§ 4. Л. Н. Толстой

Толстого Льва Николаевича (1828—1910) знает весь куль­турный мир. Знает как великого писателя, автора гениальных реалистических произведений, среди которых особой славой пользуются его романы: «Война и мир» (1867—1869), «Анна Каренина» (1875—1877), «Воскресение» (1899). Художественные творения Толстого (он писал во всех жанрах прозы, включая драмы), как и творения Достоевского, глубоко философичны. Но у Толстого немало и собственно философских трудов (рели­гиозно-философского, этического, эстетического, педагогичес­кого, социально-политического содержания). Литературная деятельность Толстого длилась почти 60 лет — с 1851 года (ког­да была написана первая часть автобиографической трилогии — «Детство») до последних лет жизни. С юношеского возраста писатель вел Дневник. Огромно и его эпистолярное наследие.

Эпоха Толстого — это и эпоха России, эпоха первых 50 лет ее пореформенного развития. Именно в это время величайшая крестьянская страна делала выбор, решала свою судьбу: идти ей или не идти по пути Запада, т. е. по пути капитализма. Тол­стой был одним из самых убежденных и непреклонных против­ников буржуазного «прогресса», перенося эту критику и на та­кие завоевания современной цивилизации, как наука и культу­ра. (К концу жизни обострились, вплоть до открытого конф­ликта, отношения Толстого с государством и русской православ­ной церковью, которую он справедливо рассматривал как одно из государственных учреждений самодержавной власти). По Толстому, любое государство — зло, потому что оно есть орга­низованное насилие над людьми. И церковь — насилие, она вмешивается, не спросясь, в личную жизнь человека — от рож­дения до смерти.

456

Вместе с тем Толстой был религиозным, христианским мыслителем. Его идеалы очень близки идеалам раннего хрис­тианства. Принимая полностью нравственное учение Христа, Толстой не принимал богословскую догматику: все евангель­ские «чудеса» он понимал лишь как иносказания или как наи­вные поверья, иллюзии древнего массового сознания, естествен­ные для своего времени, но поддающиеся простому, рациональ­ному объяснению с позиций нашего, современного жизненно­го опыта.

Из европейских философов Нового времени особенно силь­ное, глубокое влияние оказали на Толстого Ж.-Ж. Руссо и А. Шопенгауэр. Руссо — как критик цивилизации и один из самых горячих сторонников социального равенства, противник частной собственности. Шопенгауэр — как критик легковесно­го оптимизма, открывший людям демоническую правду об их одиночестве в мире зла.

Граф, аристократ, выходец из высших слоев общества, Тол­стой глубоко и трагически переживал свое вынужденное отчуж­дение от народа, свою невольную вину перед ним. Идеалом Толстого (как и идеалом Руссо) было возвращение в старые добрые времена. Руссо, идеолог городских низов, хотел бы от машинного производства и даже мануфактуры вернуться к вре­менам послефеодального ремесленничества. Толстой — к вре­менам патриархального крестьянского уклада.

Критика культуры.

Современная культура осуждалась Толстым за ее внутрен­ний социальный антагонизм, за ее антинародный характер. На­ука — за то, что и она есть удел богатых. Это особенно ярко вы­разилось в отношении Толстого к медицине. Услуги врачей и лекарства не доступны простым людям. Совет врача бедняку, своему пациенту, — лучше питаться или отдыхать на курорте — звучал бы как издевательство. Народ голодает и бедствует, пи­сал Толстой, а профессора астрономии считают звезды на небе, профессора-зоологи — классифицируют казявок; профессора-историки спорят, какая была борода у Барбароссы. Но если даже научное знание используется техникой, промышленностью и сельским хозяйством — это еще хуже, ибо еще сильнее эксплу-тируется — с помощью науки — рабочий и крестьянин.

Потеряв связь с народом, «образованные классы» общества потеряли и смысл жизни. Этот «смысл» для них измельчился

457

в погоню за призрачными благами, в суету и тщеславие. Амо­рализму высших классов противостоит истинная — народная, крестьянская мораль (она же и мораль христианская). Для кре­стьянина-труженика смысл жизни ясен: жить нужно «для бога, для души», а это значит — не для славы и богатства, а для тру­да и любви.

Критикуя систему образования, преследующую ложную цель — сообщения учащимся массы бесполезных знаний, — Толстой организует в Ясной Поляне свою школу для кресть­янских детей, положив в основу обучения привитие ученикам простых общечеловеческих норм нравственности.

Эстетика. Требования простоты и естественности распрос­транялись Толстым и на искусство. Искусство, по Толстому, компенсирует, восполняет ограниченность эмоционального опыта индивида, дает ему возможность пережить и прочувствовать то, что пережили и прочувствовали сотни и тысячи других людей — разных времен и народов. Главное и самое ценное в художествен­ном произведении — идея, отсутствие которой не может воспол­нить никакое изящество формы или красота стиля. Из многих и многих видов искусств Толстой особо выделял музыку — по силе ее непосредственного воздействия на человека (См. «Крейцеро-ву сонату»). В то же время к сценическому воплощению музы­ки — к опере и балету — писатель относился более чем скепти­чески, не принимая ту меру условности, которую содержат в себе эти жанры. Чрезмерное развитие эстетического элемента («ис­кусство для искусства») лишает искусство его главного смысла и значения — этического, нравственного.

