§ 5. Феноменология

Феноменология является одним из наиболее влиятельных философских учений XX века. В ходе своего существования и развития она не только создала целый спектр собственных ин­терпретаций, но и оказала мощное воздействие на многие на­правления современной мысли: экзистенциализм, герменевти­ку, понимающую социологию и другие. Феноменологический метод применяется в психологии, социологии, этике, эстети­ке, праве, онтологии, философии математики и естествознания. Основателем феноменологии по праву считается немецкий философ Э. Гуссерль, а к списку выдающихся феноменологов принадлежат такие имена как М. Хайдеггер, М. Шелер, М. Мер-ло-Понти, А. Шюц, П. Рикёр. Хотя феноменология возникла в начале века, она продолжает существовать, действует между­народное Феноменологическое общество, постоянно собираю­щее конференции и симпозиумы. Издаются серии: Гуссерлиа-на (издание работ Э. Гуссерля), Аналекта Гуссерлиана, Фено-менологика. Центры феноменологических исследований распо­ложены в Страсбурге, Кельне, швейцарском Фрибуре.

Начало активного творчества Эдмунда Гуссерля (1859— 1938) относят к началу XX века, когда в 1900—1901 году появ­ляется его работа «Логические исследования». В это время Гус­серля волнует вопрос об обосновании теоретического знания (математики, логики), и он считает, что именно философия должна стать «строгой наукой», которая окажется способна дать

315

обоснование всякому истинному, адекватному знанию. Для это­го надо обратиться внутрь сознания, к самому субъекту и именно там — в специфике сознания и его структуре — искать «послед­ние очевидности», то, что определяет для нас осмысленное видение эмпирических реалий. Таким образом, Гуссерль про­должает традицию декартовского априоризма. Он стремится создать «трансцендентальную феноменологию», при которой субъектность — это фундаментальное условие всякого позна­ния, а сознание, к которому обращен феноменолог, — особый регион бытия со своими связями и отношениями. Эти связи и отношения не сводимы к связям вещей и истин (они не кау­зальные, а смысловые), они определяют для нас облик мира и обладают надвременным постоянством.

Опасность для современной ему науки Гуссерль видит в релятивизме и скептицизме, которые и подвергает критике. Оба эти направления не признают объективности истин, присущих человеческому сознанию, они все сводят к текучести эмпирии и субъективизму. Релятивизм и скептицизм, распространив­шись в современном мире, приняли следующие формы: 1) на­турализм, который сводит связи идей к причинным связям ве­щей; 2) психологизм, который делает логику частью психоло­гии; 3) историцизм, полагающий, что всякая истина историч­на, относительна. Однако все это, с точки зрения Э. Гуссерля, — заблуждения человеческого разума

Настоящая истина — не выводима из фактов, не зависит от организации вида, которому принадлежит (она едина, воспри­нимают ли ее в суждениях люди или чудовища, ангелы или боги), абсолютна, вневременна, ее нельзя путать с актом ис­тинного суждения или с переживанием. Однако истина дается нам в особом переживании — в очевидности. Достоверные ис­тины, на которых покоится наука, Даны нам с очевидностью: непосредственно, ясно и отчетливо. Но такую полную очевид­ность никогда не может дать эмпирическое созерцание внеш­него мира, она возникает только при обращении к сознанию, где то, что мыслится, полностью совпадает с тем, что есть. Та­кая очевидность противоположна сомнению, она — уверенность. Но как достигнуть очевидности, как достичь структур чистого сознания, связанных с вечными истинами?

