§ 3. Ф. М. Достоевский

Жизнь Федора Михайловича Достоевского (1821—1881) богата внешними трагическими событиями, не еще больше событиями внутренней, духовной его биографии. Роковым для писателя годом был 1849 — год ареста и приговора к смертной казни (замененной впоследствии каторжными работами и сол­датчиной). Для Достоевского это был тяжелейший удар судь-

15* 451

бы. Вместе с тем, как для художника — страшный, но уникаль­ный, бесценный опыт, без которого не было бы, скорее всего, великих творений писателя, его гениальных романов.

В 1849 году 28-летний Достоевский уже был известным писателем, высоко оцененным Белинским, который предска­зал молодому писателю литературную славу «второго Гоголя». Хотя встречи Достоевского с Белинским были недолгими (и не только в связи с болезнью и ранней смертью знаменитого кри­тика, но и по идейным причинам: Белинский был атеистом, а Достоевский свято верил в Христа), литературная юность Дос­тоевского была овеяна личностью и пафосом Белинского, уже после смерти которого (в 1848 году) Достоевский чуть не по­платился жизнью за память о своем наставнике и оппоненте. На собраниях тайного кружка петрашевцев (сторонников уто­пического христианского социализма) Достоевский читал и об­суждал подпольно напечатанное духовное завещание умерше­го критика — его ставшее вскоре знаменитым Письмо Гоголю. А это, в глазах самодержавной власти, страшившейся, что по­жар европейской революции переметнется и в Россию, было уже государственным преступлением.

По садистской выдумке Николая I, всех приговоренных к расстрелу (среди них был и Достоевский) приготовили к испол­нению приговора (привязали к столбам и пр.). И только в по­следнюю секунду, перед командой «пли», объявили о замене расстрела другим наказанием. (Эту сцену Достоевский описал позже в одном из своих романов.) Десять лет провел писатель в каторжной тюрьме и солдатчине, возвратившись в Петербург уже в годы либерализации политического режима при Алек­сандре II.

На рубеже 50—60-х годов начинается вторая, самая плодо­носная полоса творчества писателя. Совершается гигантская внутренняя работа гениального художника и мыслителя, охва­тившая во времени последние 20 лет его жизни. В эти годы написаны его вершинные произведения, романы «Преступле­ние и наказание», «Униженные и оскорбленные», «Идиот», «Под­росток», «Бесы», «Записки из мертвого дома», «Братья Карама­зовы». Работа над романами идет параллельно с работой пуб­лициста и писателя: Достоевский организует и издает (вместе с братом) журналы: «Гражданин», «Время», «Эпоха», работает над «Дневником писателя».

452

Действие романов Достоевского имеет точную прописку в пространстве и времени (в «Преступлении и наказании» указы­вается не только улица, но и дом, на чердаке которого живет Раскольников). Вместе с чем мир Достоевского: чувства и стра­сти, переживаемые героями, — имеет общечеловеческий, вне­временной смысл. Самое сложное, самое противоречивое яв­ление в мире — человек, за душу которого, говорит Достоевс­кий, вечно борются бог и дьявол.

Мир Достоевского —многоголосье, полифония (М. Бахтин). Герои его романов действуют, говорят сразу все. Самое инте­ресное в человеке — его «тайная мысль», идея. Есть идеи, ко­торые обдумываются, вынашиваются людьми в течение дол­гих лет, но есть и такие, которые неожиданны для самого их носителя: они возникают стихийно, вопреки здравому смыслу и только по простой человеческой прихоти: хочу — и буду! Рас­кольников («Преступление и наказание») свою «идею» тщательно обдумывает — не в исполнительском, а в «метафизическом» плане — он еще до совершения убийства ищет и, как ему ка­жется, находит доводы, его оправдывающие. Студент (будущий юрист!) в уме своем разрабатывает философию вседозволенно­сти, или зла во имя добра, мысленно поделив людей на тех, кто «может все» и тех, «тварей дрожащих», кому суждено и велено лишь раболепствовать перед сильными и великими: перед цезарями и наполеонами. То, что люди называют мора­лью, — закон для толпы, а не для героев. Герои же, исключи­тельные личности, — это те, кто шагают к своей цели прямо, перешагивая через тех, кто им мешает.

В рассуждениях Раскольникова узнается будущий ницшеа­нец (будущий — потому что роман Достоевского написан мно­го раньше, чем началась литературно-философская деятель­ность Фр. Ницше). Русский писатель не только не разделяет взглядов своего героя, но пишет свой роман именно для опро­вержения «философии» раскольниковых. А опровергает ее не логика (логика вседозволенности по-своему безупречна). Пре­ступление несовместно с совестью, с бессмертием человечес­кой души. Преступника ждет не только человеческий, но и веч­ный суд. Он сам себя должен наказать, должен выстрадать покаяние.

