Теория и практика

Усилия Коллингвуда были направлены не только на соеди­нение философии и истории, но и на сближение теории и прак­тики. Он исходил из того, что если удается изменить концеп­ции (теории, представления) человека о мире, в котором он живет, то это вызывает изменение и его отношения к этому миру. А это значит, что изменяются способы его действий. Это во-первых. Во-вторых, теория и практика связаны между собой отношениями тесной и взаимной зависимости: мысль зависит от того, что мыслящий узнал из опыта своей деятельности, а действия его зависят от того, что он думает о себе и о мире.

В этой связи Коллингвуд высоко ценит Маркса, философия которого ставила практическую проблему, а ее задачей было сделать мир лучше. Вот почему, по словам британского мыс­лителя, философия не должна быть «научной игрушкой», при­званной забавлять профессиональных мыслителей, безопасно укрывшихся за воротами своих колледжей.

§ 2. О. Шпенглер

Шпенглер Освальд (1880—1936) — родился в Бланкенбур-ге, в семье почтового служащего. В 1899 г., по окончании гим­назии Франке, славившейся изучением древних языков, он по­ступает в Галльский университет, где изучает математику и ес­тественные науки. С 1901 г. Шпенглер обучается в Мюнхене и Берлине, а в 1904 г. защищает докторскую диссертацию на тему «Основная метафизическая идея гераклитовской философии».

1908—1911 — годы службы в реальной гимназии в Гамбур­ге. Полученное в 1910 г. небольшое наследство позволяет Шпен-глеру реализовать давнишнюю мечту и стать свободным писа­телем. С этого момента он серьезно занимается своим фунда­ментальным трудом «Закат Европы», первый том которого вы­ходит в свет в 1918 г., а второй — в 1922 г. Огромный успех книги приносит Шпенглеру необычайную популярность. Он

360

избирается в президиум Архива Ницше, выступает с доклада­ми на остро политические сюжеты, вынашивает планы немец­кой Директории. Несмотря на годы усиленной и плодотворной работы, философ впадает в немилость. После публикации кни­ги «Годы решения» на него начинаются нападки национал-со­циалистов, и даже имя его запрещается упоминать в печати.

Шпенглер умер в мае 1936 г., оставив после себя книги, заставившие задуматься не одно поколение. Это упоминавший­ся уже труд «Закат Европы», метафизическое исследование «Первовопросы», книга «Человек и техника», сборник статей «Политические сочинения» и др.

Появление столь необычного для европейской историогра­фической и историософской науки исследования как «Закат Европы» сделало имя его автора почти нарицательным. О Шпен-глере заговорили как о пророке, вещающем день и час траги­ческого, но неминуемого конца европейской культуры. Несмот­ря на то, что западная мысль уже давно доросла до сакральной истины, что все рожденное достойно смерти, в философии ис­тории царила линейная модель исторического развития, кото­рая Шпенглеру представлялась подобием «ленточного червя, неустанно откладывающего эпоху за эпохой».

Культурологическая концепция немецкого философа зиж­дется на глубоком убеждении в том, что «безрадостную карти­ну линеарной истории» можно поддерживать только «закрывая глаза на подавляющую груду фактов». Настоящая история есть грандиозный «спектакль множества мощных культур», каждая из которых имеет собственные форму и идею, страсти, жизнь, воления, чувствования, смерть.

В самом деле, пишет Шпенглер, до сих пор история пред­ставляла собою свод иллюстраций, в массе которых тонула целостная картина исторического бытия. Собственно говоря, истории не было, была историческая «природа» — свод знания, аналогичного любой естественной науке. При этом всегда за­тушевывался очевидный факт, о котором никто не потрудился задуматься: прикладные и точные науки не озабочены буду­щим, — они всегда имеют дело с готовыми пространственно обозримыми формами, не вдаваясь в смысл и символическое значение того или иного явления. Естествознание занято про­тягиванием каузальных нитей, применимых только к Природе (первый космос), в которой господствуют закон и необходи-

361

мость, История же (второй космос) есть царство становления, полное случайности и уникальности.

