Глава 1, Русская философия первой половины XIX в,

§ 1. П. Я. Чаадаев

Чаадаев Петр Яковлевич (1794—1856) — принадлежал к поколению высокообразованных офицеров русского общества начала XIX века, которое совершило победоносный поход про­тив армии Наполеона за свободу Отечества и, восприняв идеи западноевропейского либерализма, желало для России просве­щения на европейский манер. Великий поэт А. С. Пушкин, друг Чаадаева, писал о нем так: «...рожден в оковах службы царской, он в Риме был бы Брут, в Афинах — Периклес, а здесь он — офицер гусарский». Выйдя в отставку, он в 1823—1826 гг. пред­принял путешествие за границу.

Восприняв идеи Бональда, Балланша, Ж. де Местра, Ф. Р. Ламенне, Шеллинга, П. Я. Чаадаев выступил с оригиналь­ной концепцией христианской философии (католической, но не православной). Его первое из восьми знаменитых «Философи­ческих писем», в котором он не мог «вдоволь надивиться не­обычайной пустоте нашего социального существования» в то время как в Европе шла неустанная работа «социальной идеи христианства», — первая в русской философии теоретическая по­становка вопроса о прошлом Отечества, окрашенная пессимиз­мом. Здесь он утверждал, что «мы живем одним настоящим... без прошедшего и будущего» и «прошлое России — пусто, на­стоящее — невыносимо, а будущего у нее нет». Позднее, в «Апо-

14* 419

логии сумасшедшего», не желая прослыть «ненавистником Рос­ сии», Чаадаев отвечал на нападки противников: «Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть нечто более прекрасное — это любовь к истине». Любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения и приближает людей к Божеству больше, нежели любовь к отечеству, разделяющая на­ роды. Здесь Чаадаев смотрел в будущее России с долей опти­ мистической веры, считая, что некоторые из тех недостатков, за которые он бичевал Россию, могут послужить залогом ее бу­ дущего величия.

И все же религиозный мыслитель в историю русской куль-туры вошел преимущественно пессимистическим аспектом сво­их суждений о России. Публикация знаменитого письма в № 15 за 1836 г. журнала «Телескоп» вызвала бурную реакцию совре­менников (в основном негативную). Вызов, брошенный России в этом письме, был шоком для читателей, но шоком, ранящим внешне, внутренне же здоровым явлением. Предъявленный автором обвинительный акт русской культуре призывал ее к на­циональному самосознанию, тем самым способствовал пробуж­дению русской мысли.

Герцен характеризовал чаадаевское письмо как «выстрел, грянувший в темную ночь», который к 40-м годам XIX века разделил мыслящих людей на славянофилов и западников. А. С. Пушкин считал «блестящее и величественное» сочинение Чаадаева «изумительным по силе» и красноречию, но решитель­но не мог согласиться с мнением о нашей исторической нич­тожности: «Клянусь честью, что ни за что на свете, я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». По рас­поряжению Николая I издание журнала было прекращено, цен­зор А. В. Болдырев был уволен со своей должности и с долж­ности ректора Московского университета, издатель Н. И. На-деждин сослан на год в Усть-Сысольск, а сам Чаадаев объяв­лен сумасшедшим, ему был назначен медико-полицейский над­зор, продолжавшийся до ноября 1837 года, ему нельзя было ничего писать и публиковать.

Царствие Божие на земле для Чаадаева — цель, высшая фаза человеческой природы, разрешение мировой драмы. Со­средоточившись на провиденциальном смысле всемирной ис­тории, Чаадаев не утверждал, что он с необходимостью пред-

420

начертан. Христианство для него было не только нравственной системой, но вечной божественной силой в духовном мире, действующей универсально. В шестом-седьмом письмах Чаа­даев дал своеобразный прообраз идеи «осевого времени», кото­рая разработана в XX столетии К. Ясперсом. Как религиозный философ, он сводил участие народов во всемирной истории к движению человеческого разума, к связи духовных идей в пре­емстве поколений. В этом он усматривал «всеобщий закон че­ловечества». Прогресс в истории, согласно Чаадаеву, — это по­следовательная смена форм монотеизма: ветхозаветный Изра­иль — протохристианское учение Платона — католичество. От «осевого времени» весьма далеки застывшие формы «уклоне­ния» (Китай, Индия).

Созидание Царствия Божия на земле сообразно идеям дол­га, закона, правды и порядка — вот результат деятельности европейского сообщества, могучей поступью к началу XIX века идущего по пути установления совершенного строя. Но этот процесс, считал Чаадаев, прошел мимо нас. Провидение как будто не вмешивалось в наши дела, не занималось судьбой Рос­сии, предоставив нас всецело самим себе. И что же делали мы столь долгие века, «заблудшие в мире», живущие средь «плос­кого застоя» в самом ограниченном настоящем без прошедше­го? Русское прошлое, «печальная» история нашей юности, на­полненная «бесцветным и мрачным» существованием периодов «дикого варварства, грубого суеверия и иноземного владыче­ства», — это собирание земель в единое государство, его обо­рона.

Но история становления государства для Чаадаева не есть всемирная история. Знать историю означает найти «ключ» к пониманию народов, т. е. исследовать «общий дух, составляю­щий их сущность». Русский народ — «исключение среди наро­дов», считал Чаадаев, отмечая: «Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в человечество, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру». Если бы не факт отражения атак полчищ варваров, по­трясших мир, едва ли бы русская история выступила главой в книге всемирной истории. Во всем мире нас только-то и заме­чали едва ли не потому, что Россия раскинулась на безбреж­ных пространствах между Востоком и Западом, опираясь лок­тями на Германию и Китай. Но нет «в нас ничего лично нам

421

присущего, нет своего лица». Одно лишь слепое, поверхностное и бестолковое подражание другим народам.

Чаадаев первым в русской философии поставил проблему «Восток-Запад-Россия», впоследствии решаемую К. Н. Леонть-евым, Вл. Соловьевым, Н. А. Бердяевым и другими. Но поста­новка этой проблемы приобрела у него нигилистическую окрас­ку. Восток и Запад — не только географическое деление, здесь два принципа, соответствующие двум динамическим силам природы: «Сосредоточиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке; раскидываясь во­вне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствия­ми, развивается он на Западе».

Для Чаадаева русский народ вовсе не сочетает в себе духов­ных основ Востока (воображения) и Запада (разума), а потому «мы растем, но не созреваем», составляя «пробел» в порядке разумного существования человечества. Любопытно отметить, что автор «Философического письма» исток такого положения дел усматривал в том, что за нравственным учением в воспита­тельных целях мы обратились к «растленной Византии». Отсюда он делал такой вывод: «Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человечес­ких идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали дви­жению вперед человеческого разума...». С таким выводом не могли согласиться славянофилы.