Гуссерль предлагает философу покинуть «естественную установку сознания», при которой мы обращены к эмпиричес-

316

кому внешнему миру, совершить «феноменологическую ре­дукцию» (эпохе). Фактически, речь идет о том, что мы ста­нем воздерживаться от любых суждений сначала о мире, а по­том и о самих себе как конкретных чувственных существах и перенесем все свое внимание на «мир сознания». Эпохе — не­кая духовная аскеза, насилие над обычным мировосприятием, «поворот очей внутрь». Именно поэтому оно подобно религи­озному обращению: обычные суждения и чувства, отношения, расположенные в пространстве и времени, даже собственное «я» «заключается в скобки» — не рассматривается. Зато «оста­ток», на который направлено внимание феноменолога, содер­жит мир как чистый феномен сознания и трансцендентальную субъективность (чистое безличное Я, лишенное всякой инди­видуализации). Здесь уже нет многочисленных ментальных конструкций, при помощи которых люди пытаются понимать мир, навязывая ему свои изменчивые мнения. Мы отверну­лись от них. Именно теперь, считает Гуссерль, нам откроют­ся «сами вещи» — структуры чистого сознания, определяющие истинное знание.

Что же находим мы внутри после совершения эпохе, уст­раняющего эмпирию? Прежде всего, показывает Гуссерль, мы обнаруживаем, что сознание всегда активно, направлено на «внутренний предмет»: суждение — всегда суждение о чем-то, восприятие — восприятие чего-то. Здесь — совпадение чистой предметности и чистой субъективности. Сознание и полагает свой предмет, и относится к нему. Это свойство сознания Гус­серль называл ттенциональностъю. Поскольку сознание отно­сится определенным образом к полагаемому предмету, оно создает смысл (значение). Смысл есть отношение, поэтому он не равен ни самому предмету, ни образу или чувству, ни логи­ческой структуре высказывания. Мир чистого сознания — это мир смыслов.

Феномены — единства идеального предмета и смысла, су­ществующие в «чистом сознании». Они отличаются от «явлений» тем, что за явлениями есть еще «сущность», а за феноменами — нет, они «сами себя через себя показывают», сами себя исчерпы­вают, они — очевидны. Гуссерля не интересует языковая оболочка феноменов (он с радостью подверг бы редукции язык, но сде­лать это невозможно), его волнует то, где коренятся смыслы, какова структура их образования, как они полагаются.

317

Сознание — это поток феноменов, который преддан нам до всякой рефлексии и выступает как целостность. Феномены — элементы потока переживаний и тоже целостности. Они не могут быть восприняты путем абстрагирования, выведения об­щего из индивидуального. Поэтому соотнестись с феноменами можно только путем идеации — особого рода усмотрения сущ­ности, интуитивного категориального созерцания. Усмотрение феноменов — это извлечение их из потока сознания. Однако, извлекать можно по-разному. Существует много различных видов направленности сознания на один и тот же идеальный предмет (воспоминание, фантазирование, ожидание и т. д.). Гуссерль, обращаясь к структуре интенциональной деятельно­сти, берет в качестве универсального ведущего свойства созна­ния восприятие.

В структуре интенциональности он выделяет предметный момент — ноэму («что» сознания) и момент направленности сознания на объект — ноэзис («как» сознания). К ноэме отно­сятся чувственные данные, предметное «нечто» и предметный смысл, который не равен самому предмету (так дерево, суще­ствующее в моем сознании, не есть само дерево!). Ноэма как целостность существует благодаря синтезирующей деятельно­сти сознания. «Синтез идентификации» позволяет нам видеть целое, а не отдельные ракурсы. Ноэзис — это способы полагания идеального предмета (следует подчеркнуть, что для Гуссерля вопрос о реальном существовании полагаемого предмета вооб­ще не стоит). Форм и способов много: это воспоминания и меч­ты, предвосхищения и желания, представления и оценки. Очень важно то, что смешивать акты нельзя. Если мы подменяем на­личный акт полагания другим, то истинное положение дел ус­кользает от нас. Проблемы ноэзиса особенно занимали и вол­новали Гуссерля.

Единство ноэмы и ноэзиса также осуществляется благода­ря синтезам сознания.

