенства земной личности. Самодержавная власть, «столь для нас плодотворная и спасительная», окрепла, считал Леонтьев, под влиянием православия, под влиянием византий­ских идей.

Но сможет ли Россия на неопределенно долгое время со­хранить наиболее приемлемую для нее форму государства — самодержавную монархию? Для ответа на этот вопрос Леонть­ев разрабатывает свою концепцию развития, согласно которой процесс развития есть движение от «простоты к оригинальнос­ти и сложности» при постепенном «укреплении» внутреннего «единства» составных элементов. «Высшая точка развития» есть «высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством». Весь процесс развития состоит из трех этапов: первичной простоты; цветущей, высшей сложнос­ти; вторичного смесительного упрощения. Последний третий этап есть начало разложения и гибели как природного, так и социального организма.

Этому триединому процессу как закону подчинено все су­ществующее в пространстве и времени. Всеобщность этого за­кона Леонтьев демонстрирует на материале медицины, астре» номии, истории философии, литературы, живописи, архитек­туры. Но главное для него — доказать, что этому закону под­чинена жизнь государств и культур. Анализ истории государств Древнего Востока, Античного мира, Европы Нового времени

467

укрепил уверенность Леонтьева во всеобщности триединого про­цесса развития. Высшая точка развития государств совпадала всегда и везде, доказывал Леонтьев, со вторым периодом про­цесса развития, когда появлялась политическая форма, которая «крепко» держала «общественный материал в своих организу­ющих, деспотических объятиях», ограничивая все стремления к разбеганию, к распадению. Развитие государств всегда шло по пути укрепления власти, что удовлетворяло внутреннюю по­требность общественного организма в единстве. Высшей силы государственная власть достигала в эпохи «цветущей сложнос­ти» (второй период развития), когда являлись «великие замеча­тельные диктаторы, императоры, короли или по крайней мере гениальные демагоги и тираны». (Термины «демагог» и «тиран» Леонтьев употреблял в древнеэллинском смысле: в переводе с греческого «демагог» — вождь народа, а «тиран» — единолич­ный правитель).

История древних и новых государств демонстрирует, дела­ет вывод Леонтьев, одну и ту же закономерность: по мере ук­репления власти делается меньше равенства и свободы. Это дает основание говорить о безнравственности деспотий, о связанных с ними страданиях и лишениях народа. Леонтьев категоричес­ки не соглашался с такими утверждениями. «Никто не знает, — пишет он, — при каком правлении люди живут приятнее», мень­ше страдают. «Страдания сопровождают одинаково и процесс роста и развития, и процесс разложения. Все болит у древа жизни людской...». Что же касается свободы, то многовековой опыт человечества учит: «Человек ненасытен, если ему дать сво­боду».

Внешнее освобождение человека от сословного, государ­ственного и т. д. подчинения порождает, утверждал Леонтьев, безответственность. Внешняя юридическая свобода не гаранти­рует, что человек обязательно воспользуется ею для личност­ного, нравственного совершенствования. Леонтьев был уверен, что социальная наука ведет себя наивно и нечестно, когда ста­вит такие конечные цели, как «всеобщее царство блага», так как никто не знает, возможно ли оно. Ее задача — подвергать на­учной, «бесстрастной, безжалостной оценке» социальные про­цессы, а не лить сентиментальные слезы по поводу страданий и стонов человеческих. За такие взгляды Леонтьев еще при жизни был обвинен в аморализме, а в последующем провоз-

468

глашен «русским Ницше», так как во многом предвосхитил мыс­ли немецкого философа.

Согласно учению Леонтьева, сильная деспотическая власть есть высшая точка развития государственности. Почему же нации борются против нее? Леонтьев объяснял это утратой спо­собности нации «выносить дисциплину отвлеченной государ­ственной идеи, скрытой в ее недрах», чему способствует раз­вращение людей либерально-демократическими идеями. В ра­боте «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разру­шения» (1872—1884) он разъяснял, что требования всякого ра­венства: экономического, политического, умственного, полового формирует особый тип людей — самоуверенных и заносчивых граждан, претендующих на неограниченные права и свободы, отвергающих всякую ответственность и долг. «Выработается» «средний человек», с воодушевлением принимающий либераль­ную идею, согласно которой личное благо индивида, а не благо государства, является главной ценностью, а потому морально жить по капризу и произволу своей натуры, ее ненасытных и неразумных потребностей. Люди разучаются подчиняться вла­сти, и вопросы укрепления государства, сохранения националь­ной культуры перестают волновать их совесть. «Среднего че­ловека» трудно воодушевить государственной идеей, он утра­тил способность подчиняться целям, превышающим его эгои­стические интересы.

Триединый процесс развития государств имеет определен­ный временной интервал: 1000—1200 лет. Таков, по мнению Леонтьева, предел долговечности государств и культур. Но при этом он делал оговорку, что культуры часто переживают госу­дарства. Например, «эллинская образованность и эллинская религия боролись с христианством еще долго при византийских императорах, тогда как последние черты эллинской государ­ственности стерлись еще до Р. X.».