Мир-как-природа и мир-как-история существуют в непере­секающихся плоскостях и требуют разной ментальности. К первому космосу применимы идеи «протяженности», «механи­ческого числа», «систематики», «закона», «истины», второй кос­мос постижим только как тотальное становление, адекватно передаваемое понятиями «органическое», «символ», «картина», «гештальт», «факты». Таким образом, история не утверждает­ся (соответственно, отвергается) как доказуемое положение, а переживается сообразно творческой силе и образному мышле­нию каждым индивидуально.

Шпенглер всегда некатегоричен в своих концептуальных положениях, полагая, что истина не является целью и смыс­лом исторического. Его осторожность в решении самых глу­боких метафизических вопросов выражается прежде всего в том, что он не доводит поднимаемые онтологические пробле­мы последнего основания исторических процессов до высот развитой философской системы. То, что «плетет нити в глу­бине» свершающегося, по мнению немецкого историка, может быть названо и Провидением и волей Божьей, — не название определяет суть. Важно прочувствовать идею предназначения, Судьбы как истинного «пространства» культуры, ибо дело, считает он, не только в том, что представляют собою конк­ретные факты истории, а в том, что они означают и обознача­ют своим явлением.

Это положение символично для шпенглеровской культу­рологической концепции. Обозначенность (явленность) про­цесса значима в смысле потенции органических проявлений: либо событие культуры способно дать плоды, либо символи­зирует угасание. Культуры, по Шпенглеру, суть организмы... а всемирная история — их биография. И коль скоро мы это при­знаем, вполне логичен вывод о том, что эти организмы име­ют свое детство, свою юность, возмужалость и старость.

Целостность культурного организма Шпенглер обозначает понятием Душа. Культура умирает, когда эта душа осуществила уже полную сумму своих возможностей. Как только цель до­стигнута, — культура коченеет, надламьтается и становится ци­вилизацией.

Цивилизация (а в эту пору вступила Европа) — «неизбежная

362

судьба культуры», фаза увядания после полнокровного цветения. Эта фаза неизбежна для любого культурного организма, о чем свидетельствуют многочисленные исторические примеры. Не­мецкий философ предпринимает попытку сравнительного (мор­фологического) анализа восьми выделенных им культур (антич­ной, западной, индийской, вавилонской, китайской, арабской, египетской и мексиканской), прослеживая созвучность жизнен­ных ритмов. Каждая культура имеет определенную, со значи­мостью символа периодически возвращающуюся длительность. Эти длительности обозначены им как древность, культура и ци­вилизация. При более детальном исследовании, пишет Шпенг-лер, их можно обнаружить в духовных, политических эпохах, а также при обстоятельном знакомстве с искусством.

Шпенглер настаивает на том, что Душа каждой культуры есть Имя Собственное. Вся история — это мир собственных имен, мир уникальности. Мы можем ощутить «аполлоничес-кую душу» (античная), «фаустовскую» (западная), «дорическую (послемикенская), «отважную» (египетская), «магическую» (арабская). В этом и заключается «последняя великая задача западной философии», — задача проникновения в мирочувство-вание не только собственной, но и всех душ, выражением ко­торых в картине действительного выступают отдельные куль­туры.

Каков адекватный способ подобного обращения с живой исторической действительностью? Ни один естественнонаучный метод здесь не работает. Культурные лики (вызываемые нами картины памяти) воссоздаваемы только физиогномическим методом, единственным методом, передающим своеобразие органического. Шпенглер проводит демаркационную линию между двумя типами понимания мира, пренебрегая традици­онным делением дисциплин на естественные и гуманитарные. В общем и целом нас должна интересовать прежде всего мор­фология механического и морфология органического, все ос­тальное несущественно.

Примененный к истории физиогномический метод позво­ляет отказаться от пустых, бессодержательных схем, вроде тех, которыми до сих пор пользуются историки (Шпенглер приво­дит пример распространенной европоцентристской модели, по которой мир разбивается на три стадии: древний мир — сред­ние века — Новое время). Взамен мы получаем свежий взгляд

363

на существо социальных процессов: идея «общецивилизацион-ной судьбы», стягивающая все культуры к Европе, сменяется идеей судьбы индивидуальной (в равной мере и трагичной, и милостивой), а идея всемирного исторического пространства-времени — идеей времени и пространства локальных культур: