§ 3. А. И. Герцен

Герцен Александр Иванович (1812—1870) — основопо­ложник теории «русского социализма» и народничества, круп­ный философ, социальный и политический мыслитель ради­кального направления русского западничества.

Имея едва ли не самую широкую и многостороннюю обра­зованность и замечательный литературный талант, Герцен, как художник и публицист, создал в русской литературе самостоя­тельный жанр мемуаров. В «Былом и думах» (1852—1868) он соединил самый пылкий пафос гражданина с трезвостью ума и практичностью требований, здесь им представлены великолеп­ные в литературном отношении картины русской жизни, ин­теллектуальные портреты русских и зарубежных мыслителей-современников. Без ссылок на герценовскую автобиографию не обходился ни один исследователь истории русской философии.

Герцен прошел хорошую философскую школу, будучи в молодости некоторое время гегельянцем, сторонником учений Фейербаха, Сен-Симона и Конта. Как философ, впрочем, не создавший стройной философской системы, он стремился не к законченности логических построений, а по преимуществу к поиску практического значения философии. Так, философию Гегеля он понял как «алгебру революции». В его философских сочинениях, пронизанных атеизмом, почти неизменно выража-

434

ется враждебное отношение к христианству, основанное не на истинном духе учения, а главным образом на церковных зло­употреблениях. В работе «Дилетантизм в науке» (1842—1843) он противопоставил идее славянофилов о необходимости под­чинить философию религии мысль о соединении философии с естествознанием. Исследуя идею связи философии с жизнью, он пришел к пониманию философии как науки о всеобщих за­конах бытия, имеющих объективное значение. Герцен показал, что народ всегда был поглощен добыванием материальных средств существования, поэтому наука стала достоянием немно­гих. Только преодолением разрыва между «кастой» ученых и народными массами можно снять противостояние «духа» и «ма­терии».

В «Письмах об изучении природы» (1845—1846) Герцен раз­вивал мысли о союзе философии и естествознания, о необхо­димости овладения натуралистами методом диалектики. Диа­лектический метод ценен для него тем, что, во-первых, соот­ветствует вечному движению природных и общественных про­цессов (Беспрерывное движение понимается им как «деятель­ная борьба» и «беспрерывное взаимодействие, из которого они выйти не могут»), а во-вторых, рассматривает предметы в их целостности, в единстве всех их противоположных опре­делений, переходящих друг в друга. Признавая идею развития природы, ее первичность по отношению к мысли, Герцен не соглашался с гегелевским взглядом на природу как на «приклад­ную логику».

Он настаивал на том, что несотворимая и неуничтожимая материя вовсе не «немое, недеятельное, страдательное напол­нение пространства, но обладает внутренней активностью». Сознание выступает как «цель», к которой стремится природа в своем развитии, оно — «разумение природы о себе». Отвергая всяческие формы агностицизма, Герцен признавал, что чув­ственное познание, ощущение есть «действительно непосред­ственная связь сознания с внешним миром», и провозглашал необходимость единства опыта и умозрения. Герцену ясно, что «правильно развиваясь, эмпирия непременно должна перейти в спекуляцию», апеллируя при этом к присущим человеческо­му сознанию свойствам. Использование диалектики для пре­образования общественной жизни давало философскому ради­кализму Герцена возможность оправдать и обосновать борьбу прогрессивных сил в истории против реакции.

435

В 1847 году Герцен навсегда покинул Россию, жил и рабо­тал во Франции, Швейцарии, Италии, Англии, но до конца своих дней думал о преобразованиях, которые привели бы родину на путь свободы и процветания. Главными чувствами, объединя­ющими русских людей того времени, были отвращение к офи­циальной России, к бюрократическому абсолютизму, к крепос­тному праву, к полицейским стеснениям. Вся обстановка нико­лаевского режима каждому порядочному русскому человеку с исстрадавшейся душой позволяла смотреть на Запад с позиций религиозной веры: «мы верим в Европу, как христиане верят в рай». Задыхающемуся человеку нет ничего дороже воздуха сво-боды, и естественно, что о знании действительного Запада, каков он есть, не может быть и речи: «Мы являемся в Европу со сво­им собственным идеалом и с верой в него. Мы знаем Европу книжно, литературно, по ее праздничной одежде, по очищен­ным, перегнанным отвлеченностям, по всплывшим и отстояв­шимся мыслям, по вопросам, занимающим верхний слой жиз­ни, по исключительным событиям, в которых она не похожа на себя».

Как всякий русский человек, Герцен вырвался за границу «опьяненным», когда «сердце настежь, язык развязан». Ему, знающему западный мир заочно, поначалу все казалось хоро­шо, потом мало-помалу он начал что-то не узнавать, на что-то сердиться, ему стало не доставать русских просторов и возду­ха, и со стыдом пряча от себя это открытие, он пережил разо­чарование в Западе. В сочинениях «Письма из Франции и Ита­лии», «С того берега» и «Концы и начала» Герцен, которому весь Запад представляется «мертвыми костями», из одной крайнос­ти бросается в другую. Он разочарован людьми, а не события­ми, всем западным обществом, а не только сословием предпри­нимателей. Его мучают вопросы нравственной философии: «Не проще ли понять, что человек живет не для совершения судеб, не для воплощения идеи, не для прогресса, а единственно, по­тому что родился для ... настоящего».

В «Западных арабесках», которые являются единым аккор­дом отчаяния, он уже не ждет ничего, после увиденного и ис­пытанного, ему почти все стало «безразлично», а ведь он на­шел все, чего искал. Он желал революции, но увидел в 1848 году ее поражение. Ему ясно, что насилие способно только рас­чищать место для будущего, и он не уставал выступать против поэтизации «вспышкопускательства», которой особенно грешил

436

М. А. Бакунин, нигилистического отрицания общечеловеческих ценностей и культуры прошлых эпох. Герцен страдал и пони­мал, что мы «нашим страданием доходим до смирения и по­корности перед истиной и избавляем от этих скорбей следую­щие поколения. Нами человечество протрезвляется, мы его по­хмелье... Выхода нет».

С. Н. Булгаков отмечал, что Герцен дерзновенно заглянул в бездну, которой не замечали другие; он спустился в ее глуби­ну и возвратился к нам, чтобы рассказать, что на дне ее таится отяаяние. Герцен показал, что, имея перед собой в качестве недостигнутого идеала внешние, политические формы жизни Запада, — идеал прогресса, человечества, науки, —мы невольно впадаем в идеализацию всей западной культуры. А ведь он любил западную культуру, которая впитала в себя не только соб­ственные идеалы «вчерашнего дня, но и Египта и Индии, Гре­ции и Рима, католицизма и протестантизма, народов римских и народов германских». И он так же, как славянофилы, загово­рил о гниении Запада. Только у него эти идеи были не плодом национальной исключительности, а пониманием того, что со­временная западная жизнь — результат тяжелого нравственного кораблекрушения, которое потерпел Запад. Герцен считал, что в культурно-историческом смысле Запад не является уже для нас ни совершеннейшим, ни единственно возможным вопло­щением культуры.

У Герцена еще сохранилась вся полнота жизненных сил, и он искал замены веры в Запад верой в Россию, находившуюся теперь по отношению к Герцену в положении того же «прекрас­ного далека», как первоначально Запад: «Начавши с крика ра­дости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину. Вера в Россию спасла меня на краю нравственной гибели».

Из зрителя он превращается в деятеля. Герцен стал живым посредником между русской и западноевропейской обществен­ной мыслью, способствовал распространению истинных, неис­каженных сведений о России в среде европейской интеллиген­ции. В «Вольной русской типографии», основанной им в 1853 году вместе с Н. Огаревым, издавались газета «Колокол», жур­нал «Полярная звезда», сборники «Голоса из России», здесь по­явились запрещенные цензурой на родине произведения.

Если главными врагами России являлись, по их мнению, невежество народа и деспотическое самодержавие, то для ли-

437

берального Запада врагом прогресса стало мещанство, узкий эгоизм, погоня за комфортом, лицемерие, половинчатость мысли и действия. Его Герцен считал свойством не одного толь­ко класса предпринимателей, но болезнью всего европейского общества. В Европе люди свободны, но пользуются ею для ус­тройства своих «мелких делишек». Здесь больше социальной справедливости, но ее характер чисто формальный. Яркими красками рисует Герцен свой протест против западного мещан­ства: «Современное поколение имеет единого бога, имя кото­рому капитал; у буржуазной европейской цивилизации нет со-перников, но есть эпоха мещанства, эта гнилая червоточина в организме Европы...