Философия истории.

В обобщенном виде взгляд на всемирную историю изложен Толстым во второй части «Эпилога» к роману «Война и мир». Писатель иронизирует над теми историками (а таких было не­мало), которые рассматривали историю как историю прихотей и капризов «великих личностей»: вождей и полководцев. Ка­кая сила движет народами? — ставит вопрос Толстой. Этой силой не только не могут быть отдельные личности, ею не могут быть и общественные идеи, происхождение которых само тре­бует объяснения, т. е. не может быть, сама по себе, умствен­ная деятельность людей.

История не есть дело избранных, она есть дело всех. При том, однако, уточнении, что непосредственные деятели, участ-

458

ники событий принимают на себя меньшую ответственность по сравнению с теми, чью власть они осуществляли, чьи приказа­ния и команды выполняли. Нравственная и физическая деятель­ность, соединяясь, составляют причину явлений. Такой вывод Толстой считает историческим законом. Совместима ли с ним свобода воли человека?

Признавая, что антиномия свободы и необходимости древ­нейшая и труднейшая в истории мысли, Толстой разрешает ее так. Чем дальше во времени отстоит от нас событие, тем более необходимым оно представляется и тем меньше места в нем занимает элемент свободы. Напротив, текущие события (или события недавнего прошлого) представляются нам во многом случайными, совершенными по воле людей, которая могла бы быть и иной. А это значит, что свобода и необходимость — не только объективная, но и субъективная мера событий: чем боль­ше мы знаем о причинах, побудивших тот или иной поступок, то или иное действие человека, тем более необходимым и ме­нее свободным оно будет нам казаться. Как бы ни отстаивал разум (а с ним и наука) законы необходимости в истории, внут­реннее сознание каждому человеку говорит о его свободе. Сво­бода — первый и вернейший признак жизни. Но углубляясь в сущность исторического процесса, отвлекаясь от внешнего и случайного, необходимо, пишет автор «Войны и мира», отка­заться от несуществующей свободы и признать неощущаемую нами зависимость.

Этика ненасилия.

Главным врагом свободы является насилие человека над человеком. Проблема насилия, вопрос об источниках его воз­никновения, о его формах, значении в общественной жизни, действии на нравственную жизнь людей, о его правомерности или неправомерности — всегда были в центре мировоззрения писателя. Толстой много писал о войне, но всегда замечал, что война интересует его не с исторической или стратегической, но только с этической точки зрения. В педагогических статьях 60-х гг. основным принципом, на котором строилась вся практика яснополянской школы. Толстой провозглашает решительное и безоговорочное отрицание насилия в воспитании и обучении. В произведениях, написанных в 80-е гг. и позже, Толстой разви­вает критику общественного строя, основанного на порабоще­нии меньшинством большинства. Теперь его занимает не во-

459

прос власти вообще, но главным образом вопрос о власти госу­дарственной, и не о насилии вообще, но о насилии, осуществ­ляемом государственными учреждениями и лицами, представ­ляющими государственную власть.

Но можно ли уничтожить насилие насилием? Ответ Тол­стого категорический — нет! Единственным средством ради­кального уничтожения зла может быть только непротивление злу насилием. Народу, считает писатель, нужно освободиться от иллюзий, будто смена форм государственного устройства (насильственная политическая революция) уменьшит в обще­стве насилие, тогда как в действительности может произойти лишь изменение его формы. Насилие губит не только тех, про­тив кого оно непосредственно направлено, оно губит и самих насильников, так как развращает их, убивает в них все челове­ческое. С другой стороны, жертвы насилия несут свою долю ответственности и вины за него. Несут, когда подчиняются насильникам и помогают им, тем самым, творить зло.

Такая мысль Толстого кажется парадоксальной, но она очень важна. Из нее следует, что великий писатель отнюдь не отож­дествлял непротивление злу насилием с пассивной покорнос­тью насильникам (та критика толстовства, которая не замечает этого, бьет мимо цели). Но Толстой поясняет свою позицию: если бы многомиллионный индийский народ не подчинялся на­сильникам — британским колонизаторам, — никакая сила не могла бы его покорить. Не подчинялся — это значит не выпол­нял бы, несмотря на любые репрессии со стороны британской администрации, никаких ее приказов и .распоряжений, тем са­мым сделал бы правление колонизаторов невозможным. (Эту тактику, как известно, успешно применил не без влияния Тол­стого М. Ганди в XX веке, в борьбе за независимость Индии).

Этику ненасилия Толстого критиковали многие (от Ленина до русского философа-гегельянца Ильина), и критиковали не без оснований. Но нельзя не признать, что в принципе ненасилия (точнее: ненасильственного сопротивления злу) выражается само­сознание высокого нравственного превосходства человека-тружени­ка над своим физически еще сильным, но морально опустошен­ным угнетателем. Толстой был прав в главном: никакое наси­лие — ни изуверства фашизма, ни террор расистов, ни сверхору­жие у претендентов на мировое господство — не в силах убить в человеке-труженике стремление к добру и гуманизму.

460