Считая началом собственно европейской государственнос­ти IX—X вв., Леонтьев пришел к выводу, что с конца XVIII века она закономерно вступила в третий, последний период разви­тия — период вторичного смешения: «Везде одни и те же, бо­лее или менее демократизированные, конституции. Везде гер­манский рационализм, псевдобританская свобода, французское равенство, итальянская распущенность или испанский фана­тизм, обращенный на службу той же распущенности... везде

469

надежды слепые на земное счастье и земное полное равенств^!» Леонтьев был уверен, что открытый им закон развития являет­ся объективно-научным и его действие неизбежно.

Поэтому тенденция выравнивания различий европейских государств будет нарастать, и они «сольются все в одну всеев-ропейскую республику федераций», образуют какой-то «средне­европейский тип общества» на развалинах прежних великих государств. Гибель европейской государственности не означа­ет гибели европейской цивилизации, считал он. Цивилизация — это «система отвлеченных идей (религиозных, государственных, лично-нравственных, философских, художественных), которая вырабатывается всей жизнью нации». И хотя цивилизация есть продукт жизнедеятельности государства, она «как пища... при­надлежит всему миру». Европейскую цивилизацию Леонтьев ценил очень высоко, утверждая, что «история еще ничего не представляла подобного».

Возраст государства российского близок к возрасту Европы, и даже если мы немного моложе, радоваться нечему, ибо, пи­сал он: «не все государства проживали полное 1000-летие. Боль­ше прожить трудно, меньше — очень легко». Российская госу­дарственность завершает этап «цветущей сложности», а пото­му самодержавие падет, страна неминуемо вступит на путь губительной демократизации, захлестнувшей Европу. Такова объективная логика развития, утверждал Леонтьев. Исчезнет специфика русской литературы, поэзии, быта, одежды, архи­тектуры, музыки и т. д., а Русскую Православную Церковь бу­дут вынуждать принять безликое и рационализированное бого­служение по образцу Западной Церкви.

Леонтьев страдал, предвидя такое будущее России, и искал способы затормозить ее вступление на путь эгалитаризации и либерализации, что в немалой степени определило его отноше­ние к социализму. Раньше других мыслителей он понял, что гуманистическое учение социалистов на практике переродится в антигуманизм, антисвободу, антиравенство, что социализм станет «орудием строгого принуждения, отчасти даже раб­ством». «Социализм есть феодализм будущего» — так назвал Леонтьев один из своих сборников. Но социализм для России — меньшее зло по сравнению с демократией западного образца, убеждал Леонтьев русских либералов. Аргументация его была такова: социализм может стать созидательным в том смысле,

470

что «подморозит» развитие России, отодвинет во времени ее вступление в то безумное движение, которое охватило с XVIII в. разрушаемый эгалитаризмом и либерализмом европейский мир. Демократия же принесет России разрушение: упадет мораль, оскудеет патриотизм, сникнет национальный дух, принизятся гражданские чувства, в силу чего перестанут рождаться гении и герои, победит серый, средний человек.

Леонтьев молился о том, чтобы религиозно-православная идея и мистическое отношение к государству не исчерпались в русском народе, чтобы индивидуализм и свобода личности не затмили соборность русской жизни. Такие мысли, высказан­ные в период всеобщего увлечения западным либерализмом, закрепили за ним славу консерватора и реакционера, обрекли его на творческое одиночество. Но, несмотря ни на что, он про­должал заниматься главным делом своей жизни — размышлять о судьбе любимой России.

В будущем у России два исхода, предсказывал Леонтьев: или подчиниться Европе в ее эгалитарно-либеральном движе­нии, или «устоять в своей отдельности». Первый исход губите­лен для России, второй — спасителен, но чрезвычайно труден, ибо потребует «меньше думать о благе и больше о силе», т. е. крепить государственную мощь, силу духа дисциплины и пат­риотизма, разумно ограничить притязания людей на безгранич­ные права и свободы. Но в конце жизни Леонтьев пришел к трагическому для него выводу: православная вера, дух монар­хии и соборности в русском народе ослабли настолько, что не смогут остановить тлетворное влияние Запада, несущее безбо­жие, индивидуализм, главенство материальных потребностей и эгоистических притязаний.

В жизни мыслителя наступил самый трудный период: не переставая любить Россию «как мать», он одновременно начал презирать ее «как пьяную, бесхарактерную до низости дуру». Такие мысли оттолкнули от Леонтьева даже ближайших дру­зей. В такой тяжелой психологической ситуации он все же про­должал настаивать, что для русского народа губительно устра­нение внешних ограничений со стороны сильной власти и пра­вославия. Из своих глубин, не просветленных духом правосла­вия и самодержавия, русский народ сможет породить или мол­чаливое безразличие ко всему происходящему, или бессмыс­ленные бунты.

471

Критическое осмысление творчества К. Леонтьева только начинается. По-видимому, нельзя безоговорочно согласиться с научно-объективистским подходом к изучению социальных явлений, который он применял. Но поражает точность его про­гнозов, сделанных в конце XIX века по поводу развития стран Запада, исторических судеб России и ее государственности, взаи­моотношения Европы и России, и др. В своем учении он пред­восхитил мысли не только Ф. Ницше. Знакомство с трудами современного испанского философа Ортега-и-Гассета обнаружи­вает сходство во взглядах на проблему современного «среднего человека».