Здесь само христианство обмелело в мирной гавани рефор­мации, обмелела и революция в мирной гавани либерализма». Даже «самый социализм ее будет мещанским». Опасаясь тор­жества мещанского социализма, Герцен указывал, что социа­лизм должен быть только средством освобождения личности, но не самоцелью. Подчинение личности обществу, народу, че­ловечеству, идее — это продолжение человеческих жертвопри­ношений. А в пророческую минуту из-под его пера вырвалось: «Быть может, настанет день, когда социализм окажется худ­шей формой тирании — тиранией без тирана, тогда в душах неведомого нам нового поколения проснется новая жажда сво­боды, и оно подымет бунт против социализма во имя свободы».

С беспристрастной смелостью Герцен обличал низкий уро­вень образования среднего европейца, упадок искусства, кото­рое не мирится с «вульгарностью», упадок личности и другие симптомы мещанства. Обличение Европы велось во имя выс­шего, нравственного начала под руководством выстраданного им принципа, что человек есть мера вещей. Причем важно от­метить, что обличал западную цивилизацию один из самых про­свещенных и внутренне свободных людей своего времени, не ослепленный ее блеском, ее великим историческим прошлым и современными успехами.

Запад совершенно не способен осуществить свои идеалы, считал Герцен, в силу того, что там наличествует мещанство, так глубоко оскорблявшее мыслителя, и это позволяло ему делать вывод, что только Россия, чуждая западного мещанства, в которой живет живой дух братства, призвана осуществить идеи Запада. Таково своеобразие позиции позднего Герцена — запад­ника по убеждению, славянофила по инстинкту. Характерной

438

чертой герценовской концепции этического социализма была вера в крестьянскую общину, унаследованная им от славяно­филов. Только в отличие от них Герцен высоко ценил общину как зародыш расцвета русского социализма. Он думал даже, что Россия сможет миновать капитализм и через социальную рево­люцию перейти прямо в социализм.

Деятельность и литературное творчество Герцена оказали огромное влияние на развитие различных направлений русской философии. В. И. Ленин считал «великой заслугой» Герцена перёд русским освободительным движением тот факт, что он первым поднял великое знамя борьбы против царской монар­хии «путем обращения к массам с вольным русским словом». Он «развернул революционную агитацию», которую «подхвати­ли, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночин­цы». Под влиянием теории «русского социализма» находились большинство народников.

Наоборот, культурофильство К. Н. Леонтьева, противни­ка революции, впитало в себя идеи «изящных» сочинений поз­днего Герцена, разочаровавшегося в западном прогрессе, ужас­нувшегося прозаической перспективе сведения всех людей к типу европейского буржуа и с беспощадной настойчивостью напавшего на пошлость и бесцветность этого всепоглощающе­го типа, с энергией не меньшей, чем это делали славянофилы. Н. А. Бердяева в творчестве Герцена увлекали его идеи о сво­боде личности. С. А. Левицкий считал лучшими чертами Гер­цена — высокий этический идеализм и нравственную чуткость, которые вскормлены и воспитаны в нем христианством, отме­чая «раздвоенность его натуры»: его «религиозные искания... не могли найти адекватного выхода при его натуралистическом мировоззрении. Отсюда — раздвоение между этикой и фило­софией, между западническими идеалами и верой в Россию и ее великую миссию». С. Н. Булгаков называл Герцена «Про­метеем, сам себя приковавшим к скале» материализма, когда «каждый умственный его полет, смутное влечение в запредель­ные сферы только более дает чувствовать цепи здравого смыс­ла, посредством которого Герцен хотел решать все вопросы бытия». При этом «умственный мещанин, резонер здравого смысла, душит Прометея, постоянно палимого тем внутренним огнем, который был похищен им с неба. В этом состоит душев­ная драма».

439