Итак, идя путем созерцания, мы открываем деятельную сущность сознания: сознание конституирует смыслы, которые мы придаем действительности. Поскольку смысл — отношение, а не вещь, то его и нельзя передать как вещь. Каждый человек сам и только сам может придать смысл тому, что происходит. Существует как бы запрет на получение смысла извне.

Усмотрение феноменов позволяет нам избавиться от на-

318

туралистических иллюзий и от навязанных извне интерпрета­ций, от конструкций «мнения». Кроме того, феномены не под­чинены причинным связям, их связи — смысловые. Это го­ворит, во-первых, о том, что сознание — это сфера свободы, сфера «иначе-действия», непредсказуемая заранее, и во-вто­рых, это означает, что сознание мы можем только описывать. Метод феноменологии — дескриптивный метод, метод опи­сания. Сознание — «Гераклитов огонь», оно не укладывается в жесткие понятийные формы, отсюда — огромная важность выбора языка, способного передать в описании все переливы живого сознания.

В последующий период (20-е — 30-е гг.) Гуссерля занима­ют проблемы соотношения суверенной субъективности и мира, солипсизма и релятивизма, вопрос об объективности знания. Размышлениям на эти темы посвящены работы «Опыт и суж­дение», «Парижские доклады», «Картезианские размышления» и др.

Именно в 20-е годы Гуссерль осознает фундаментальное противоречие своей концепции: с одной стороны, мир для него — продукт развертывания субъективности, приписываю­щей всему смыслы, и через эту субъективность нигде невоз­можно перешагнуть; с другой стороны, люди способны каким-то образом понимать друг друга, а даже очищенный поток со­знания заключает в себе инородное: мир, социально-историчес­кие и культурные элементы. Поэтому возникают задачи уясне­ния следующих вопросов:

1. Как конституируется для нас целостность мира?

2. Как создается целостность самого сознания, если оно — поток?

3. Как возможно существование «объективного мира», где мы взаимодействуем с Другими — носителями иных смыслов?

1. «Мир как целое», показывает Гуссерль, не является для сознания непосредственной данностью, это — позднейшее реф­лективное культурное образование. В отдельных позна­вательных актах нам даны лишь отдельные предметы. То, что дается в восприятии, выступает как «вырезка» из мира, очевид­ностью сопровождается переживание фрагмента. Однако от­дельному осознаваемому предмету сопутствует мир как гори­зонт. Горизонт может быть внутренним — это ближайший слой мира, проникающий в сознание вместе с предметом, и вне-

319

шним — все потенциальное многообразие действительности. Горизонты связаны друг с другом, за одним — простираются другие, поэтому можно говорить о таком свойстве сознания, как «горизонтность».

«Горизонтность» свойственна всякому конкретному предме­ту. Мы никогда не видим вещь целиком, у нее всегда есть не­видимая в данный момент для нас сторона, которую необходи­мо дорисовать в воображении. Таким образом горизонт связан с фантазией, с варьированием того, что не очевидно. При этом актуальный опыт всегда подсказывает нам, как следует искать, что именно можно открыть в горизонте. Процесс дорисовки вос­принимаемого предмета до целостности Гуссерль называет аппрезентацией.

2. Но как возможна целостность сознания — потока, кон­ституирующего мир? Как возможна целостность самости? Гус­серль выделяет несколько фундаментальных моментов, кото­рые дают объяснение единства Трансцендентального Эго — того, что остается в результате проведенной редукции:

а) трансцендентальное Эго самоидентично за счет единства очевидности «я есть»;

б) его целостность реализуется через единство психофизи­ческого «я»;

в) единство создается также телом человека, которое явля­ется основой единства чувственности и неосознанного опыта;

г) но самый важный момент, создающий единство само­сти — это единство смысла, создаваемое благодаря темпораль­ной (временной) структуре интенциональности. Трансценден­тальное Эго едино во времени за счет пассивного темпорально­го синтеза. Пассивность синтеза означает в данном случае, что для возникновения темпорального единства не нужно активное самосознание, актуальность «я». Еще в лекциях 1905 года Гус­серль исследовал структуры сознания, обеспечивающие воспри­ятие времени. Тогда он установил, что целостность во време­ни, к примеру, мелодии есть постоянная смена одних «теперь» другими «теперь» при удержании предыдущего звука. Опера­цию удержания Гуссерль назвал ретенцией. При схватывании целостности мелодии создается континуум ретенций (без это­го мелодия распадалась бы на несвязанные отдельные элемен­ты). Ретенция — первичная память. Симметрично ей существует протекция — открытость сознания, готовность воспринимать.

320

Структура «ретенция-протенция» — один из моментов, созда­ющих темпоральное единство самости. Она дополняется обыч­ной памятью. Впрочем, память тоже содержит описанную струк­туру удержания — мы можем припоминать прошлое, восста­навливая его фаза за фазой, как бы заново переживая во време­ни. Само воспоминание возникает пассивно и спонтанно. Про­шлое превращается в актуальный поток сознания, который вос­принимается непосредственно.

3. Проблема объективного мира встает для Гуссерля как проблема Другого Я и интерсубъективности. Другой — самое чуждое, что только может быть, ибо он создает свой «смысло­вой мир», и тем не менее, мы находим его среди данностей нашего сознания и воспринимаем как трансцендентального субъекта, а не как объект. Для него и для меня мир оказывает­ся един. Как это происходит?

Вопрос оказывается столь сложен потому, что другой смыс-лообразующий субъект никогда не дан нам непосредственно. Мы не имеем доступа к его сознанию, не знаем тех смыслов, которые продуцируются им. Чтобы выяснить, каким образом Другой дан нам именно как Другой, а не как объект, Гуссерль вновь использует понятие аппрезентации — дорисовки до це­лостности. Прежде всего мы воспринимаем живое тело Друго­го, аналогичное нашему, а затем спонтанно «дорисовываем» психологию Другого, полагая, что она «такая же, как моя». Этот процесс назъвается у Гуссерля аналогизирующая аппрезен-тация и опирается на свойство горизонтности. В основе анало-гизирующей аппрезентации лежит пассивный ассоциативный синтез, тот, который определяет темпоральное единство я. В ассоциации возникает смысловая пара: если мое живое тело оду­шевлено и смыслообразует, то другое такое же живое тело тоже продуцирует смыслы. Возникает «единство схожести», благо­даря которому, мы понимаем Другого как Другого, а не как бес­смысленный предмет.

Возможность понимания Другого как наделенного сознани­ем субъекта, возможность представлять его конкретные смыс­лы создается за счет изменчивости нашего опыта. Если бы наш опыт не изменялся, мы не могли бы никого понимать, кроме самих себя. Именно изменчивость опыта позволяет нам мыс­ленно перенестись из точки «здесь» в «точку там», в центр чу­жой самости, как бы оказаться в положении Другого. Бытие и

11. История философии 321

сознание Другого — это мое собственное бытие и сознание в модусе «Если бы...». Таким образом, по Гуссерлю, чужой внут­ренний мир никогда для нас не доступен и понимается лишь по аналогии с самим собой. Поэтому воспроизведение предпо­лагаемого сознания Другого всегда неаутентично, неточно, про­блематично. Оно опосредовано «мной-сегодняшним».

Все процессы аналогии, ассоциации, понимания Другого происходят исключительно в моем собственном сознании. По­чему же это внутреннее воспринимается как внешнее, как объек­тивное? На этот вопрос Гуссерль отвечает, что интерсубъектив­ность — восприятие Другого как объективного — укоренена в более глубоких слоях сознания, нежели рефлексия, а именно — в сфере пассивного синтеза. Дорефлексивное Трансценденталь­ное Эго содержит такие переживания, в которых Я предполага­ет Ты. То есть, существует изначальная возможность для со­пряжения смыслов. Высшие слои интерсубъективности растут из низших.