Преступление и преступники — на страницах почти всех произведений писателя (во всяком случае, — на страницах его

453

крупнейших романов). Но это не детективы: читателю не нуж­но разгадывать, кто именно убийца или насильник. Задача — в другом: разгадать и понять психологию и философию злодея­ния. В «Братьях Карамазовых» совершается не просто убийство, совершается отцеубийство. Физически его совершает побочный сын старика Карамазова — психически неполноценный Смер-дяков. Но Смердяков — лишь орудие убийства (как пестик от ступки — орудие в руках Смердякова). Подлинный убийца — тот, чью волю Смердяков осуществляет. И Смердяков знает, кто это: Иван.

Действительно, Иван Федорович желал смерти отца и знал, что Смердяков понимает это и выполнит его волю — убьет жадного, отвратительного развратника. Но как могло у человека родиться и созреть такое страшное желание? Писатель отвечает: оно могло родиться и созреть только в уме атеиста. (Ни в Бога, ни в бессмертие души Иван не верит). Атеизм, «ев­клидов ум», т. е. ум без веры, — вот, по Достоевскому, глубин­ный корень, конечная причина зла в мире!

Общественный идеал. Отношение к социализму.

В годы юности, встреч с Белинским и активного общения с петрашевцами, Достоевский был сторонником идей христиан­ского социализма, как и идей французских утопистов (особен­но Фурье). Эти идеи ему представлялись тем более гуманны­ми, чем более нетерпимыми и безрадостными были порядки, условия жизни миллионов людей как в России, так и в буржу­азной Европе. Отрицательное отношение писателя к капитализ­му не изменилось до конца жизни. Никакой прогресс не оправ­дывает общество, моралью которого является обман и грабеж, а высшей ценностью деньги ради денег.

Существенно, коренным образом изменилось, однако, у Достоевского в 60—70-е годы (по сравнению с годами молодо­сти) отношение к социализму: теперь уже не только как к идее, но и практике ее осуществления. (Такой практикой к тому вре­мени уже было «бесовство» — первые кровавые опыты россий­ского терроризма.) Теперь Достоевский отказывается видеть различие между социализмом и капитализмом по существу: оба они эксплуатируют самые низкие черты и помыслы человека — только грубо-материальные. (Речь может идти, считает Досто­евский, лишь о перераспределении собственности, о перемене лиц в иерархии власти.)

454

Достоевский решительно отвергает теорию «среды» (особен­но популярную у французских материалистов XVIII века), фак­тически снимающую с человека всякую ответственность за его поступки, а самого человека низводящую до случайного про­дукта случайных обстоятельств. Социалистический идеал очень хорошо соответствует этой теории, так как он есть идеал «му­равейника», лишающего людей индивидуальности, устанавли­вающего режим жесточайшего тоталитаризма.

Возможно ли «заставить» людей быть счастливыми, решив за них — что нужно и что не нужно им для счастья? Об этом автор «Карамазовых» размышляет в философской интродукции к знаменитому роману — «Великий инквизитор». Фактически действующих лиц в этой философской притче двое: Великий инквизитор, держащий в страхе и повиновении Севилью (дей­ствие происходит в Испании, в XVI веке, в разгар террора инк­визиции), и Иисус Христос, вновь посетивший землю после своей смерти и чудесного воскресения.

Инквизитор сжигает людей заживо за «ересь», за малейшее отступление от канонов и догматов церкви. Фанатик готов упря­тать в тюрьму, приковать цепями и самого Христа, который своим появлением мешает ему установить должный порядок в обществе. Что же за порядок? — Это порядок всеобщей сытос­ти и всеобщего довольства: ведь больше людям, считает их «па­стырь», ничего и не надо. Самое страшное преступление, за ко­торое может быть только одно наказание — костер, — это ина­комыслие, даже малейшее сомнение в справедливости и муд­рости поступков и слов Инквизитора, который, возможно, и искренне желает народу добра, но добра по-своему: без свобо­ды. Как не узреть в страшной антиутопии великого писателя наш, российский XX век, со своими инквизиторами, кострами, тюрьмами и психушками?

Историческая миссия России и российской культуры.

«Бесовщина» принесет России большие жертвы и страдания. Но не она будет «последним словом» русской истории. У России великая судьба и великое будущее. Самые заветные мысли по этому поводу Достоевский высказал незадолго до смерти, летом 1880 года в речи, посвященной памяти А. С. Пушкина.

Пушкин — явление русской культуры. Но именно поэтому, подчеркивает Достоевский, и культуры мировой. Дух поля­ков и испанцев, немцев и англичан, французов и западных сла-

455

вян так же близок и понятен Пушкину, как и дух его собствен­ного народа. Пушкин таков, какова Россия. Ее высшая сила — в чувстве мирового братства: не мечом, а открытым сердцем, пониманием другой души возглавить великое дело культурно­го объединения Европы (народы Европы, говорил Достоевский, даже не знают, как они нам дороги).

Это путь для страны, для народа. Для индивида, для лич­ности — это путь религиозно-нравственный, путь деятельной любви и всепрощения.