В последний период жизни и творчества Э. Гуссерль обра­щается к теме кризиса европейской культуры, остро ставшей в 30-е годы. Возобладавший в Германии фашизм обратил вни­мание многих авторов на проблему духовного кризиса, а Гус­серлю, который подвергся гонениям со стороны фашизма, этот сюжет был лично близок. В 1935 году в Вене он читает доклад «Кризис европейского человечества и философия».

Гуссерль считает, что кризис европейского человечества связан с кризисом европейских наук. Упадок коренится в при­ключениях духа. Чтобы понять это, нужно раскрыть телеоло­гический смысл европейского человечества — то есть выяснить внутреннюю духовную цель европейской истории. При этом Европа трактуется Гуссерлем не как географическое, а как ду­ховное понятие.

Духовная цель Европы, ведущая ее к идеальному образу жизни — бесконечная идея. Бесконечная идея рождается в Древ­ней Греции, в ее философии, и Гуссерль считает, что ни в од­ной стране мира — ни в Индии, ни в Китае не было аналога. Философия Древней Греции открывает идею как духовное бы­тие, в корне отличное от эмпирических вещей, вечное, неиз­менное. Продукты науки надвременны, они не портятся и об­ладают непреходящей истинностью. Концепция идеи создает чисто теоретическую установку сознания, когда по отношению

322

к практике производится «волевое эпохе». Философия создает новый, не существовавший ранее вид «практики» — критику культуры, человеческих ценностей и целей, чтобы силой уни­версального разума привести человечество к нормам истины во всех сферах жизни.

Однако, на путях истории европейский разум заблудился, слишком увлекшись внешним миром вещей, физических от­ношений, словом, объективностью. Он сделал это дважды. Первый раз — уже в Древней Греции, но великие философы — Сократ, Платон — воспрепятствовали развитию натурализма и объективизма. Второй раз разум заблудился в Новое время, пре­давшись изучению «объективной природы». Новое естествозна­ние оказалось могильщиком философского разума. Галилей математизировал науку, превратил ее из сакральной дисципли­ны в технику счета, и из естествознания исчез всякий смысл того, что оно исследует. Дух оказался сведен к математизиро­ванной физике, которая игнорирует качества вещей и их смыс­лы! Современная наука теряет всякую связь с человеческой жизнью, с субъектом, а ведь именно в сознании субъекта коре­нится и сам «объективизм» как принцип познания. Кризис ев­ропейской культуры вытекает из этой утраты субъекта, из того, что наука занята только внешним, не понимая того, насколько «внешнее» зависит от «внутреннего». Попытка относиться к субъекту естественнонаучно не может увенчаться успехом. «Объективной науки» о духе быть не может! Дух самодостато­чен и независим, к нему нельзя применять эмпирических ме­рок, поистине научно он может изучаться только как самодос­таточный и независимый. Поэтому разум должен от наивной обращенности во-вне вернуться к самому себе. Надо начинать от собственного Я, понятого как производитель всех смыслов и значений. У европейского кризиса, считает Гуссерль, два выхода: либо ненависть к духу и варварство, либо возрожде­ние в духе философии.

В творчестве позднего Гуссерля появляется еще одна тема, получившая впоследствии широкий резонанс в философии XX века. Это тема «жизненного мира». Если в ранних работах Гуссерля волнует исключительно область теории, логика и математика, то теперь он открывает сферу повседневности, единственно-реальный, опытно воспринимаемый мир, в цент­ре которого находится сам субъект. Все здесь сопряжено с их-

11* 323

тересами субъекта, а теоретизировать можно только находясь «внутри него». Именно здесь коренятся смыслы, которыми потом занимается теория. Жизненный мир предан нам, он пе­реживается как целое и имеет множество открытых горизон­тов. Всякая очевидность восходит к очевидности жизненного мира.